ГЛАВА l8

ГЛАВА l8

С тех пор как Джон и Йоко уехали в Америку, я слабо представляла себе, каким образом Джулиан сможет видеться с отцом, и мне оставалось лишь жить дальше и надеяться, что со временем найдется выход из этого тупика. Если бы Джон позвонил или написал мне, что хочет встретиться с Джулианом, я была бы только рада. Я даже мысленно умоляла его об этом. Но между 1971–м и 1974 годами в наш адрес не было сказано ни единого слова. Правда, ко дню рождения и на Рождество Джулиану регулярно приходили подарки, присланные лондонским офисом Джона, однако там не было ни записки, ни открытки с личными поздравлениями. Джулиану, наверное, казалось, что его папа куда — нибудь улетел с этой планеты. Ему было восемь лет, когда они последний раз виделись. После этого о передвижениях и планах своего отца сын узнавал только из газетных вырезок.

Джон тогда бился с американскими властями за право получить вид на жительство в Штатах. Предъявленные ему ранее обвинения в хранении наркотиков были серьезным препятствием для предоставления ему желанной «зеленой карты». Я говорила Джулиану, что папа не может уехать из Америки, пока не получит разрешения жить там, но это мало что ему объясняло. «Если папа не может приехать ко мне, тогда почему я не могу приехать к нему?» — спрашивал он меня. Что я могла на это ответить? «Думаю, он сейчас очень занят всем этим. Как только освободится, он обязательно с нами свяжется». Но время шло, все оставалось по — прежнему, и Джулиан начал делать свои собственные выводы. «Папа все время говорит людям, чтобы они любили друг друга, — сказал он мне однажды. — Тогда почему же он не любит меня?»

В глубине души я не могла с этим не согласиться. Я проклинала Джона за то, что он заставляет ребенка страдать, но делала все, чтобы убедить Джулиана, что папа его любит.

Джулиан был не единственным живым существом, которое напоминало Джону о прошлом. И он, похоже, намеревался разорвать все связи с родственниками и друзьями в Англии. Если он и связывался со своими сестрами, тетушками и друзьями, с которыми поддерживал постоянные отношения в эпоху «Битлз», то крайне редко.

Мне было особенно трудно видеть, что Джон не обращает внимания на родного сына и в то же время прилагает неимоверные усилия, стараясь помочь Йоко найти ее дочь. В декабре 1971–го они с Йоко узнали, что Тони и Киоко находятся в Техасе, тут же полетели туда, и Тони продержали в тюрьме пять дней за то, что он не давал матери видеться с дочерью. Затем Тони вновь бросился в бега, и на этот раз Джону и Йоко так и не удалось напасть на их след. Они ездили по улицам, давали объявления в газеты с призывами сообщить о своем местонахождении, но Тони и Киоко бес — следно исчезли. Мне было жаль Йоко, но в то же время я не исключала, что Джон мог заключить с ней странное соглашение, типа «я не буду видеться со своим ребенком, пока мы не отыщем твоего». Как бы кощунственно это ни звучало, я не видела другого объяснения тому, что Джон столь упорно игнорировал Джулиана. На одном из поздних дисков «Битлз», известном как «Белый альбом» (White Album), была колыбельная песенка, которую Джон посвятил Джулиану. Альбом вышел незадолго до нашего развода, я слышала песню, когда Джон сочинял ее, и она мне очень понравилась. Меня расстроило, что Джон не исполнил ее сам, а отдал Ринго. Довольно долгое время после развода я ее не слушала и сыну не заводила. Но потом все — таки дала ее послушать Джулиану и в надежде, что это хоть как — то его утешит, объяснила, что папа написал эту песню специально для него.

Вскоре после того как Джон покинул Англию, мы тоже переехали в другой дом. Непрестанные вечеринки Роберто и растущие долги, которые нужно было оплачивать, привели к тому, что мне пришлось урезать свои расходы, чтобы хватило денег на воспитание Джулиана до его совершеннолетия. Убеждать Роберто прекратить посещать рестораны и ночные клубы оказалось занятием бесполезным, поэтому я продала дом в Кенсингтоне, и мы переехали в Уимблдон. Джулиану предстояло опять сменить школу, но я надеялась, что это компенсируется достатком и более стабильной семейной жизнью.

Я стала обычной мамой, отводящей ребенка в школу, посещающей местный супермаркет, и меня это вполне устраивало. Теперешняя моя жизнь нисколько не походила на прежнюю, подле Джона, однако я и не пыталась вернуться к ней, предпочитая снова оказаться среди обычных людей. Большинство из тех, с кем я общалась, понятия не имели, кто я. С Джоном, даже на публике, я всегда находилась на заднем плане, поэтому без него меня никто не узнавал. Да и кто мог подумать, что в очереди в кассу супермаркета он встретит жену экс — битла? Если мне кто — то и говорил, что мое лицо кажется ему знакомым, я улыбалась и изображала удивление. Обычно это срабатывало: любопытствующий извинялся и уходил.

