ГЛАВА 6

ГЛАВА 6

Я никогда раньше не выезжала за пределы Великобритании, до того как отправилась в Гамбург вместе с Дот Роуи, подружкой Пола. Мы были настолько перевозбуждены и напуганы, что всю ночь накануне отъезда не сомкнули глаз. Ребята уже две недели находились в Германии, а мы собрались туда в пасхальные каникулы. В колледж мне нужно было только через две недели, а Дот, которая работала ассистентом фармацевта, взяла на это же время отпуск.

Пол к тому времени встречался с Дот уже несколько месяцев. Это была миниатюрная семнадцатилетняя блондинка с ангельским личиком, очень веселая и забавная. Я радовалась, что еще у одного из ребят появилась постоянная подружка. Во — первых, мне теперь было с кем пообщаться, а во — вторых, я понимала: она не понаслышке знает, что значит таскаться по ночным клубам и ждать, пока твой парень закончит выступать, потом долго болтать с фанатами, пока он не выйдет к тебе. Не то чтобы мне это так уж не нравилось: я привыкла, знала, что Джон меня любит по — настоящему, и гордилась им, — просто эта жизнь была совершенно другой, настолько не похожей на жизнь других девушек. Часто мне приходилось ждать весь вечер, а иногда и полночи, пока мой друг находился в центре внимания десятков девушек, прежде чем я наконец получала возможность остаться с ним наедине. С Дот я могла теперь разделить как долгие часы ожидания, так и неожиданные приключения — например, эту поездку в Гамбург.

Отец Пола вместе с моей мамой проводили нас до станции «Лайм — стрит», откуда отходил наш поезд. Снабженные бутербродами с сыром и термосами с чаем, мы махали им на прощание, пока они не скрылись из виду. Две наивные девчонки отправлялись в неведомый мир без малейшего понятия о том, что их там ждет.

Поезд шел всю ночь, а рано утром, пересев на паром, мы добрались до Голландии, где пересели на другой поезд. В пути мы немного поспали, но к концу второго дня насущной проблемой стал голод. Бутерброды давно закончились, в поезде, который вез нас из Голландии в Гамбург, не было вагона — ресторана, и купить какую — нибудь еду можно было только во время остановок. Мы не хотели покидать поезд на станциях, опасаясь, что он уедет без нас. Ни на каком другом языке, кроме английского, мы не говорили, так что и спросить, сколько продлится та или иная остановка, тоже не могли. Нам оставалось только ждать и мечтать о том, как мы досыта наедимся, когда приедем.

Всю дорогу нам представлялась романтичная картина: вот мы приезжаем в Гамбург, любимые ждут нас на платформе с распростертыми объятиями, воздух слегка затянут прозрачной дымкой, поезд останавливается, и мы, во всем своем великолепии, свежие, как маргаритки, выходим на перрон… В действительности все получилось несколько иначе: состав прибыл рано утром, мы с неимоверным трудом открыли дверь вагона и вывалились на платформу — чумазые, уставшие и с единственной мыслью: что — нибудь съесть.

Оглядевшись, мы никого не увидели. Невероятно длинная платформа простиралась куда — то в бесконечность и вокруг — ни души. Через несколько минут мы наконец заметили бегущих нам навстречу Джона и Пола. Когда они приблизились, мы поняли, что выглядят они еще похуже нашего: истощенные, разящие алкоголем, с мешками под глазами и такие грязные, будто не мылись, по крайней мере, неделю.

Несмотря на наше состояние, встреча была прекрасной. Мы целовались, обнимались и визжали от радости. Ребята играли в клубе до двух часов ночи, а потом, в нервном ожидании нашего приезда, так и не легли спать. Они оба выпили изрядное количество спиртного вперемешку с бодрящими пилюлями и просто ошеломили нас тем, что говорили без умолку и были чересчур возбуждены. Прошло какое — то время, прежде чем мы смогли сказать им, что очень хотим есть. В итоге Джон с Полом отвели нас в Морскую миссию неподалеку от гамбургских доков, где все мы плотно позавтракали.

