БИБЛИОТЕКАРЬ ГРАФА ВАЛЬДШТЕЙНА. ЛЕГЕНДА О КАЗАНОВЕ, НАПИСАННАЯ ИМ САМИМ

БИБЛИОТЕКАРЬ ГРАФА ВАЛЬДШТЕЙНА. ЛЕГЕНДА О КАЗАНОВЕ, НАПИСАННАЯ ИМ САМИМ

Как и в первое свое посещение, вид замка удручил Казанову. Не умея видеть красоту в природе, он остался равнодушен к прекрасному парку, окружавшему серое строение, к радужным листьям, кружившимся в погожий день в золотистом сентябрьском воздухе. Для Казановы осень была предвестником зимы, холодной и безрадостной. Выросший под ослепительным солнцем Италии, под плеск переливчатых волн голубой венецианской лагуны, он не любил сырость, дожди и холод. Приезжая в замок, граф устраивал приемы, охоту, выезды и празднества, держал стол, но когда он уезжал, жизнь в замке замирала. Однако наезды его были редки, он предпочитал шумное веселье больших городов: Парижа, Лондона, Вены… Казанова был бы рад составить ему компанию, но он был стар, без средств, без крыши над головой и без надежды обрести все это в ином месте. Устав стучаться в закрытые двери, он остался в Дуксе. Жизнь во всех ее проявлениях более его не радовала, из блистательного собеседника, завораживавшего всех своими искрометными речами, он превращался в занудливого резонера, живущего воспоминаниями о былом. Настоящее от него отвернулось, и в отместку он тоже не желал его замечать.

Граф сделал его хранителем своей обширной — более сорока тысяч томов — библиотеки, отвел самую удобную комнату в замке, назначил стол и приказал слугам почтительно исполнять любое повеление Казановы. Сделав надлежащие распоряжения, граф тепло простился с новым хранителем книжной премудрости и уехал. Казанова остался в одиночестве, сером, унылом, плотно окутавшем его со всех сторон словно могильный саван. Никогда, даже в Пьомби, Казанова не чувствовал себя таким одиноким. Актер, драматург и режиссер пьесы под названием «Моя жизнь», он не мог обходиться без зрителей — без них театр мертв.

Возможно, пребывание в Дуксе было бы почти сносным, ежели бы прислуга, объединившись, не ополчилась против него. Главными ненавистниками Казановы стали мажордом Фельткирхнер, грубый солдафон с тощей перекошенной физиономией, и его закадычный дружок, кучер Видерхольт, обладатель еще более омерзительной рожи, нагло утверждавший, что происхождение имеет благородное, хотя на деле был полным ничтожеством. Эти два субъекта более всех старались досадить Казанове и сделать его и без того невеселую жизнь совершенно невыносимой. Средства, выбираемые ими, были самыми что ни на есть подлыми и бесчестными. Более всех ярился Фельткирхнер, приставленный графом прислуживать Казанове. Он почитал библиотекаря бесполезным нахлебником и не желал мириться с теми привилегиями, коими наделил его граф.

Джакомо изо всех сил пытался избегать мажордома, с утра уходил в библиотеку или закрывался у себя в кабинете, где занимался каталогизацией книг, читал или писал. Штудии помогали ему забыть грубости и унижения, коими подвергал его Фельткирхнер и его клевреты. В библиотеке Вальдштейна были все любимые Казановой классики: Гомер, Сенека, Гораций, равно как и его излюбленный Ариосто, которого, впрочем, читать ему не требовалось, ибо он знал его наизусть и мог в любой миг продекламировать любую строфу из «Неистового Роланда». Еще одним утешением служили письма — те, что приходили, и те, что он писал сам. Его письма были длинными, на одно письмо иногда уходил целый день. В них он подробно описывал свое здоровье, жаловался на мерзкую погоду, рассказывал о книгах, которые читал и которые намеревался прочесть, делился своими планами написать о том или об этом, с гневом обрушивался на Фельткирхнера и беспрестанно вспоминал о днях своей юности и о молодых своих проделках.

Между тем Фельткирхнер делал все, чтобы настроить против Казановы не только слуг в замке, но и всю округу. Так, он обвинил библиотекаря в том, что тот соблазнил двадцатилетнюю дочь привратника Анну Доротею Клеер, и Казанова не только опроверг эту чудовищную клевету, но и выяснил, кто отец будущего ребенка. Им оказался проживающий неподалеку художник Шетнер. Когда Казанова вместе с родными девицы явился к нему, молодой человек повинился и через неделю женился на Анне Доротее. Впрочем, не все казановисты принимают эту версию, некоторые считают, что прав был мажордом и отцом будущего ребенка действительно был Казанова, к которому она по утрам приходила убирать в комнате. В драме Марины Цветаевой «Феникс», посвященной последним годам жизни Соблазнителя, выведен образ юной рыжеволосой красавицы, являющейся к старцу Казанове. В ряде драм, посвященных последним годам младшего современника Казановы, маркиза де Сада, проведенным им в больнице для умалишенных, тоже присутствует образ юной дочери надзирателя, регулярно посещающей узника-пациента и являющейся для него единственной отрадой. Может быть, Анна Доротея — тоже образ, сотканный из сплетен и стремления Соблазнителя, еще не забывшего свои подвиги на амурном поприще, обзавестись послушной и нетребовательной любовницей. Принимая во внимание возраст Соблазнителя, его сильно пошатнувшееся здоровье и любовную немощь, первая версия кажется предпочтительнее. Тем более что за долгую карьеру Любовника Казанова обучился искусству любви без последствий и, если бы и попытался обольстить наивную девицу, вряд ли допустил бы, чтобы дело зашло так далеко. Дукс — маленький городок, где все обо всех известно, а портить себе и без того не лучшую репутацию было не в его интересах.