Конечно, у меня все еще оставались друзья среди знаменитостей, мы с Роберто часто проводили с ними восхитительные вечера, однако я старалась держать этот мир на расстоянии от своей будничной жизни. Даже родители одноклассников Джулиана, заходившие с детишками на чай, редко интересовались, кто мы и откуда.

Перед самым Рождеством 1972–го, спустя год или чуть больше после нашего переезда, умерла от цирроза печени тетя Джона, Хэрри. Ей было всего пятьдесят шесть. Она никогда не пила, поэтому это было особенно неожиданно и печально. Мы с мамой поехали в Ливерпуль на похороны. Было очень приятно вновь увидеться со всеми родственниками Джона. Джулия, которой уже исполнился двадцать один год, пришла с мужем и маленькими детьми — мальчиком и девочкой. Джекки стала парикмахером, а Дэвид, сын Хэрри, привел свою жену, которая ждала второго ребенка. Старшая сестра, Лейла, работала врачом — консультантом, и у нее было трое детей. Тетушка Мими тоже присутствовала, ей уже исполнилось семьдесят, но, к моему удивлению, у нее не было ни единого седого волоса. Едва закончилась служба, она набросилась на меня: «Чем ты думала, глупая, когда развелась и дала ему уйти к этой женщине?» Я заметила, что меня никто не спрашивал. Но Мими мой ответ не устроил: «Ты должна была остановить его. А теперь смотри, каким идиотом он себя выставляет!» Мне стало смешно. Столько лет она от меня нос воротила, а теперь, видите ли, недовольна, что я не удержала мужа. То, что тетушка Джона осталась прежней, все такой же вспыльчивой и несдержанной, в какой — то мере даже успокоило меня. Я пообещала ей, что мы с Джулианом приедем к ней в Пул погостить, и, несколько смягчившись, она отошла от меня в поисках очередного объекта для словесных баталий.

Позже Джулия рассказала мне, что, когда Мими встретилась с Джоном и Йоко после выхода в свет их альбома Two Virgins, она спросила: «Слушайте, почему вы не могли найти кого — нибудь посимпатичнее, если уж вам обязательно нужен был кто — то голый на обложке?» Прямо и без обиняков, как всегда.

Это была моя первая поездка в Ливерпуль за много лет, и я подумала тогда: как же мне его не хватает! Я пообещала себе, что, если появится такая возможность, я обязательно вернусь туда. В Уимблдоне было хорошо, но там я никого не знала, а жить с Роберто становилось все труднее. Его ресторанные загулы не прекратились, кроме того, он открыл счет в компании, занимавшейся пассажирскими перевозками, и каждый вечер мотался на такси в Вест — Энд и обратно, добавляя нам счетов. Он все еще управлял отцовским рестораном, Da Bassano, но каждый день туда набивались друзья и знакомые, которые ели — пили и ничего при этом не платили. Ему хотелось, чтобы все вокруг его любили, и его популярность финансовым бременем ложилась на наши плечи.

Роберто вообще был донельзя избалован родителями и никогда не сталкивался с суровыми буднями жизни. Он относился ко всему легко, весело и играючи, и наконец я поняла, что с меня хватит, больше не могу. Мне было не до праздников, когда в конце каждого месяца я подсчитывала наши долги и не могла заснуть. Просить, умолять и требовать — все это не приносило никакого результата. Он давал обещания, которые не выполнялись, клялся в любви, дарил цветы, смотрел на меня невинными щенячьими глазами, пока я волей — неволей не рассмеюсь..

К 1973 году я понимала, что наш брак обречен. Единственное, почему я не ушла раньше, это Джулиан. Я не могла лишить его столь значимого для него человека. Роберто так много сделал, чтобы заполнить вакуум, образовавшийся после ухода Джона. Но другого выхода я не видела. Я не могла больше жить с человеком, который не намерен взрослеть, работать и разделять со мной обязанности. С тяжелым сердцем я сказала Роберто, что хочу развестись.

Втроем мы долго лили слезы, и мне пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы довести дело до конца. Утешало меня лишь то, что Роберто, несмотря на глубокую обиду, никогда не оставлял Джулиана. Как ни странно это для отчима, да еще после столь недолгого брака, Роберто постоянно поддерживал с нами связь и регулярно приглашал Джулиана в Италию, где несколько лет спустя, по иронии судьбы, он стал довольно богатым человеком.