Ребята договорились, что я остановлюсь дома у Астрид и ее мамы, а Дот поселится с Розой, уборщицей в Тор Теп. Таким образом после завтрака мы с Дот разошлись каждая в своем направлении. Я очень нервничала перед встречей с Астрид, которую по описаниям Джона представляла себе блестящей и самоуверенной, и боялась выглядеть перед ней чересчур застенчивой и неуклюжей. Астрид встретила нас на пороге. Выглядела она сногсшибательно, как я и ожидала. На ней были джинсы, водолазка и кожаный пиджак — все черного цвета. Ее короткие светлые волосы были пострижены лесенкой, неброский макияж наложен безупречно. Но волновалась я напрасно: Астрид обняла меня, мы тут же прониклись взаимной симпатией, и это стало началом теплой дружбы. При всем ее великолепии, с ней всегда было легко, весело и спокойно.

Другое дело — комната Астрид: я никогда не видела ничего подобного. Пол и стены были покрыты серебряной фольгой, а все остальное было черным. Кровать была застелена черной сатиновой простыней и черным бархатным покрывалом. Рисунки и картины, висящие на стенах, были освещены направленным светом, и все это шокирующее великолепие смягчалось искусной икебаной из засушенных цветов. Я не могла удержаться, чтобы мысленно не сравнить комнату Астрид с моей собственной спальней: цветастое нейлоновое покрывало, чопорные бумажные обои и скромный, хотя и очень симпатичный, туалетный столик. Как же мне не хватало этой смелости и творческого футуризма!

Две недели, проведенные в Гамбурге, открыли мне глаза на огромное количество вещей. Меня невероятно возбуждало то, что я находилась далеко от дома, не ограниченная какими — либо жесткими правилами. Я чувствовала себя такой свободной! Гамбург представлялся мне чем — то вроде старшего, более искушенного брата Ливерпуля: типичный портовый город со множеством грузовых кораблей в доках и несметной разношерстной толпой прохожих, съехавшихся сюда, казалось, из всех уголков мира. Немецкий язык своими гортанными звуками определенно напоминал ливерпульский диалект — неудивительно, что ребята чувствовали себя здесь как дома.

Для нас с Джоном это было счастливое, беззаботное время, когда ни Мими, ни моя мама не давили на нас. Каждую свободную минуту Джон проводил со мной, с гордостью показывая мне достопримечательности города. С некоторыми из них он сам не так давно познакомился. Например, напоминавший лондонский Сохо район, где в витринах сидели полуобнаженные, а то и вовсе раздетые девушки. При виде них у меня, к немалому удовольствию Джона, отвисла челюсть — настолько это не походило на целомудренные улицы Хойлейка.

Каждый вечер мы с Астрид, накрасившись и разодевшись, отправлялись в Тор Теп. Обстановка здесь была вполне классическая для подобных заведений — простые металлические столы и стулья, рассредоточенные по просторному залу. Яркий, ослепляющий свет освещал разноликую толпу посетителей. Среди них были тинейджеры, пришедшие поразвлечься, отпущенные в увольнение матросы, тучные мужчины средних лет, идущие домой с работы, и бандиты, которые выглядели настолько угрожающе, что я боялась даже смотреть в их сторону. Почти каждый вечер здесь случались драки с поножовщиной, и тогда мы укрывались где — нибудь в безопасном месте до тех пор, пока в клубе не появлялась вооруженная полиция, чтобы вывести нарушителей порядка.

Дот, Астрид и я сидели за столиком и наблюдали за выступлением. В перерывах ребята спускались к нам, и тогда мы с Джоном втихую пробирались к ним в комнату, чтобы заняться любовью перед их очередным выходом на сцену. Помещение им досталось получше, чем в прошлый раз, но тоже не бог весть что: тесная и унылая комнатушка с маленьким окном, выходившим на лестницу черного хода, две двухъярусные кровати и еще одна, стоящая отдельно. Свободного пространства между ними оставалось едва ли больше полуметра.