В Богемии Казанова попытался обратить взор свой и помыслы к Господу, существование которого он никогда не отрицал. Он всегда считал себя верным сыном католической церкви, не лучше, но и не хуже других, признавал ее догматы и даже упрекал Вольтера за безбожие и дерзкие выпады против папства. В Дуксе Казанова свел знакомство с местным священником и не без удовольствия вел с ним теологические дискуссии. Это была одна из счастливых возможностей поговорить. Однако, когда протестантский пастор стал пытаться обратить его в свою веру, он гневно отказался и прекратил с ним общение.

Привыкнув к кочевой жизни, Казанова с трудом выносил долгое пребывание на одном месте. Едва у него появлялись несколько лишних дукатов, он покидал замок, отправляясь то в Прагу, то в Дрезден, то в Вену, и возвращался только тогда, когда карманы его были пусты.

Так, летом 1787 года он отправился в Прагу с благовидной целью издать два своих труда: сатирическую фантастическую утопию «Икозамерон, или История Эдуарда и Элизабет, проведших восемьдесят один год у мегамикров, коренных жителей Протокосмоса в центре земли» и небольшую брошюру «История побега из Пьомби». Многотомный роман «Икозамерон», написанный в подражание великим утопистам прошлого (Сирано де Бержераку, Кампанелле, Мору), рассказывал о подземной империи мегамикров, двуполых людей, питавшихся грудным молоком и сумевших создать цивилизацию по последнему слову тогдашней техники. Изобретения подземных жителей — это своего рода компендиум научных познаний Казановы, который, подобно Жюлю Верну, попытался предугадать возможное использование достижений современной ему науки. Однако большую часть романа занимает поистине бесконечный рассказ о постепенном завоевании, точнее, вытеснении жителей подземного мира земными людьми. Заключая между собой инцестуальные брачные союзы, люди начинали размножаться в геометрической профессии, производя на свет исключительно разнополых близнецов. Когда количество землян превысило численность подземных жителей, земляне принялись устанавливать привычный для них монархический строй. Изобилующий длиннотами и перегруженный дотошными описаниями роман успеха не имел и по сей день воспринимается как курьез, коих немало в истории литературы. «Чтобы дочитать „Икозамерон“, чудовище среди утопических романов, надо обладать овечьим терпением в ослиной шкуре», — написал в своем очерке о Казанове С. Цвейг. Жизнь Казановы была гораздо богаче его фантазии, и все сочинения его блекли на фоне его воспоминаний. В отличие от «Икозамерона», «История побега из Пьомби» разошлась мгновенно.

Тем временем навестить родовое гнездо в Дукс прибыл граф Вальдштейн. Приезд владельца замка сулил развлечения и увеселения, коим истосковавшийся по обществу Казанова предался воистину с юношеским пылом. Он даже принял участие в устроенных графом скачках, но свалился с лошади и сильно расшиб ногу. Граф предложил ему целебный пластырь, но венецианец отверг его, предпочитая примочки собственного изготовления. Излечившись, он написал своему другу, графу Ламбергу: «Вот я и снова здоров, прибавил в весе, ем как волк и сплю как сурок». Привыкнув всю жизнь заботиться о своем физическом здоровье, Казанова терпеливо восстанавливал силы.

Оправившись, он вновь уехал в Прагу, тем более что для поездки у него появился прекрасный повод: вышла его «История побега из Пьомби». Прочитав ее, друг Казановы, Ж. Ф. Опиц, восхищенный живостью авторского стиля, тотчас рекомендовал брошюру всем своим друзьям. Иное дело «Икозамерон»; роман был издан в пяти книгах, успеха не сыскал и разорил автора совершеннейше, ибо издание сделано было полностью за его счет. Ни подписчиков-читателей, ни книгопродавцев, пожелавших выкупить тираж, Казанова не нашел. В Праге Казанова встретился с Да Понте, как раз завершавшим работу над либретто к опере Моцарта «Дон Жуан». Уже была назначена премьера, Да Понте торопился, и Казанова принял участие в последней редакции либретто. Работа была напряженной, отношения между Казановой и Да Понте, как обычно, были натянутыми. Вдобавок Казанова пребывал в подавленном состоянии по причине провала «Икозамерона», и, ослабев духом, он быстро стал жертвой инфлюэнцы, свирепствовавшей в то время в Богемии. Однако, уверенный, что знает собственный организм лучше любых врачей, Казанова сам назначил себе лечение: режим, строгую диету и чай без ограничения. Чай был любимым напитком Казановы (в отличие от Вольтера, предпочитавшего кофе).