Они с Джулианом оставались добрыми друзьями вплоть до смерти Роберто от сердечного приступа двадцать лет спустя. Он оставил посмертное письмо, из которого следовало, что на имя Джулиана в швейцарском банке открыт счет на 100 тысяч фунтов. После расследования, проведенного банком, выяснилось, что никакого счета нет. Во всяком случае, так утверждал представитель банка. Мы так и не добрались до сути этой таинственной истории, но в 1998 году свой диск Photograph Smile Джулиан посвятил памяти Роберто, любимого отчима, который был для него отцом в гораздо большей степени, чем Джон.

В 1974 году, после развода с Роберто, мы с Джулианом переселились на север. Я приобрела загородный домик в поселке Меолс, округ Уиррал, недалеко от Хойлейка. Было здорово оказаться снова дома. Мы жили в какой — то паре километров по шоссе от мамы, и можно было видеться когда угодно. Я записала Джулиана в Кингсмидскую школу, рядом с домом. Это была уже пятая школа в его неполные одиннадцать, и, конечно, Джулиану было нелегко, но школа ему понравилась. Он сразу же сошелся с Джастином Клейтоном, с которым дружит и по сей день.

Наш домик был совершенно обычным, и я понимала, что это лишь временное пристанище, необходимое, чтобы перевести дух после двух неудачных браков и решить, чего я хочу от будущего. Я скучала по Роберто и иногда спрашивала себя, правильно ли я поступила. Джулиану его тоже не хватало. Как же так? Как получилось, что оба мои замужества потерпели крах? И это при том что мужчины мне достались совершенно разные, не имевшие ничего общего между собой, — разве что и тот и другой вытянули из меня все нервы. С восемнадцати лет я впервые в жизни была одна и чувствовала, что схожу с ума от одиночества. Но опускать руки я не имела права: мне нужно было заботиться о сыне.

Возможно, из — за всего, что ему пришлось пережить, Джулиан выглядел старше своего возраста и порой бывал слишком серьезным. В его лице мне чудилось что — то средневековое, напоминающее барельефы на древних надгробиях. Как будто он уже жил когда — то на этой земле, и не раз, — такая недетская мудрость светилась в его взгляде. Джулиан заботился обо мне не меньше, чем я о нем. Он умел внимательно выслушать, успокоить, старался, как мог, оградить меня от переживаний. Мы были близки по — особому, как бывают близки только мать — одиночка и ее единственный ребенок.

Потихоньку приходя в себя после второго замужества, я с удивлением прочитала в газетах, что в жизни Джона тоже произошли большие перемены: они с Йоко разошлись. Похоже, это произошло по обоюдному согласию; они решили пожить врозь какое — то время, и в конце 1973–го Джон переехал в Лос — Анджелес со своей молодой помощницей — китаянкой Мэй Пэнг.

Что это могло значить для Джулиана? Захочет ли теперь Джон выйти на связь со мной, чтобы повидать сына? Я раздумывала, что мне теперь делать: позвонить ему самой или просто сидеть и ждать, что будет дальше. На тот момент я решила, что не буду торопиться и подожду.

С Джоном, судя по всему, творилось что — то странное. За последнее время его имя несколько раз мелькало в заголовках статей, в которых описывались его пьяные похождения. При этом он был полон творческих сил, как, пожалуй, никогда: он работал над альбомом своих любимых песен других авторов, для чего пригласил к сотрудничеству давних друзей, в том числе Ринго и певца Гарри Нильсона. Я очень надеялась, что это станет началом нового, более светлого периода в его жизни, где, быть может, найдется место и Джулиану. Но вот звонить ему первой или он сам позвонит?..

Решение пришло само собой, когда я поехала по работе в Лондон, летом 1974 года. Мне всегда нравилось оформление интерьеров, и, когда один знакомый предложил мне работу в этой области, я, недолго думая, согласилась. Вечером, после деловой встречи, я заселилась в гостиницу и вскоре поняла, что здесь обосновались местные проститутки. Разодетые в пух и прах девицы и какие — то подозрительные типы — сутенеры, наверное — беспрестанно шныряли туда — сюда. Мне стало немного не по себе, захотелось с кем — нибудь пообщаться. Открыв записную книжку, я позвонила своей подруге, но меня случайно подключили к чужому разговору, и через несколько секунд, к своему огромному удивлению, я узнала в трубке голос Патти Харрисон. Мы были страшно рады слышать друг друга, и Патти пригласила меня поужинать.