Джон иногда просил меня остаться с ним на ночь вместо того, чтобы ехать домой с Астрид. Тогда кое — как, еле сдерживая смех, мы укладывались в его кровати на нижнем ярусе, крепко обнявшись, в то время как наверху храпел Джордж, а Пит, Стюарт и Пол лежали рядом в почти коматозном состоянии. Мы редко засыпали до рассвета, поскольку ребята играли каждый вечер до двух ночи и к тому же постоянно принимали стимуляторы. Мы с Дот и Астрид тоже глотали таблетки, чтобы бодрствовать вместе с ними. «Колеса» давали невероятный прилив сил, мы были готовы танцевать всю ночь напролет и особо не задумывались над этим состоянием, воспринимая его как неотъемлемую часть окружающей атмосферы веселья и радости.

Каждую ночь, когда клуб закрывался, все были слишком возбуждены, чтобы ложиться спать, поэтому отправлялись куда — нибудь перекусить. Ребята всю дорогу что — то орали, прыгали, скакали, рассказывали анекдоты — в общем, валяли дурака, а мы, девушки, истерически хохотали над их выходками. Две недели, которые мы с Джоном провели в Гамбурге, стали для нас самым счастливым временем: мы были молоды, любили друг друга, будущее представлялось заманчивым и безоблачным.

Правда, не все были столь же счастливы. Пол и Стюарт все чаще ссорились, Пит действовал всем на нервы. Дело не в том, что он делал что — то не так: Пит был хорошим парнем и вполне приличным барабанщиком. Просто не сходился с остальными характером. Он предпочитал сидеть один в сторонке, вместо того чтобы присоединиться к нескончаемой болтовне остальных. Ребята часто посмеивались над Питом, иногда довольно грубо и обидно, но он, похоже, не слишком замечал это, пропуская все мимо ушей. Джордж тоже был тихим и редко обращал на себя внимание. Однако когда дело доходило до насмешек в его адрес, он мог осадить шутника так, что мало не покажется. Бывало, он вроде и не слушал Джона с его очередной подколкой, но мгновенно выдавал такую убийственную реплику в ответ, что все валились на пол со смеху.

Когда настало время нам с Дот уезжать, я ужасно расстроилась. Как бы мне ни хотелось остаться с Джоном в Германии, это было невозможно: меня ждали мама и колледж, а Джона — выполнение подписанного контракта. Садясь в поезд, мы обнимали и целовали наших любимых, утирая слезы и затаскивая в вагон сумки с едой про запас — чтобы не помереть с голоду на обратном пути.

Пол приобрел для себя и Дот по золотому колечку, как у Астрид и Стюарта, в знак помолвки. Дот была вне себя от радости и волнения. Она обожала Пола и надеялась, что, когда он вернется, их помолвка станет официальной. Джон, увидев кольца, сказал: «Может, и нам тоже обручиться?» Я обрадовалась его предложению, но, признаться, церемония эта меня не слишком волновала, мне казалось, что еще рано. А кроме того, думала я, мы и так счастливы. Зачем что — то менять?

Дома я вывалила на маму целую кучу рассказов о нашей жизни в Гамбурге, опустив все, что касалось стимуляторов, бессонных ночей, поножовщины и прочего, что могло привести ее в ужас. У мамы тоже были для меня новости: двоюродная сестра с мужем собрались эмигрировать в Канаду вместе с недавно родившимся ребенком. Они оба учились на преподавательских курсах и предложили моей маме поехать с ними, чтобы присматривать за малышом, пока они не доучатся и не устроятся на работу.

Моя дорогая мама просто разрывалась на части. Ей нравилась эта мысль: сменить обстановку, попробовать что — то новое, повидать другую часть света. Но чувство долга не позволяло ей оставить меня одну. Мы с ней были так близки, и, конечно, я понимала, что мне ее будет сильно не хватать. Однако я не хотела, чтобы мама отказывалась от такой возможности, и не сомневалась, что прекрасно справлюсь без нее.

В случае ее отъезда сразу же вставал вопрос о том, где я буду жить: дом пришлось бы сдавать ради дополнительных денег, тем более что перспектива остаться в нем одной меня все равно не прельщала.