Вернувшись в Дукс без гроша в кармане, он сразу почувствовал, что ему здесь не рады. Прислуга, объединившись, возобновила травлю. Казанова принялся защищаться и даже пошел в наступление. Будучи вспыльчивым и обидчивым от природы, к старости он совершенно перестал себя сдерживать. Он цеплялся к пустякам, поднимал скандалы на ровном месте: жаловался на собак, мешавших ему спать своим лаем, на кучера, избравшего для него самую скверную дорогу, на кухарку, испортившую его кушанье. В ответ кухарка, склочная и злобная бабенка, отказалась готовить и подавать Казанове отдельно, и ему пришлось обедать вместе с ненавистным ему Фельткирхнером. Тут Казанова разошелся: он бушевал из-за стакана молока, который ему забыли подать, из-за неправильно приготовленных макарон и вчерашнего кофе, из-за кислого соуса и подгоревшего жаркого. Сварливый и вечно чем-то недовольный, он ухитрился поссориться даже со своим гостеприимным хозяином. Матушка Вальдштейна мечтала женить сына, надеясь, что после свадьбы он остепенится, прекратит колесить по Европе и беспутствовать. Но вместо женитьбы Вальдштейн соблазнил юную девицу по имена Каролина, служившую в замке камеристкой, и сделал ее своей любовницей. Не сумев повлиять на сына, о романе которого судачила вся округа, старая графиня обратилась к Казанове с просьбой вразумить графа. Подобные поручения никогда не смущали Авантюриста, желание указать и распорядиться было у него в крови; он согласился. И потерпел полное фиаско, ибо, забывшись, взял неверный тон — принялся свысока, по-отечески увещевать графа. Вальдштейну это не понравилось, и он сухо ответил, что не нуждается ни в чьих советах, и уж тем более в советах библиотекаря. После такой беседы Казанова несколько дней не разговаривал с графом, но потом они помирились; узнав, что Казанова остался без гроша, граф купил у него все его рукописи. Таким образом замок Дукс стал естественным хранилищем рукописей Казановы, его архивом (каковым он и является по сей день; в нем же расположен музей Казановы).

Война с Фельткирхнером продолжалась; одно время мажордом даже начал уставать от столь продолжительных военных действий, но Казанова, похоже, наоборот, вошел во вкус. Целыми днями в доме раздавалось его брюзжание; он обижался не только на прислугу, но и на графа: почему тот отдает книги из библиотеки, не предупреждая его об этом? Почему, когда в замке собирается много гостей, ему непременно не хватает места за общим столом? Почему граф не считает нужным знакомить его с гостями? А уж от прислуги только вреда и ожидай: кучер не снял шапку, горничная забыла вовремя поменять белье, суп подали слишком горячий, башмаки плохо почистили, парик причесали из рук вон плохо… Более всего раздражал Казанову смех. Сам он даже в лучшие годы смеялся редко, в основном заставлял смеяться других над своими рассказами и историями. Ирония по отношению к себе у него отсутствовала вовсе, и в старости это стало для него источником мучений. Хотелось ли ему поговорить по-немецки, почитать французские стихи, продекламировать отрывок из любимого Ариосто — смеялись все вокруг, а жизнь без слова для Казановы была равносильна смерти.

В прошлом молодой задор, броская красота, сверкающий наряд и бьющее через край жизнелюбие заставляли слушателей забывать о бестактности и напыщенности его речей, о банальности самого оратора, и он пользовался великой популярностью как собеседник и рассказчик; теперь задор угас, распыленные таланты, многочисленные, но поверхностные, развеялись житейским ветром, а сосредоточенности, воли и самоуглубленности, делающих интересными любого, и в королевской мантии, и в рубище, у него никогда и не было. В результате вынужденный жить в четырех стенах, довольствуясь главным образом обществом несносной челяди, что было еще хуже, чем одиночество, Казанова, стержнем характера которого был эгоизм, не знал более, о чем говорить, ведь он всегда говорил только о себе.

Но если прежде, рассказывая о себе, о своих знакомствах, своих вкусах и привычках, он неизменно живописал и окружающий его мир, то теперь, лишенный подпитки извне в виде новых впечатлений и знакомств, он растерялся и не знал, как привлечь к себе внимание тех, в чьем обществе ему приходилось доживать свой век. Его талант рассказчика, благодаря которому объявление войны или финансовый кризис выглядели событиями ничтожными по сравнению с теми, что происходили с его собственной персоной, теперь спроса не имел, ибо с ним более не происходило ничего, что бы заслуживало специального рассказа. Мышиная возня вместо героических баталий, скучная синекура, где нельзя ни пустить пыль в глаза, ни подправить Фортуну, а главное — никакой свободы. Вернее, он абсолютно свободен, предоставлен самому себе, имеет кров, пищу для тела и ума, немного денег. Но такая свобода не для Казановы; при такой свободе надо быть, творить, лепить свое или служить другим. Все это не для Казановы; он привык быть в центре внимания и развлекаться; сегодня ему интересно добывать философский камень, а завтра заниматься окраской тканей, послезавтра — сочинять комедии, а еще через неделю писать проект о создании табачных плантаций в Испании. Сегодня он требуется здесь, завтра — там, послезавтра к его услугам прибегают дипломаты, через неделю — финансисты. Он нужен везде и нигде, всем и никому. Он бесшабашно сорит деньгами, дарит свою дружбу и любовь и беззаботно мошенничает, предает друзей и бросает женщин. Будучи гражданином мира, он поспевал везде и за всеми, состарившись, от стал не нужен нигде и никому. Сознавать свою ненужность мучительно, для Казановы невозможно вовсе. Отсюда его многочисленные промашки; являясь к графским гостям то в старомодном костюме, то проделывая немыслимые поклоны, бывшие в моде никак не менее полувека назад, он не мог не вызывать улыбок у собравшихся, отчего злился невероятно. Однажды, вспылив, он высокомерно заявил:

— Я стрелялся на дуэли с польским генералом и чуть не прикончил его! Пусть я по рождению не дворянин, но я сам сделал из себя дворянина!