Они с Джорджем уже успели расстаться, но мы с удовольствием обменялись последними новостями, а затем она представила меня своим друзьям, один из которых был продюсером фирмы грамзаписи. Он как раз собирался плыть в Нью — Йорк на трансатлантическом лайнере «Франс» вместе с Элтоном Джоном, который тогда был самой успешной поп — звездой в мире и собирался дать в Штатах серию концертов. Я сказала, что очень хочу, чтобы Джон и Джулиан наконец — то увиделись, и он вдруг предложил: «Так поехали с нами!» Я несколько опешила, но тут же поняла, что это вполне разумно. Тут в разговор включилась Патти, сказав, что ее сестра Дженни, которую я не видела шесть лет, с той самой злополучной поездки в Грецию, живет под Нью — Йорком и с удовольствием приютит меня, пока Джулиан и Джон будут вместе.

На следующий день я позвонила Питеру Брауну, взяла у него телефон Джона и позвонила. Он был несколько удивлен, но уж никак не меньше моего, после того как я с первой же попытки смогла с ним связаться после стольких лет молчания. Разговор не клеился, к светской беседе мы оба не были расположены, поэтому я сразу перешла к делу и сказала, что хочу привезти к нему Джулиана. Джон обрадовался, судя по голосу, и согласился. Я объяснила, что у меня нет денег, и он ответил, что оплатит нам два билета в каюте первого класса. Я была поражена.

Через несколько дней мы отплыли из Саутгемптона на борту трансатлантического лайнера. «Франс» был прекрасным, добрым старым судном. Это был его последний рейс, после которого его должны были списать. Мы с Джулианом делили одну каюту на двоих и в первый вечер сидели одни за большим обеденным столом. Группа Элтона располагалась неподалеку, и мы быстро разговорились с его барабанщиком по имени Рэй Купер, который плыл вместе со своей женой. Когда Элтон, очень друживший с Джоном, узнал, кто мы, он пригласил нас в свою огромную каюту и с гордостью продемонстрировал нам дорожный кофр, предназначенный для транспортировки нескольких сотен пар его знаменитых очков. Он был само очарование, и я напомнила ему, как мы случайно встретились в аэропорту Хитроу, где он дал Джулиану автограф.

Джулиан с нетерпением ждал встречи с отцом и очень нервничал. В свои одиннадцать лет он отличался умом и обаянием, но был очень застенчив, и я надеялась, что Джон будет им гордиться. После трех лет разлуки им предстояло заново узнавать друг друга, и мне оставалось лишь молить бога, чтобы они поладили и ничто этому не помешало.

Рэй Купер и его жена были к нам очень добры. Они внимательно слушали меня, когда я делилась своими сомнениями и опасениями по поводу предстоящей встречи с Джоном. На прощание Рэй сказал: «Если понадобится помощь, звоните в любое время». Это предложение пришлось очень кстати после смерти Джона, когда Джулиан отчаянно нуждался в помощи и поддержке.

Когда наш корабль причалил к пристани, Джон и Мэй уже ждали нас внизу. Видеть его вновь было чудесно и вместе с тем мучительно. Он выглядел ужасно бледным и худым и заметно нервничал. Неловко чмокнув меня в щеку, он сгреб Джулиана в объятия. Затем представил нас Мэй, милой, но немного растерянной двадцатитрехлетней девушке.

Нас проводили к лимузину, где Джулиана посадили между Джоном и Мэй, а я села на сиденье за ними. Джон говорил только с Джулианом, я же всю дорогу смущенно молчала. Я была рада, что остановлюсь у Дженни и смогу оставить их наедине. Меня высадили у входа в отель «Пьер», в центре Нью — Йорка, где Джон заранее забронировал мне номер на сутки.

Когда я поднялась к себе в номер, меня все еще немного покачивало из стороны в сторону после морского путешествия. Я заказала себе что — то перекусить и позвонила Дженни. После того как сработал ее автоответчик, я положила трубку и перезвонила в Лондон Патти. «Я уверена, что она на месте, — сказала она. — Я предупредила ее, что ты приедешь».

Я позвонила еще несколько раз, но ответа так и не последовало. Тогда я набрала номер Джона, опасаясь, что меня сейчас холодно поставят на место. Но, к счастью, Джон посочувствовал моему затруднительному положению и сказал, что они с Мэй и Джулианом летят завтра утром в Лос — Анджелес, — я могу полететь вместе с ними и остановиться у его друзей, барабанщика Джима Келтнера и его жены, моей тезки.