Решение напрашивалось само собой: Мими, после того как семь лет назад ее муж умер, регулярно сдавала угол постояльцам, и у нее еще оставалась свободная комната. Я была в раздумье: Мими в свое время недвусмысленно дала мне понять, что я для нее не самый дорогой человек на свете. С другой стороны, рассуждала я, так мы с Джоном будем больше видеться; он по — прежнему жил со Стюартом, но, поселившись у Мими, я бы чувствовала себя ближе к нему. К тому же Мими это наверняка понравится, потому что тогда Джон будет чаще появляться дома.

Когда со мной все более или менее определилось, мама дала свое согласие на отъезд. Я решила подождать несколько недель до возвращения Джона из Гамбурга и потом обратиться к Мими с просьбой. Джон на этот раз вернулся домой в отличном настроении. Для него и ребят все закончилось на хорошей ноте, более того, их уже пригласили приехать снова. Джону пришлась по душе мысль о моем переезде к Мими, и, когда мы ей это предложили, она сразу же согласилась.

Ребята вернулись в Ливерпуль, но Стюарта с ними не было: он решил остаться у Астрид, жениться и устроить там свою новую жизнь, связав ее с живописью, своей первой и единственной любовью. Один профессор из Шотландии, приехавший с визитом в гамбургское художественное училище, случайно наткнулся на работы Стю и очень ими заинтересовался. Он организовал Стюарту перевод для продолжения учебы в Гамбурге и даже выхлопотал для него стипендию. Ни у кого не вызывало сомнения, что Стю добьется успеха как талантливый художник, и мне кажется, что он покинул «Битлз» без особого сожаления.

Джон был счастлив, что его друг встретил Астрид, и уверен, что в следующий приезд они снова увидятся. Джон особо не говорил об этом, но ему очень не хватало Стю, которого он всегда считал своим лучшим другом. Они продолжали поддерживать связь, обмениваясь длинными письмами с рассказами обо всем и обо всех.

Астрид оказала большое влияние на имидж «Битлз». Именно она предложила Стюарту опустить на лоб и пригладить его задранный наверх стиляжий чуб, так, чтобы волосы более четко обрамляли лицо. Остальные поначалу смеялись над ним, но со временем все, кроме Пита, последовали его примеру. Благодаря новой прическе, которую вскоре окрестили mop — top[15] они выделялись среди множества других молодых музыкантов, по — прежнему выходивших на сцену с набриолиненными волосами, зачесанными под «утиный хвост».

Когда я впервые увидела Джона с новой прической, она мне очень понравилась: это выглядело куда более тонко, мягко, сексуально и изысканно. Также по рекомендации Астрид они приобрели себе черные кожаные брюки и куртки, которые носили с поднятым вверх воротником, что подчеркивало их особый стиль.

Тем временем ребята продолжали двигаться вперед как группа. В Гамбурге, еще когда мы с Дот находились там, они записали свою первую пластинку. Тони Шеридан, с которым они познакомились во время предыдущей поездки в Германию, обладал сильным голосом, и «Битлз» иногда подыгрывали ему на сцене. Когда им предложили сделать то же самое в студии звукозаписи, они тут же ухватились за эту возможность. Записывали они My Bonnie, старую сентиментальную песенку, о которой были невысокого мнения. К тому же на пластинке их почему — то обозвали Beat Boys — видимо, немецкий продюсер посчитал, что Beatles звучит бессмысленно. Так или иначе, это была настоящая пластинка, и все четверо очень ею гордились. Продавалась она, правда, не слишком хорошо, в Ливерпуле о ней мало кто слышал.

В конце лета, вскоре после их возвращения, я переехала к Мими. Мне достался крошечный чулан, где с трудом помещалась кровать, однако я не жаловалась: так как Стюарт остался в Германии, Джон вернулся к тетке, и теперь мы с ним были вместе. Когда Мими находилась в доме, мы не осмеливались навещать друг друга в комнатах, иначе нас бы тут же выгнали вон. Зато виделись мы постоянно.