Граф Вальдштейн, к которому была обращена сия тирада, про себя рассмеялся, но решил проучить сварливого старика. С бесстрастным лицом он снял со стены пистолеты и, протянув один Казанове, предложил ему стреляться, ибо слова его он «воспринимает не иначе как оскорбление». Решив, что граф и в самом деле вызывает его на поединок, Казанова патетически воскликнул:

— Я никогда не посмею поднять руку на моего благодетеля!

Тут граф захохотал, обнял престарелого Авантюриста, и мир был восстановлен.

Единственным местом, где Казанова теперь чувствовал себя отрадно, была библиотека, куда он приказал поставить для себя письменный стол. В обществе книг ему было привольно, это были старые друзья, они никогда не смеялись над ним, никогда его не подводили, ничего не требовали и всегда были готовы дать ровно столько, сколько требовал от них Казанова. Еще он писал письма — графу Ламбергу, родственнику графа Вальдштейна принцу де Линю, Лоренцо Да Понте и даже Франческе Бускини, отсылая на ее имя весточки не только ей, но и всем своим венецианским знакомцам. Франческа исправно служила Казанове почтальоном. Через нее, например, он писал находившемуся на государственной службе Пьетро Дзагури, не желая компрометировать последнего перепиской с изгнанником. Впрочем, к тому времени, когда Казанова окончательно обосновался в Дуксе, вряд ли Венецианская республика уже считала его серьезным противником. Имей он силы и желание, быть может, он сумел бы вновь добиться прощения, но в глубине души он понимал, что податься в родном городе ему будет некуда, а ведь ему надо жить, поддерживая все функции его большого и требовательного тела, которое, лишившись радостей любовных, становилось все более восприимчивым к радостям, доставляемым пищей и теплом. Писал Казанова обо всем — о своей простате и свойствах математических фигур, о бессмертии души и о мерзком мажордоме, изводившем его своими придирками. Слушателей было найти трудно, корреспондентов — хоть отбавляй. Цепкая наблюдательность, легкий слог (когда речь не заходила о высоких материях), любопытные воспоминания, яркие характеристики общих знакомых и коронованных особ побуждали адресатов Казановы с удовольствием раскошеливаться, получая от него объемные пакеты.

14 июля 1789 года пала Бастилия, во Франции свершилась революция. Узнав об этом, Казанова был безмерно потрясен. Причисляя себя к людям просвещенным, он, в отличие от великих просветителей, никогда не намеревался изменить существующее мироустройство. Ему всего лишь хотелось занять место среди благородного сословия и власть предержащих. Высмеивая венецианских аристократов (за что он вторично был изгнан из Республики), он жаждал доказать свое право встать в их ряды, а вовсе не порочность аристократического правления. Если бы все эти Карлетти и Гримани приняли его в свой круг, обошлись бы с ним как с равным, ему бы и в голову не пришло писать против них памфлеты. Французская революция разрушила уютный и понятный мир, где Казанова чувствовал себя как рыба в воде, уничтожила аристократию, за счет предрассудков и тщеславия которой процветали мошенники и авантюристы, подобные Казанове. 21 января 1793 года творцы революции пошли еще дальше: они казнили короля. Выступая против роскоши, разврата и коррупции, уничтожая сословные различия, провозглашая разум и добродетель основой мироустройства, а свободу, равенство и братство — основой отношений между людьми и народами, революционеры беспощадно уничтожали всех, кто был не согласен с их лозунгами и политикой. Вместо всеобщего братства во Франции начался террор, унесший сотни тысяч ни в чем не повинных жизней. Благими намерениями вымощена дорога в ад.

«Франция была родиной для чужестранцев. Родина ли она нынче для самих французов? Прежде деспотизм являлся нам в виде приказов об аресте без суда и следствия. То был деспотизм короля. Теперь же предстает перед нами деспотизм народа, невоздержанного, кровожадного, необузданного; он сбегается в толпы, вешает, рубит головы, убивает всякого, кто, не будучи сам народом, осмелится обнаружить свое мнение», — пишет в «Мемуарах» Казанова. В безвестности сгинул авантюрист Сен-Жермен, сложил голову на гильотине авантюрист барон Тренк, покинул Европу Лоренцо Да Понте. Любезный сердцу Казановы Париж теперь был закрыт для него навеки. Самым страшным ругательством в устах Казановы становится слово «якобинцы», коими именуют себя грозные сторонники революционного вождя Робеспьера, узаконившие в 1793 году кровавую политику террора. Возмущенный Казанова пишет Робеспьеру длинное письмо, пространно доказывая, что тот ошибается, уповая исключительно на людскую добродетель. Кому как не Казанове знать цену этой добродетели! Ведь он, как сказал в одной из своих речей Робеспьер, принадлежит к тому самому племени «ловких мошенников», которые, «возведя эгоизм в систему», «честность почитают не обязательной», а на мир смотрят как на свою вотчину, где каждый волен добиваться успеха любыми способами. Ответа на свое послание Казанова, разумеется, не получил. А может, неуверенный, что письмо дойдет до адресата, он его просто не отправил? Не раз на страницах писем Казановы появляются горькие реплики по поводу революционных событий во Франции. Вольнолюбивый авантюрист Казанова тяжело переживал утрату старой Франции и наступление новой эпохи, рождение новых идеалов и новых людей. Его жизнь осталась в аристократическом галантном веке, разбитом революцией.