На следующий день мы встретились в аэропорту и сели в самолет. Мое место находилось в одном из последних рядов салона первого класса, а они втроем сидели впереди. Мне было обидно, но я понимала, что Джону проще держать меня на расстоянии. Ему были неприятны любые напоминания о болезненных эпизодах из прежней жизни, и я с грустью признавала про себя, что являюсь для него теперь не более чем осколком прошлого. Он предпочитал сжигать за собой мосты и начинать жизнь с чистого листа, но из — за Джулиана не мог так поступить со мной. Я видела, как ему тяжело. Мне тоже приходилось несладко, но я была благодарна Джону, что он не оставил меня одну в Нью — Йорке.

В Лос — Анджелесе нас отвезли в отель «Беверли — Хиллс», где Джон и Мэй оставили нас, пообещав, что завтра приедут и заберут Джулиана с собой на целый день. Мы хорошо провели вечер перед телевизором, без конца переключаясь с одного канала на другой, однако, когда Джон появился на следующий день, Джулиан расплакался и все время повторял: «Я хочу, чтобы мама тоже поехала». Я, как могла, старалась уговорить его, зная, что в моем присутствии все будут чувствовать себя неловко, но он спрятался за софу, рыдая и наотрез отказываясь ехать без меня.

В конце концов мы вместе поехали в Диснейленд. Для меня день проходил мучительно. Джон с Джулианом шли впереди, а я плелась следом, на некотором расстоянии, чувствуя себя лишней. Положение спасла Мэй: она непринужденно болтала со мной и была очень добра и чутка с Джулианом, благодаря ей он заметно расслабился.

После ланча с гамбургерами, прошедшего в напряженной обстановке, и долгого хождения по аттракционам под палящим полуденным солнцем я была рада, что все наконец закончилось. Я бы предпочла подождать их в отеле, и резкие манеры Джона отнюдь не улучшали моего настроения. Он все еще был мне дорог, и я до сих пор надеялась, что мы сможем стать друзьями и нормально общаться. Чего он боится, недоумевала я: неужели того, что я припомню ему старые обиды? Или захочу вернуть его? Может быть, того, что Йоко узнает, что я здесь, с ними? Вероятно, всего понемногу. Впрочем, Йоко так или иначе была в курсе, она ежедневно названивала Джону, следя за каждым его шагом. А я не собиралась ни заманивать его обратно, ни упрекать за былое.

Да, я все еще любила его, но быть с ним уже не хотела, да и пробуждать в нем угрызения совести считала бесполезным. Я рассчитывала только на дружеские отношения и на то, что он впредь не покинет Джулиана.

После того первого дня Джулиан уже спокойно ходил гулять с Джоном и Мэй, а я проводила время с Келтнерами, которые оказались очень милыми людьми. Их ужасно забавляли мои английские манеры, и они прозвали меня Мэри Поппинс. Когда Джону нужно было работать, Джулиан играл с их детьми. Джим и Син признались мне, что состояние Джона их беспокоит. Они считали, что Йоко управляет им. Она постоянно звонила, и он всегда боялся огорчить ее. Джон в шутку называл ее «мамочкой», и его любовь к ней граничила с ненавистью; он не мог оторваться от Йоко и в то же время злился и обижался на нее. Похоже, Йоко лично устроила его отношения с Мэй и отправила их прочь из нью — йоркского дома Дакота, где они жили. Что бы ни послужило причиной расставания — раздражение, скука или потребность в личном пространстве, — это решение приняла Йоко. Но вместо того чтобы просто отпустить Джона, она подыскала ему женщину по своему выбору.

Я была поражена. Если это правда, то, выходит, Джон предоставил Йоко полную власть над собой, играя в капризного ребенка под надзором строгого родителя. Куда же делся тот свободолюбивый, независимый Джон, которого я знала раньше? Почему ему так необходимо жить под каблуком женщины, которая, насколько мне известно, не очень — то и настроена демонстрировать ему свою любовь и преданность?

Очевидная параллель напрашивалась сразу — тетушка Мими. Джон вырос в тени авторитарной женщины. Это было то, к чему он привык и что было ему лучше всего знакомо. В то время как я после смерти матери дарила ему безоговорочную преданность и, любя, принимала его таким, какой он есть, Йоко обеспечивала ему безопасность и покой, исходящий от матери, которая всегда знает, что для него лучше. Прочитав несколько лет спустя интервью Йоко, где она сравнивала себя с Мими, я улыбнулась ее бесспорной проницательности.

А вот Джон и Мэй, хотя свела их Йоко, кажется, по — настоящему любили друг друга. От меня не укрылась взаимная теплота между ними, их ласковые жесты. Да и Келтнеры тоже замечали, что Мэй ему подходит и что он с ней счастлив.