Жить с Мими оказалось еще тяжелее, чем я себе представляла. Несмотря на то что я платила ей деньги за свою комнату, мне были сразу же вменены некоторые обязанности по дому. Более того, Мими считала, что я должна являться по первому же зову, чтобы выполнить ее задание, чем бы я в тот момент ни была занята. Об отказе не могло быть и речи. Ко мне отношение было ровно такое же, как и к двум другим постояльцам, жившим в доме. Мими всегда находила причину, почему она не может сама справиться с той или иной работой или почему она нуждается в посторонней помощи. Приходилось, стиснув зубы, делать то, что она просила: я не хотела испортить с ней отношения и потерять комнату. Помимо прочего, после того как она проявила свой характер при виде пальто, подаренного мне Джоном, я, честно говоря, всерьез побаивалась ее.

Тем летом я устроилась продавщицей в отдел косметики универмага Woolworths. Мои незначительные сбережения были уже почти истрачены, а это позволяло мне платить Мими за комнату и оставаться финансово независимой. Работа мне нравилась, с девушками — коллегами мы прекрасно ладили. В магазине я проводила весь день, а потом направлялась на встречу с Джоном. «Битлз» почти каждый вечер где — нибудь выступали. Поэтому обычно мы с ним встречались заранее и потом вместе шли на концерт.

Примерно тогда же начала издаваться местная газета Mersey Beat, посвященная музыкальной жизни Ливерпуля. В первом номере вышли большие статьи о двух ведущих бит — группах: Rory Storm and the Hurricanes и Gerry Marsden and the Pacemakers. Джона попросили написать для газеты заметку об истории возникновения «Битлз», и он это сделал, в характерной для него гротескной манере. Смысла и содержания в его тексте было маловато, зато посмеялись мы тогда от души. Начиналась заметка так: «Однажды, давным — давно жили — были три маленьких мальчика, крещенные именами Джон, Джордж и Пол. Решили они как — то раз собраться в компанию, ибо были они ребятами компанейскими. А собравшись, сели да задумались: «А нужна ли она кому — эта компания наша?» И вот изловчились они, вырастили себе каждый по гитаре и сразу наделали много шума…»

Джон всегда был плодовитым по части писательства: стишки, рассказы, абстрактные бессмыслицы — все, что когда — либо приходило ему в голову, он записывал на каких — нибудь обрывках бумаги. Но это был первый его опубликованный текст! Хотя Джон всем своим видом показывал, как ему это безразлично, его просто распирало от гордости. Впоследствии он часто посылал в Mersey Beat свои короткие заметки и новости о последних достижениях группы.

В октябре Джону исполнился двадцать один год. Его тетя Матер подарила ему сотню фунтов, и он решил потратить их на поездку в Париж вместе с Полом. Я бы с удовольствием поехала с ними, но, учась на последнем курсе, была занята преподавательской практикой в нескольких местных школах. Джон с Полом уехали первого октября и за две недели просадили все деньги, болтаясь по парижским клубам. Там же они совершенно случайно встретили друзей Астрид из Гамбурга.

Тогда же у «Битлз» появился фан — клуб. К тому времени у многих ансамблей уже были организованные сообщества поклонников, и ребята были очень рады, когда группа их почитателей решила учредить собственный клуб. И все же они чувствовали, что стоят на месте: в Ливерпуле вроде бы все шло нормально, но им не давал покоя вопрос, могут ли они рассчитывать на что — то большее. Иногда такие мысли не на шутку угнетали Джона, особенно когда Мими, будучи в плохом настроении, принималась доставать его разговорами о напрасно потраченном времени и необходимости найти приличную работу. Но он держался. Ребята зарабатывали кое — какие деньги, и Джон продолжал надеяться, что с ними вот — вот произойдет что — то фантастическое, только неизвестно, что именно…

Он оказался прав. Нечто прекрасное действительно было не за горами. Одному человеку суждено было изменить их жизнь, и находился он — в прямом смысле — в двух шагах. Когда я вспоминаю те далекие дни, знакомство ребят с Брайаном Эпстайном и последовавшие за ним события, мне порой кажется, что там не обошлось без волшебства.

Все началось вскоре после возвращения Джона и Пола из Парижа. Какой — то парнишка зашел в магазин грампластинок фирмы NEMS в ливерпульском районе Уайтчепел и спросил у продавца пластинку My Bonnie некой группы «Битлз». Владельцем магазина был Брайан Эпстайн, который ничего не слышал ни о записи, ни о группе. Многие на его месте махнули бы рукой, но Брайан всегда гордился тем, что может удовлетворить любой запрос посетителя. Узнав, что пластинка была выпущена в Германии, он для начала связался с агентами, занимавшимися импортом зарубежных дисков.