А в замке Дукс время остановилось и замерло. Вспоминая о жарком солнце Италии, Казанова, не успевая отогреться за лето, вновь вынужден был кутаться в накидки и одеяла, спасаясь от весенне-осенней сырости и снега. Чтобы как-то скрасить постылое одиночество Казановы, Сесиль Роггендорф, последняя платоническая любовь Соблазнителя, подарила ему маленькую собачку. Авантюрист назвал ее Мелапиги (Чернозадкой). Собачка сопровождала его повсюду, ела вместе с ним, спала в его комнате, а так как Казанова не имел привычки гулять с любимым питомцем, то делала свои дела собачка прямо в комнатах, чем вызывала жгучую ненависть прислуги. В конце концов мажордом и его помощники отравили ее. Казанова долго оплакивал потерю четвероногой подружки и посвятил ей немало скорбных страниц. Узнав о гибели несчастной собачонки, княгиня Лобковиц прислала ему взамен левретку, но новая собака не сумела занять место Мелапиги в сердце Казановы, и ее пришлось у него забрать.

Постепенно писание становилось единственной отрадой старца, теперь он чаще писал, чем читал. Но ведь именно умение письменно выразить свою мысль возвышало его над той средой, откуда он вышел, и ставило вровень с титулованными избранниками, которые так никогда и не признали его своим. Постоянная переписка, многократный пересказ одних и тех же событий (адресатов было несколько) зародили в нем мысль о написании мемуаров, тем более что опыт подобной работы у него уже был: опубликованные рассказы «История побега из Пьомби» и «Дуэль, или Очерк из жизни Д. К., венецианца» разошлись мгновенно. Еще у него накопилось немало писем, включая собственные (некоторые он, прежде чем отправлять, переписывал, оставляя себе копию), с помощью которых всегда можно было восстановить подзабытый эпизод.

И вот, сев за письменный стол, взяв перо и положив перед собой чистый лист бумаги, он принялся вспоминать шалости юности и похождения зрелого возраста, любовниц, друзей, врагов, министров, монархов, гостиницы, где протекала его жизнь, кафтаны и жилеты, которые довелось ему носить, вспоминал, сколько денег прошло через его руки и сколько раз этих денег ему недоставало; он переживал свою жизнь заново. Хорошая память, подкрепленная тщательно сохраняемой обширной перепиской, позволяла Казанове восстанавливать мельчайшие подробности своего прошлого. А когда подводила память или терялось письмо, на помощь приходило воображение; и он описывал события в угоду не столько истине, сколько себе. И Казанова вновь зажил привычной ему жизнью, его вновь окружали красивые женщины, он вновь куда-то мчался, что-то устраивал, кого-то любил. Он не стеснялся ничего, рассказывал о своем ночном горшке, о своих мошенничествах, и мелких, и крупных, о сифилисе, о приступах обжорства и вспышках гнева, о знатных любовницах и о походах к потаскухам. Он наслаждался словами, они приобретали цвет, вкус, запах, тепло. Стесняться было некого, в записках он заново проживал свою жизнь и делал это так, как привык, не отделяя хорошего от дурного, все проявления жизни почитая за благо.

Оказавшись в одиночестве в замке Дукс, Казанова-актер мучился, оставшись без зрителя, Казанова-рассказчик — без слушателей, иначе говоря без возможности самоутверждаться. Начав писать «Мемуары», Казанова приобрел читателя — совершенно иного, зато гораздо более многочисленного почитателя, которого он с самых первых страниц стал именовать своим приятелем и добрым знакомым. Дабы расширить круг будущих знакомых, он писал свои «Мемуары» по-французски, на языке просвещенной Европы, а ее знаменитый Авантюрист изъездил вдоль и поперек. Вместе с читателем он обрел славу, которой так не хватало ему при жизни, и — бессмертие.

А покидая рабочий стол и выходя за пределы кабинета, Казанова вновь оказывался в пустынных коридорах замка, среди враждебных ему слуг, старавшихся перещеголять друг друга по части измышления пакостей для библиотекаря. Всех превзошел Видерхольт. Выдрав из какой-то книжки Казановы его портрет, он фекалиями прилепил его в уборной. Разъяренный Казанова помчался к мировому судье Дукса и потребовал сурово наказать обидчика. Судья ограничился внушением и порицанием. В былые времена Казанова непременно вызвал бы гнусного шутника на дуэль или же попросту отколотил его палкой, но сейчас ему пришлось проглотить обиду. А вскоре на Казанову обрушилось новое несчастье. Для издания своих трудов он занял у дрезденского ростовщика восемьдесят талеров под проценты. Настал срок уплаты, ростовщик грозил пожаловаться графу, и Казанова, не желая огласки, продал шубу, чтобы расплатиться. На дворе стояла зима, и Казанова писал своим корреспондентам: «Я запасаюсь терпением, сижу в замке и никуда не выхожу. Все проходит, и зима тоже пройдет. Это еще не самое худшее. В комнате у меня тепло, меня окружают любимые книги, и я беседую с ними, как со старыми друзьями. Вчера приходили с приглашением на бал, должный состояться в поместье неподалеку. Будет много красивых девушек. Однако я отказался, ибо в последнее время стыжусь совершить глупость или нелепость, отчего все кругом веселятся, а мне становится дурно и я начинаю опасаться за свое здоровье. Не желая укорачивать дни свои, я более не ходок на балы». Рассуждения, достойные не Горация, но Сенеки. С годами Казанова становился истинным философом.

