Иран

Иран

Двухэтажный дом. Двор с растениями и невысокой каменной оградой, отделяющей его от улицы; в бузуль-бази или футбол, разумеется, не поиграешь. На втором этаже туалет, душ и две просторные комнаты с подушками, коврами, большим количеством окон, но все затемненные. То же самое на первом этаже. За исключением туалета: он снаружи, во дворе, спрятался под кипарисом. В общем, красивый дом, дом в Кермане.

Там были не только мы с нашим личным перевозчиком, но и другие группы людей, прибывших неизвестно откуда, такие же беженцы, как и мы. Кто спал, кто ел, кто тихонько переговаривался; кто-то подстригал ногти; какой-то мужчина успокаивал ребенка, который лежал в уголке на земле и отчаянно ревел; наш перевозчик, сидя за столом, чистил длинный нож; многие курили, и кольца дыма заполняли комнату. Ни одной женщины. Мы с Суфи присели к стене, чтобы отдохнуть. Нам принесли поесть: рис с жареной курицей. Очень вкусный рис, и жареная курица тоже. И, должно быть, оттого факта, что мы все еще живы, что мы в Иране в этом замечательном доме, и от этого такого вкусного риса и жареной курицы, в общем, из-за всех этих волнений и переживаний меня стало колотить.

Мне было жарко и холодно одновременно. Я потел. При выдохе из меня вырывался тонкий свист и по всему телу пробегал такой озноб, что даже от землетрясения все мое основание не могло бы содрогнуться сильнее.

— Что с тобой? — спросил Суфи.

— Не знаю.

— Тебе плохо?

— Похоже на то.

— Правда? А что болит?

— Иди позови мужчину.

— Какого мужчину?

— Того, что защитил меня от бородача.

Мужчина, который не позволил, чтобы во время путешествия на «тойоте» мои переломанные кости оказались где-нибудь на дне ущелья, опустился на колени и положил мне на лоб руку — она была такая большая, что закрыла его от уха до уха — и сказал:

— Горячка. У него жар.

Суфи прикусил палец.

— Что мы можем сделать?

— Ничего. Ему надо отдохнуть.

— А вдруг он умрет?

Мужчина неопределенно хмыкнул:

— На ба омиди хода, маленький хазара. Кто может сказать? Будем надеяться, что нет. Ладно? Надеюсь, он просто очень устал.

— А мы не можем позвать кого-нибудь, ну не знаю, доктора?

— Об этом они позаботятся, — сказал мужчина. И кивнул в сторону белуджей. — А я пока схожу за тряпкой и намочу ее в холодной воде.

Я помню, как открыл один глаз. Веко тяжелое, как железная ставня магазина оста саиба.

— Не уходи, — попросил я Суфи.

— Да я никуда не ухожу, успокойся.

Мужчина вернулся с мокрым куском полотна. Мягко положил мне его на лоб, сказал что-то, чего я не понял, несколько капель воды просочились сквозь мои волосы и покатились по шее, по щекам, за ушами. Я услышал музыку и вроде бы что-то спросил, наверное, кто это играет. Помню слово «радио». Помню, что я был в Наве, шел снег. Помню, как мама ерошила мне волосы. Помню добрые глаза моего убитого учителя, я стоял и читал стихотворение, и он попросил меня повторить, а у меня не получилось. Потом я провалился в сон.

Один за другим, маленькими группками, дом покинули все, за исключением двух перевозчиков. Уехал и добрый мужчина с большими руками. Я все еще болел, несколько дней совсем не помню, только ощущение влажной духоты и страх упасть, скользнуть в бездну, потому что не за что уцепиться. Я так плохо себя чувствовал, что не мог даже пошевелиться: кто-то словно отлил из цемента мышцы моих ног и рук; даже сосуды и вены не работали, кровоснабжение нарушилось.

Целую неделю я ел только арбузы. Я очень, очень хотел пить. Я непрерывно пил, чтобы загасить пожар, яростно пылавший в моем горле.

— Выпей это.

— Что это?

— Открой рот. Теперь глотай.

— Что это?

— Лежи, лежи. Отдыхай. Рахат баш.