Хотя Брайан и был в курсе происходящего на местной бит — сцене, его это по большому счету не интересовало. Он заведовал одним из самых крупных и успешных магазинов грамзаписи в Ливерпуле. Конечно, он стремился к тому, чтобы у него на складе были представлены все направления музыки, но сам предпочитал классику. (Его любимым композитором был Сибелиус.) Он никогда не ходил на концерты бит — групп, и, поскольку большая их часть пластинок не выпускала, сталкиваться с ними Брайану не доводилось.

Брайан Эпстайн регулярно размещал рекламу в газете Mersey Beat, где нередко попадались сообщения о «Битлз» и их фотографии. Он их никогда не замечал. Желание Брайана разыскать пластинку с песенкой My Bonnie стало почти маниакальным, когда за ней явились еще два покупателя. Он спросил их, кто такие эти «Битлз», и очень удивился, услышав, что они вовсе не из Германии, а из Ливерпуля, и что они часто захаживают в его магазин и проводят здесь почти весь обеденный перерыв, слушая пластинки. Брайан решил взглянуть на ребят сам: раз они так популярны в городе, значит, имеет смысл заказать их запись для магазина.

Девятого ноября 1961 года Эпстайн осторожно вошел в «Пещеру», как раз к началу обеденного выступления «Битлз». Позже он сказал нам, что заведение его совсем не впечатлило. Наоборот, показалось отвратительным — грязным, мрачным, сырым и очень шумным. Эдакое прибежище для тинейджеров, где он старался не появляться по собственной воле. Не желая выделяться среди подростков в своем приличном деловом костюме, Брайан тихонько пристроился в глубине зала, наблюдая за происходящим.

Когда «Битлз» вышли на сцену, он смотрел на них как завороженный. Неряшливые и нахальные, они курили, ели, переговаривались между собой, что — то кричали своим знакомым в зале, рассказывали анекдоты и даже поворачивались спиной к публике, не забывая при этом играть свою музыку. Всем своим поведением «Битлз» как будто показывали аудитории, что им на нее наплевать. Однако публика в «Пещере» их просто обожала, и Брайану стало ясно, что в этих ребятах есть нечто особенное.

В течение следующих недель он видел «Битлз» на сцене еще несколько раз и вновь и вновь поражался их внутренней энергетике и таланту, пусть сырому и неорганизованному. Пока Брайан наблюдал за их выступлениями, в его голове зрела идея. Он объединил под своим началом семейный торговый бизнес, добился успехов в продаже грампластинок в обоих магазинах, принадлежавших его семье, но все это ему уже порядком надоело. Брайану нужна была новая задача, и, похоже, в лице «Битлз» он нашел то, что искал.

Он переговорил с ребятами и обнаружил, что их сингл был выпущен фирмой грамзаписи Polydor, но у них нет ни своего менеджера, ни контракта на запись пластинки. Он заказал две сотни копий диска с песней My Bonnie и начал расспрашивать своих знакомых в звукозаписывающих компаниях о том, что следует знать менеджеру музыкального ансамбля.

Третьего декабря, через три с небольшим недели после того, как Брайан впервые увидел «Битлз», он пригласил их к себе в офис для разговора.

К тому времени они уже общались несколько раз, но ребята не придали этому особого значения. Джон даже не рассказывал мне ничего о Брайане вплоть до момента, когда стал собираться на эту встречу. Тогда он лишь бросил, что идет на переговоры с владельцем магазинов NEMS, который хочет стать их менеджером.

С первого же взгляда Брайан произвел огромное впечатление на Джона. В первую очередь тем, что в свои двадцать семь, будучи лишь на шесть лет старше его, он разительно отличался от них: носил красивые дорогие костюмы, жил в достатке и владел магазином грампластинок. Джона занимал вопрос, почему его заинтересовали «Битлз», и ему не терпелось услышать ответ из уст самого Брайана. Джон пригласил на встречу Боба Вулера, менеджера «Пещеры», представив его как своего отца. Его забавляло, что Брайан поверил ему и еще довольно долго не догадывался, что над ним подшутили.