В первые несколько месяцев их отношений Джон не раз попадал в скандальные газетные хроники за пьяные выходки в ночных клубах. Так, однажды он весь вечер просидел с гигиенической прокладкой, прилепленной ко лбу, и издевался над выступавшими на сцене музыкантами. Джим и Син сравнивали его с мальчишкой, сбежавшим с уроков. После бесконечных ограничений, которыми его окружила Йоко, он пустился во все тяжкие. С Йоко Джон был настолько отрезан от бытовых проблем, что не знал, как снять наличные в банке, как купить еды в супермаркете. Но постепенно его буйство прошло, он успокоился и получал удовольствие от обычной повседневной жизни с женщиной, которая просто любила его.

Пока Джулиан и Джон общались, я проводила время с Мэлом Эвансом, бывшим гастрольным менеджером «Битлз». Джон попросил его составить мне компанию и показать город. Мне было приятно увидеться с ним снова. Устрашающе грузный на вид, он отличался на редкость добрым сердцем. Я знала его жену Лил и их двоих детей — они когда — то гостили у нас в Кенвуде — и огорчилась, выяснив, что он ушел от них и живет в Лос — Анджелесе со своей новой подругой.

Мэл позаботился о том, чтобы я не скучала. Он сводил меня в отличный мексиканский ресторан, поил коктейлями из текилы, возил по городу. Его тоже расстраивали перемены в Джоне, и при упоминании о Йоко он всякий раз неодобрительно качал головой. В последний вечер нашего двухнедельного пребывания он зазвал нас всех к себе домой. Я поделилась с Малом своими трудностями в общении с Джоном, и он, наша безотказная палочка — выручалочка, тут же захотел помочь. Поразительно, но ему это удалось: пока Мэл наливал всем выпивку, Джон и Мэй подсели ко мне, и у нас завязался разговор. Наконец — то мелькнул проблеск надежды на оттепель в наших отношениях. Впервые после нашего развода Джон забыл про стыд и чувство вины и расслабился. «Как Роберто?» — спросил он. Я сказала, что мы развелись, и он выразил сожаление. «А ты как, в порядке?» Я ответила, что да, в порядке, и рассказала о нашей с Джулианом жизни в Меолсе. Джон ударился в воспоминания о Ливерпуле, старых друзьях и попросил меня передать всем большой привет.

В разгар вечера позвонила Йоко. Мое сердце ёкнуло. Неужели Джон опять надуется, как маленький, и подожмет хвост? К моему удивлению, этого не произошло. Он вернулся к нам все с той же улыбкой. «Джулиан замечательный малый, — сказал он. — Даже не верится, Син, он так вырос! Он уже не ребенок, с ним можно спокойно говорить о серьезных вещах».

К концу вечера я исполнилась оптимизма. Лед был сломан. Джулиан с отцом провели столько времени вместе, мы с Джоном разговаривали друг с другом, и рядом с ним была женщина, которая поддерживала и одобряла его отношения с сыном.

«Скоро мы постараемся опять пригласить Джулиана», — сказала мне Мэй, когда я высказала надежду, что Джон не станет ждать еще три года, чтобы снова повидаться с сыном. Мне она понравилась, и я очень надеялась, что они с Джоном будут еще долго счастливы вместе.

Мы с Джулианом улетели назад в Англию. Он был счастлив и полон впечатлений и рассказов о Джоне, который записал его игру на барабанах в студии и потом включил запись в один из треков альбома Walls and Bridges. Когда несколько месяцев спустя диск увидел свет, на обложке, среди прочих, стояло и имя Джулиана, чем он очень гордился.

После этой поездки Джулиан разговаривал с отцом по телефону каждые две — три недели. Обычно звонил Джон, однако Джулиан иногда набирался смелости и звонил сам. Он все еще стеснялся и испытывал некоторый трепет перед отцом, что неудивительно, учитывая эмоциональную скупость Джона и его статус всемирно известной рок — звезды. Но я надеялась, что со временем их общение станет более легким и естественным.

Ближе к Рождеству Джон пригласил Джулиана провести праздники в Штатах. Сын пришел в восторг, впрочем, как и я. Теперь мне не было нужды сопровождать его, я могла просто посадить его на рейс и передать на попечение бортпроводнику. А там, на другом конце, Джон его встретит. Все прошло по плану, и Джулиан улетел, немного напуганный, но в радостном возбуждении.

К тому времени Джон с Мэй переехали в Нью — Йорк, в квартиру, выходящую окнами на Гудзон. Джулиан описывал ее как небольшую по площади и очень светлую квартирку с двухмя спальнями. Там был балкон, на котором они часто сидели, и Джулиан сказал мне, что Джон однажды увидел оттуда НЛО.