Ну ясное дело, перевозчики не могли отвезти меня в больницу или к врачу. И это самая большая проблема беженца: ты нелегал даже в вопросе здоровья. Они мне давали лекарства, которые знали, которые были в доме, маленькие белые пастилки, их нужно было запивать водой. Понятия не имею, что это за снадобье, задавать вопросы в моем трижды бедственном положении больного, должника и афганца я не мог — как бы то ни было, в конце концов я выздоровел, ну и славно. Через неделю я уже почувствовал себя лучше.

Однажды утром наш перевозчик велел нам с Суфи собирать свои вещи, чем страшно рассмешил меня, поскольку собирать-то было нечего, и следовать за ним.

Мы отправились на вокзал Кермана.

Я впервые оказался днем на иранской улице и пришел к выводу, что мир куда менее разнообразен и загадочен, чем я себе представлял, живя в Наве.

Вокзал, как я помню, был длинным приземистым строением, с каменной лестницей, волнообразной аркадой и вывеской под кровлей, наполовину синей, наполовину прозрачной, на которой было написано желтыми буквами «Kerman Railway Station» и то же на фарси красным. Нас ждали два других перевозчика-белуджа, компаньоны нашего перевозчика, и маленькая группка афганцев, которых я видел накануне днем в том доме.

Мы зашли в вагон в разные двери. Поезд на Кум. Кум — большой город, между Исфаханом и Тегераном, святое место для мусульман-шиитов, потому что в нем находится могила Фатимы Масумы. Теперь я был на земле шиитов. И даже если меня это особо не заботило, я все равно чувствовал себя как дома, или, по крайней мере, надеялся, что это так, что я там, где ко мне будут хорошо относиться, а это в конце концов одно и то же.

Я пребывал в эйфории.

Я был здоров.

Я чувствовал себя сильным.

Кроме того, был чудесный солнечный день, и мы оба, Суфи и я, находились в Иране.

— Ты говоришь, что ты чувствовал себя великолепно, Энайат. Во время лихорадки ты еще и вытянулся. Говорят, дети растут, когда у них жар, представляешь?

— Да, я знаю.

— Какой у тебя рост сейчас?

— Где-то метр семьдесят пять, полагаю.

— А когда ты был в Иране?

— Как у обычно ребенка одиннадцати-двенадцати лет. Не знаю, какой там у них рост.

— Сколько времени прошло со дня твоего отъезда до того момента?

— Ты имеешь в виду с тех пор, как я покинул Наву?

— Да.

— Полтора года. Да, примерно полтора года.

— А мы решили, что ты отправился в путь в десять лет.

— Ну да, решили, что так, Фабио. Но это мы только предполагаем.

— Ну, разумеется, только предполагаем…

— Ага.

— А в какое время года ты приехал в Иран?

— Весной.

— Замечательно. Хотя бы со временем мы определились.

— Нет, Фабио. Невозможно ни с чем определиться наверняка.

— Со временем можно, Энайат. Оно идет с одинаковой скоростью во всем мире.

— Думаешь? Знаешь, Фабио, я бы не был в этом так уверен.

Наконец мы в Куме. Домчались туда на поезде высочайшего класса через Иран. Иран, который на первый взгляд из окна поезда, издали, показался мне более зеленым, чем Пакистан и чем Афганистан. Это было чудесное путешествие, мы расположились очень удобно вместе с десятками пассажиров — местных жителей: аромат туалетной воды, вагон-ресторан и чистые мягкие сиденья, чтобы поспать.

Наш перевозчик и его компаньоны заняли места в трех или четырех рядах от нас с Суфи и от других афганцев, чтобы в случае чего предотвратить любой инцидент с пассажирами. На вокзале Кермана, еще до того, как закрылись двери вагона, они нам сказали:

— Что бы ни случилось, мы не знакомы. Ясно? Вы никогда, ни при каких обстоятельствах не должны говорить, что вы с нами. Если зайдут полицейские и после проверки прикажут вам следовать за ними, вы должны слушаться. Если вас отвезут на границу, сохраняйте спокойствие, мы приедем и заберем вас. Поняли?

Мы сказали «да» и кивнули. Они посмотрели на нас и спросили еще раз, поняли ли мы, и мы опять хором повторили «да». Чтобы быть совершенно уверенными, они нас спросили и в третий раз.