Когда Брайан Эпстайн начал говорить, Джон сразу же понял, что разговор пойдет серьезный. Спокойно и деловито Брайан спросил ребят, каковы их планы, и те ответили, что связывают свое будущее с успехом на музыкальном поприще, но их расстраивает то, что, помимо популярности на местном уровне, с ними ничего больше не происходит.

Через неделю Эпстайн вновь позвал «Битлз» в свой офис и заявил, что хочет стать их менеджером. Джон тут же доверился Брайану и собрался дать свое согласие, да и остальных долго уговаривать не пришлось. Несколько дней спустя они подписали контракт, по которому Брайану полагалось 25 процентов от их дохода. Ребята пытались торговаться, но Брайан возразил, что ему, вероятно, придется оплачивать все их расходы в течение нескольких месяцев, если не дольше, прежде чем они хоть что — то заработают.

Итак, сделка была заключена, и Брайан немедленно занялся облагораживанием их внешнего вида и подписанием контракта на запись диска. Было видно, что он собирается употребить всю свою энергию и силы на то, чтобы они добились успеха, и его решимость очень впечатляла ребят.

«Битлз» дали Брайану возможность отойти от семейного бизнеса. Его родители с самого начала рассчитывали, что он возьмет в свои руки управление принадлежавшей Эпстайнам сети магазинов, но Брайана такая перспектива не прельщала: он собирался стать актером и даже поступил в лондонскую RADA, одну из самых престижных школ драматического искусства, но, отучившись около года, понял, что это занятие не для него, и вернулся в Ливерпуль к нелюбимому отцовскому делу.

Хотя Брайан был наделен талантом менеджера по продажам и умел приумножать прибыль, эта работа не соответствовала его запросам. «Битлз» стали для него самостоятельным проектом, который по — настоящему увлекал его. Конечно, задача была не из легких, но главное — он верил в «Битлз».

За следующие несколько месяцев они с Джоном очень подружились. Джон считал Брайана деловым и целеустремленным человеком, который знает, чего он хочет, и уже поэтому заслуживает доверия. Они часто встречались у Брайана дома и обсуждали, каким путем должна идти группа и чего им для этого не хватает.

Я познакомилась с Брайаном вскоре после того, как они подписали контракт. Он был любезен, вежлив, с образцово правильной речью и очень мне понравился. Брайан принял меня как подругу Джона, но предупредил, что лучше их девушкам не мелькать на публике. Я нисколько не стремилась погреться в лучах славы. Меня вполне устраивало место в тени, лишь бы быть рядом с Джоном.

Мы тогда не задумывались ни о том, что Брайан — гей, ни о том, что он еврей по национальности. А ему, должно быть, приходилось несладко: в шестидесятые годы гомосексуалисты вынуждены были держать свою ориентацию в тайне. Их называли извращенцами, к ним относились с недоверием и неприязнью — существовало множество предрассудков на сей счет. В некоторых документах того времени утверждается, что якобы Брайан был влюблен в Джона и именно поэтому согласился стать менеджером «Битлз». Я ни на секунду в это не верю. Между ними были добрые отношения. Но Брайан заботился о каждом из ребят и желал успеха всей группе, искренне веря в то, что они представляют собой уникальное явление. Ходят слухи, что Джон и Брайан состояли в гомосексуальной связи. Нет ничего, что было бы так далеко от правды. Джон был на все сто процентов гетеросексуален. Более того, как многие его ровесники, он впадал в ужас от одной только мысли о гомосексуализме.

Отношения Джона и Брайана основывались на взаимном уважении и дружбе. Они искренне восхищались друг другом. Брайан видел в Джоне ум и выдающийся талант. Джон ценил в Брайане деловые способности и страстное желание добиться успеха для группы. Они могли часами разговаривать о будущем ансамбля. Они оба мечтали, чтобы «Битлз» стали самым значимым явлением в мире после Элвиса, и готовы были горы свернуть, чтобы сделать эту мечту реальностью.