Мэй была Джулиану как старшая сестра: она умела с ним разговаривать, и им было легко друг с другом. Джон все еще держался с ним немного напряженно и на расстоянии. Тем не менее Джулиан тогда уже начал учиться игре на гитаре у себя в школе, поэтому Джон показал ему некоторые аккорды, и они иногда с удовольствием играли вместе.

На Рождество Джон подарил Джулиану драм — машину, электронную ударную установку, на которой можно было подобрать любой ритм. Джулиану она очень понравилась, и они вдвоем пробовали играть под нее на гитарах. Джон был без ума от всяких технических штучек, и Джулиан никак не мог привыкнуть к маленькой коробочке, прилагающейся к телевизору, при помощи которой можно было переключать каналы, сидя на месте, — прообраз сегодняшних пультов дистанционного управления. С этим был связан один из самых неприятных для Джулиана моментов его каникул. Однажды утром, когда Мэй ушла, в магазин, а Джон все еще спал в гостиной, Джулиан, устав ждать, пока папа проснется, зашел тихонько в комнату, взял коробочку и начал переключать каналы. Хотя он старался делать это тихо, Джон проснулся и начал орать на него. Джулиан, испугавшись не на шутку, бросился назад, к себе в спальню и с тех пор внимательно следил за переменами в настроении Джона, чтобы, не дай бог, не спровоцировать его снова.

Я разозлилась на Джона за то, что он так бездумно, в одну секунду выстроил еще один барьер между собой и сыном, слишком резко отреагировав на невинный проступок. Порой он проявлял поразительную черствость и жестокость, не задумываясь о последствиях и заставляя Джулиана все время быть начеку. Но, несмотря ни на что, Джулиан боготворил отца и очень обрадовался, когда тот обещал снова пригласить его на летние каникулы.

Все как будто оборачивалось к лучшему, когда, вскоре после возвращения Джулиана из Америки, мы узнали, что Джон вернулся к Йоко и что она беременна. Роды ожидались в октябре. Я не высказывала своих опасений Джулиану, только говорила, как это хорошо, что у него будет братик или сестренка, и надеялась, что Джон не отменит приглашения. Но в глубине души я боялась, как бы достигнутому взаимопониманию с Джоном не пришел конец. И еще я сочувствовала Мэй, которая наверняка страдала. Йоко пренебрежительно отозвалась об этом годе и трех месяцах как о «потерянном уикенде» Джона, а сам он заявил прессе, что его попытка жить отдельно от Йоко не увенчалась успехом. Я умоляла всевышнего, чтобы это не пошло ему во вред и чтобы он не прерывал связи с Джулианом.

Поначалу все шло нормально: Джон продолжал звонить Джулиану так же регулярно. Но со временем звонки становились все более редкими, и все чаще, когда Джулиан звонил сам, отец не подходил к телефону. Йоко или кто — нибудь из прислуги говорил, что Джон спит или занят. Разочарованный, Джулиан неделями собирался с духом, чтобы повторить попытку.

Йоко родила Джону сына Шона в день его тридцатипятилетия, 9 октября 1975 года. Меня впечатлил столь безупречный временной расчет, и, несмотря на мои опасения касательно Джулиана, я была рада за Йоко, у которой до того случилось несколько выкидышей.

Джулиану не терпелось посмотреть на маленького братика, но запланированный на лето визит так и не состоялся. Шона он увидел только через два года.

Тем временем у меня появился новый мужчина. Моя старая подруга по колледжу Хелен Андерсон, работавшая модельером, познакомила меня с телевизионным инженером по имени Джон Твист. Он был на шесть лет моложе меня, и довольно скоро мы начали встречаться. Однажды он подъехал к моему дому на машине, со своей собакой на заднем сиденье, и сообщил, что потерял и дом, и работу. Я совершенно растерялась. Хотя он мне нравился, я не была готова поселить его у себя. Однако поступила именно так, поскольку никогда не умела отказывать. Лишь намного позже мне стало известно, что на момент нашей встречи он был женат. Я пришла в ужас: когда обман раскрылся, мы уже какое — то время жили вместе. Таким образом ростки недоверия между нами были посеяны в самом начале, и, несмотря на то, что Джон всегда был со мной предупредителен и заботлив, я так и не научилась полностью доверять ему.