Однако философствовать Казанова был готов только на бумаге, в быту он по-прежнему оставался ворчливым, всем недовольным стариком, постоянно пребывавшим в состоянии войны со всеми обитателями замка. Когда приезжал граф, он бросался жаловаться графу, если вместо графа в замке гостила его матушка, он жаловался ей. Со временем Вальдштейн перестал прислушиваться к недовольному ворчанью Казановы, но матушка его, будучи возраста изрядного, пыталась утихомирить сварливого старца, советуя ему быть «добрее и любезнее» с обитателями замка. «Не судите, да не судимы будете», — часто напоминала она ему евангельскую заповедь. Библиотекарь с ней соглашался, однако предпочитал, чтобы Евангелию следовали другие. Однажды на прогулке он столкнулся с графским кучером, поссорился с ним из-за какого-то пустяка, и кучер отколотил его палкой. Разъяренный Казанова, смыв кровь и перевязав синяки, отправился к судье требовать правосудия. Судья отослал его к графу, полагая, что раз кучер служит у графа, значит, тому и определять его вину. Казанова поехал в соседнее поместье Брукс, также принадлежавшее Вальдштейну, но и там владельца не оказалось. Тогда венецианец разразился язвительными, исполненными жаждой мести «письмами к мажордому». Письма до адресата не дошли, но сохранились в архиве Казановы. Не пощадило перо старца и поколотившего его кучера. В письме к Вальдштейну он называет его мерзким шутом, обезьяной, недостойной графских милостей, и подробно излагает, как было дело. На этот раз жалобы Казановы не остались без ответа. Порядок навел брат графа Фердинанд. Приехав в Дукс, он сурово отчитал и мажордома, и его подручных, и всю прислугу, пообещав лично оторвать голову каждому, кто посмеет неуважительно обойтись с господином библиотекарем.

Наступил период затишья. Но вскоре Казанова вынужден был покинуть Дукс и перебраться в Брукс. На этот раз он бежал не от злобного мажордома и его клевретов, а от гнева нескольких разъяренных мамаш городка, обвинивших его в соблазнении и растлении их малолетних дочерей. Сейчас уже невозможно определить, сделали ли из престарелого Казановы козла отпущения за чужие шалости или же старец, вспомнив молодость, действительно обольстил нескольких несмышленых крестьяночек. Жители городка привыкли, что летом, особенно в погожие дни, высокий сварливый старик в старомодном, плохо напудренном парике и кафтане с некогда золотым, а теперь потускневшим и почерневшим шитьем выходил погулять и, бродя по кривым улочкам, непременно заглядывался на всех проходящих мимо девушек, а иногда даже, видимо, когда его не одолевал ревматизм, пытался схватить их и обнять, а когда они вырывались, начинал ругаться на незнакомом им языке.

В начале 1793 года, после долгого отсутствия, в замок наконец явился его хозяин, граф Вальдштейн, и быстро навел порядок. Он уволил наглеца-мажордома, помирил библиотекаря с остальными слугами, заставив их повиниться в своих поступках и принести извинения Казанове. Граф заплатил все его долги и выплатил жалованье за несколько месяцев вперед. «Теперь я спокоен, — написал своим корреспондентам Казанова, — и с легким сердцем могу работать дальше над своими записками». Временами, чувствуя прилив сил, Казанова писал по двенадцать часов подряд. Однако чем дальше, тем писать становилось все труднее. Он стал плохо видеть, его мучила подагра, во время приступов рука отказывалась удерживать перо. К этому времени он успел довести свои воспоминания до 1772 года и теперь раздумывал, стоит ли продолжать их дальше, ибо, по его словам, писал он исключительно для удовольствия — собственного и читателя; далее же ему пришлось бы описывать события печальные, а он не желал удручать себя, равно как и читателя. Раздумьями своими он делился со своими корреспондентами, однако советам их следовать не собирался. Друг его, граф Ламберг, скончался, а более он никому не доверял, особенно если автор письма, ненароком описавшись, именовал его «старым», «стариком» или просто напоминал ему о возрасте. «Я сажусь за стол, беру в руки перо и начинаю водить им по бумаге. И я уже далеко, в милых моему сердцу местах, и мне снова двадцать пять», — с гордостью писал он тем, кто напоминал ему, что совсем скоро ему стукнет семьдесят. Перо помогало ему побеждать возраст, убегать от старости. Тем не менее все чаще, особенно зимой, ему в голову приходила мысль о самоубийстве.