Незадолго до знакомства с Джоном Твистом я приобрела за пятнадцать тысяч фунтов симпатичный, хотя и обветшалый дом в Денбишире, на севере Уэльса, и планировала привести его в порядок. Ремонт занял около года, и мы втроем переехали туда. Пусть нам с Джоном и было хорошо вместе, но я сознавала, что он не мужчина моей мечты. Во — первых, я ему не совсем доверяла, а во — вторых, постепенно начала замечать, что он не слишком привязан к Джулиану. Однако я не из тех, кто способен порвать отношения, не испробовав все возможные способы их наладить, поэтому, отбросив сомнения, 1 мая 1976 года я вышла замуж за Джона. И только когда на свадебной вечеринке Хелен Андерсон спросила: «Син, скажи, с чего ты вдруг решила выйти за него замуж?» — я была вынуждена признаться самой себе, что совершила ошибку. Если бы она сказала мне это чуть раньше… может, я бы и передумала. Джон и Йоко прислали нам телеграмму: «Наши поздравления. Удачи, и да благословит Бог вас троих. С любовью, Джон и Йоко». Меня это немного приободрило.

Какое — то время спустя позвонил Джон и пригласил Джулиана приехать к нему на каникулы и познакомиться с Шо — ном. Джулиану тогда уже было тринадцать, он ходил в школу в Ритине, как и его друг Джастин. Джулиану там, похоже, нравилось, особенно он отличался на уроках изобразительного искусства. В школе он вступил в CCF[31], Объединенный кадетский корпус, и стал лучшим кадетом года. Приглашение отца несказанно обрадовало Джулиана, и я посадила его на самолет с подарками для Шона, заверив — не столько его, сколько себя, — что все будет хорошо.

Джулиану очень понравился Шон. которому уже был почти годик. По телефону он рассказывал мне, что его брат учится ползать и сидит у него на коленях, когда они смотрят телевизор.

В доме гостили еще две девочки, родственницы Йоко — он так и не понял, кем именно они ей приходятся. Я знала, что у Йоко по — прежнему не было никаких сведений о местонахождении дочери, и, наверное, девочек пригласили одновременно с Джулианом ей в утешение. Джон и Йоко отвезли детей на Лонг — Айленд, где все они провели какое — то время относительно спокойно и без происшествий.

Правда, вернувшись домой, Джулиан поведал мне, что в Нью — Йорке его ограбили. Во время прогулки Джулиан увидел в витрине магазина губную гармошку. Дома он сказал отцу, что хочет купить ее, и тот ответил — пожалуйста. Джулиан, робкий от природы, боялся идти один, но Джон, желая, вероятно, немного закалить характер сына и приучить его к самостоятельности, отказался проводить его или кого — то с ним послать: «Если она тебе так нужна, иди и купи сам». Джулиан в конце концов отправился в магазин, но у входа немного замешкался в нерешительности, и тут же к нему подскочили двое подростков, ударили, отобрали деньги и убежали. Хорошо, что я не знала об этом раньше, иначе высказала бы Джону все, что думаю о тех, кто посылает детей без присмотра на улицы Нью — Йорка.

Джулиан был, конечно, рад новой встрече с отцом, но в доме Джона и Йоко он все же чувствовал себя аутсайдером, а они не давали себе труда оказать ему моральную поддержку. Было много случаев, когда при желании они запросто могли бы избавить мальчика от чувства неловкости. Меня расстраивало, что Джон не проявлял большей чуткости в этом вопросе, ведь он сам не раз бывал в подобном положении, когда в том же возрасте, что и Джулиан, навещал свою мать Джулию, Бобби и девочек. К сожалению, Джон не прилагал никаких усилий, чтобы помочь Джулиану освоиться в новой семье отца.

Джон не осознавал также и разницы в уровнях жизни своих детей. В то время как Джулиан жил в весьма скромном достатке, спальня Шона была завалена самыми дорогими на свете игрушками. Джон расшибался в доску, чтобы достать Шону все, что он только изволит пожелать, а Джулиану на день рождения и Рождество дарил довольно скромные подарки. Джулиан был не жаден до вещей, зато очень наблюдателен, поэтому не мог не заметить, сколько роскоши, а главное — отцовского времени и внимания достается младшему брату.

Позже я узнала от Джулии, сестры Джона, которая тогда часто общалась с ним по телефону, что он очень сожалел, что в свое время почти не занимался Джулианом, и не хотел повторять прошлых ошибок с Шоном. Интересно, а как Джулиан мог понять это, если Джон ничего ему не говорил и никак не пытался наверстать упущенное? В итоге Джулиан остро ощущал, насколько по — разному отец относится к нему и к Шону. Стоило Джону хоть немного постараться и быть с Джулианом ближе и откровеннее, я уверена, все было бы по — другому. Джулиан любил отца и тянулся к нему, но как всякий подросток, очутившийся в непривычной обстановке, вдали от дома, он стеснялся и нуждался в поощрении. Джон, несомненно, тоже любил старшего сына, но, к сожалению, не умел демонстрировать свою любовь, а ведь Джулиану этого так не хватало.