Разум нашептывал ему, что, поселившись безвыездно в замке Дукс, он все равно что перестал жить, однако натура противилась таким рассуждениям, а он более привык слушать натуру, нежели разум. Именно его обидчивая натура заставила его разругаться с давним своим корреспондентом Опицем, придравшись, что тот в каком-то из писем позабыл назвать его «господином». Его место, равно как место покойного графа Ламберга, в сердце Казановы постепенно занял потомственный аристократ принц де Линь, который был на десять лет моложе Казановы, а если судить по внешнему виду — то на все двадцать. Эрудит, превосходный собеседник, друг и доверенное лицо многих европейских коронованных особ, сделавший блистательную военную карьеру, принц жил в Вене, лето проводил в своем замке в Теплице, откуда часто наезжал в Дукс. Познакомившись с Казановой, он вскоре обнаружил, что его вкусы во многом совпадают со вкусами и пристрастиями старого библиотекаря. Они оба обожали Горация, с удовольствием читали классиков, ненавидели якобинцев и оплакивали монархию. Однако де Линь слишком редко приезжал в Дукс, чтобы утешить Казанову, а письма уже не могли развеять хандру Авантюриста. Даже работа более не спасала его от черной меланхолии.

И вот, попросив у принца де Линя рекомендацию к герцогу Веймарскому, Казанова совершил неразумный с точки зрения самосохранения поступок: он бежал в Веймар, оставив графу любезное и одновременно издевательское письмо. Прочитав его, Вальдштейн не обиделся, а только улыбнулся: «Вернется, никуда он не денется». Чтобы предвидеть подобное завершение приключения, не надо было быть пророком. Некоторое время Казанова скитался по городу в поисках места, предлагая свои услуги в качестве домоправителя, воспитателя, библиотекаря, секретаря, любого иного «достойного служителя», однако места ему никто не предложил. Тогда он отправился к герцогу, тот принял его с распростертыми объятиями, однако должностью также не обременил, к тому же Казанова быстро воспылал ревностью (завистью?) к Гёте и Виланду. Недовольный, он укатил в Берлин; город в этот раз ему совсем не понравился. Он поносил невежество его жителей, их суеверие и тугодумство, обрушивался на ростовщиков-евреев, у которых сам же и брал деньги, выписывая векселя на графа Вальдштейна, который безропотно их оплачивал, уверенный, что блудный старец вскоре вернется, неся в руках оливковую ветвь. Так и случилось.

Вальдштейн был по-своему привязан к Казанове и никогда не отказывал ему ни в поддержке, ни в деньгах. Тоска Казановы проистекала из его собственного характера. Многие, знавшие Казанову, сходились во мнении: Авантюрист забыл про старость. Живя сегодняшним днем, а зачастую и часом, он никогда не задумывался о будущем, полагая, что Фортуна всегда и укажет ему дорогу, и поведет его по ней. Фортуна не подвела его: после всех перипетий и треволнений она поселила его вдали от революционных катаклизмов, окружила любимыми книгами, время от времени делала подарки в виде любезных собеседников. Одного лишь она не могла сделать: подарить ему вечную молодость. «Вы никогда не состаритесь, — стремясь утешить Авантюриста, писал принц де Линь, — у вас молодое сердце, ясная голова и крепкий желудок». Он не слишком грешил против истины, но Казанове этого было мало: он хотел блистать, на равных говорить с государями, сидеть за зеленым сукном и унизанными перстнями пальцами метать карты, а потом небрежно сгребать в карман выигрыш, дабы на следующий день спустить его за тем же столом или осыпать золотом очередную любовницу. Суетность была его стихией, он жил ею, а когда ее сменил покой, он стал медленно умирать. Вместе с прошлым Казановы уходил и старый мир. В 1797 году, за год до смерти Авантюриста, в его родную Венецию вошли французские войска под предводительством юного генерала Бонапарта — «самого совершенного гения», «демонического авантюриста» (определения С. Цвейга) Наполеона, в одночасье разрушив древнюю аристократическую Республику.

Давно отказавшись от фантазий любовных, Казанове все чаще приходилось отказываться и от фантазий гастрономических, несмотря на свой все возраставший аппетит. Вскоре желудок вступил в противоречие с остальным организмом. Стоило Казанове отступить от диеты и вволю поесть устриц или обожаемых им раков, как ему становилось дурно, приходилось вызывать лекаря, ставить клистир, а потом несколько дней поститься. Всегда гордившийся своей внешностью, к старости Казанова не приобрел благообразия, а скорее, подурнел. Смуглая кожа потемнела еще больше, покрылась морщинами, могучий орлиный нос превратился в большой и крючковатый, похожий на нос с картинки из детской книжки. Пальцы на руках скрючились из-за подагры, стали распухать ноги, взор потух.

Неожиданно в Дрездене умер брат Казановы Джованни, несколько лет занимавший пост директора Академии художеств, он оставил дела свои не в лучшем состоянии. На небольшое оставшееся после него наследство претендовали любовница Джованни по имени России, а также его взрослые дети от дочери трактирщика Терезы Роланд, на которой Джованни женился в 1762 году в Риме. Детей было четверо: две дочери и два сына. После смерти отца дела семьи взяла в свои руки старшая дочь Тереза, умная и обаятельная девушка, которую принимали в лучших домах Дрездена. Казанова, внезапно воспылавший любопытством и решивший поехать повидаться с родственниками, прежде его не интересовавшими, был встречен сердечно и с любовью. До самой смерти они состояли в переписке, а в урочный час Тереза с мужем, Карло Мандолинист, похоронила Казанову.

Вернувшись в Дукс, Казанова совсем раскис. Смерть брата, с которым он никогда особенно не был дружен, потрясла его, как потрясает любого старика смерть близких, которые младше его по возрасту. Значит, сам он в любую минуту может покинуть земную юдоль. А несмотря на тоску, на грусть и уныние, Казанова был необычайно привязан к жизни. И помыслы его обратились к вечному. «Если душа моя существовала до меня, значит, она будет существовать и после того, как меня не станет», — размышлял он. Его стали посещать мысли о загробном мире. Каково там будет ему, его душе? Или тело и душа должны будут расстаться? Не доверяя священникам и полагая, что, будучи такими же смертными, они вряд ли больше понимают в Промысле Божьем, нежели он сам, он обсуждал эти вопросы с Сесиль Роггендорф, двадцатидвухлетней канонирской, дочерью его старинного приятеля. Они никогда не виделись, однако в письмах поверяли друг другу самые сокровенные мысли. Казанова называл девушку своей обожаемой воспитанницей, она его — своим взрослым другом. Сесиль рано потеряла родителей, жизнь обошлась с ней сурово. Их переписка с Казановой наполнена желанием поддержать друг друга, помочь словом, действие которого оба ценили очень высоко. Временами Сесиль казалось, что она любит Казанову, и не как отцовского друга, а как мужчину, как своего нежного невидимого любовника. Казанова также полагал, что любит ее не как дочь, а как возлюбленную, и между ними царит подлинная любовь, только без обладания.

Здоровье Казановы быстро ухудшалось. Он мог бы вызвать в Дукс и Сесиль, и Терезу, обе девушки немедленно приехали бы к нему. Но Соблазнитель не хотел, чтобы женщины, пусть даже самые близкие, видели, в какого немощного урода он превратился. У него выпали почти все волосы и зубы, ему было трудно ходить, и он все реже вставал с кровати, проводя большую часть времени у себя в комнате. «Я живу не хлебом насущным, а разными снадобьями», — писал он. Падение Венеции, с одной стороны, обрадовало его, ибо рухнула ненавистная ему олигархия, но, с другой стороны, крайне опечалило то, что вместе с аристократической Венецией ушел в прошлое город вечного карнавала, танцев, таинственных незнакомок под масками — иными словами, город его молодости.

Неожиданно ему вдруг остро захотелось увидеть новую, незнакомую Венецию, о чем он и написал Дзагури, с которым он также продолжал поддерживать переписку, хотя и не слишком оживленную. Друзья Казановы, те, кто были ему верны, несмотря на ставший к старости невыносимый характер, рекомендовали ему своих врачей, писали о новых средствах лечения, советовали, убеждали принять то или иное лекарство. Но болезней было слишком много. Казанова, всегда гордившийся своей физической крепостью, буквально разваливался на глазах. Сказывались многократные дурные болезни, истощившие организм, и ртутное лечение, к которому прибегал Казанова. Моральные силы давно уже покинули его. Он начал распределять свое имущество, состоявшее из мелочей: чашечки, ложечки, шкатулочки, просил заплатить долги, небольшие. Но, по мнению многих, Казанова все-таки надеялся справиться с болезнью, ибо относительно самого главного его богатства, рукописей, никаких внятных распоряжений сделано не было, в том числе и относительно рукописи «Мемуаров». Полагают, что Казанова вовсе не хотел их публиковать, ибо создавал их он прежде всего для себя, убегая от скуки провинциальной глуши и одиночества. Возможно, он все же обратился к оракулу, и тот посулил, что Казанова проживет еще сколько-то лет, поэтому он и отложил заботу о рукописях «на потом». Но 4 июня 1798 года Казанова скончался. «Я жил, как философ, и умираю, как христианин», — его последние слова прозвучали как эпитафия. Он был похоронен возле маленькой часовни Святой Варвары, и на могиле его воздвигли небольшой крест. Вскоре крест упал. Пошли слухи, что виной тому была женщина, зацепившаяся за него юбкой. Начала рождаться легенда о Казанове. Могилы его не сохранилось, зато легенда сделала его знаменитым.

Казанова умер, остались жить его «Мемуары»; судьба их оказалась столь же причудлива, сколь затейлива была судьба их автора. На титульном листе Казанова написал: «История моей жизни до 1797 года», на деле же он довел свой рассказ всего лишь до 1772 года. Есть предположение, что он описал еще десять лет своей жизни. Со времени первого издания, осуществленного в двадцатые годы прошлого столетия знаменитым издательским домом Блокгауз, «Мемуары» Казановы в извлечениях и эпизодах печатались несчетное число раз, причем часть рассказов вполне можно причислить к разряду апокрифов. Без «Мемуаров» не было бы легенды о Казанове. Как удивительно точно написал С. Цвейг: «Если бы граф Вальдштейн взял с собой доброго Джакомо в Париж или в Вену, хорошо бы его кормил и дал бы ему почуять женскую плоть, если бы в салонах ему оказывали honneurs d’esprit (честь по уму), эти веселые рассказы были бы преподнесены за шоколадом и шербетом и никогда не были бы запечатлены на бумаге». К счастью, этого не случилось.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.