Думаю, они немного нервничали, впрочем, мне, наверно, показалось. Как бы то ни было, когда зашел контролер, они сразу заговорили с ним и стали показывать бумаги: видимо, все же дали ему денег.

В Куме мы вышли. Для некоторых путешествие там и заканчивалось: перевозчики позвонили каким-то людям, чтобы те пришли забрать афганцев. А Суфи, я и еще несколько человек сели на рейсовый автобус, курсирующий по маршруту Кум — Исфахан. Судя по всему, наш перевозчик и водитель были знакомы, потому что когда они встретились, то пошли навстречу друг другу и расцеловались.

На середине дороги автобус неожиданно затормозил. Суфи сжал мне руку:

— Мне плохо.

— А что случилось?

— Я выглянул за занавеску, которую мы задернули от солнца. Овцы, — сказал он.

— Что?!

— Там овцы. Мы остановились из-за стада овец.

Суфи рухнул на сиденье, зажав уши руками.

Через час мы добрались до Исфахана.

Первое: я везу вас туда, куда хочу.

Второе: вы работаете там, где я хочу.

Третье: четыре месяца вашу зарплату забираю я.

Таковы условия договора. Вот почему до этой минуты все шло как по маслу: обо мне заботились, когда я болел, поезд был комфортабельным, автобус остановился не на полицейском (иранском) блок-посте, а всего лишь из-за перегородившего дорогу стада овец (иранских). Правда, теперь предстояло понять, где мы с Суфи проведем ближайшие четыре — минимум — месяца нашей жизни и какую работу будем выполнять. Поэтому путешествие от автобусной станции Исфахана до нашего предназначения — «предназначение» и «место назначения» ведь очень похожие выражения? — показалось мне, клянусь, самым длинным и опасным среди всех переездов на поездах и автобусах, предшествовавших неизвестности.

А оказалось…

Оказалось, что мы приехали в малолюдный район на южной окраине города, наш перевозчик отвел нас на строительную площадку, где возводили какое-то здание, жилой дом высотой в четыре этажа, но очень, очень длинный, с огромным количеством квартир, совершенно одинаковых, как сестры-близнецы. Несколько компаний-застройщиков, каждая выиграла подряд на жилой блок. Жара. Мы бродили в пыли вокруг строения до тех пор, пока высокий иранец с маленькими глазками не вылез из контейнера, набитого плиткой, и не велел нам войти.

Перевозчик пожал руку иранцу, который был очень похож на прораба, поскольку носил аккуратную бородку и чистую рубашку, коротко представил нас, только назвав имена, и все — как будто нас уже ждали и обо всем заранее договорились, — потом повернулся к нам и сказал:

— Вы остаетесь с ним, поняли? Вы остаетесь здесь с ним.

Поднял с земли сумку и ушел.

Прораб склонил голову набок и спросил:

— Что делать умеете?

— Ничего, — ответили мы. В таких случаях честность — лучше всего.

— Я так и думал, — кивнул прораб. — Идите за мной.

Мы с Суфи переглянулись и последовали за ним.

Здания пока не было, только скелет без окон и дверей. Прораб отвел нас в одну из квартир с полом без плитки — просто голый бетон, весь в трещинах.

— У нас живут там же, где работают, — сказал он. Я вышел на середину комнаты и огляделся. Окна и двери заклеены пленкой. Воды нет, газа тоже.

— Воду, — сообщил прораб, — привозят в цистерне, для готовки используют газовые баллоны, которые можно наполнить в магазине рядом.

Электрический кабель, закрепленный скотчем, тянулся по внешней стене здания, заползал в окно, бежал по потолку и свисал с лампочкой на конце рядом с дверью в коридор.

— Ступайте принесите песка, — приказал прораб. — Песок вон там.

Мы вернулись, притащив по два ведра песка на брата: да, хоть мы с Суфи и маленькие, но сильные.

— Высыпьте его в том углу. Так, хорошо. Разровняйте метлой и расстелите сверху ковер. Да, один из тех. Разверните его там. Будете спать здесь до тех пор, пока не построим дом. Потом перейдем на другую площадку. Не мусорьте и помните, что вы не одни. Воспитанность каждого — залог спокойного существования остальных, ясно? Вы быстро освоитесь со здешней жизнью, поймете, что тут с едой, водой, намазом и всем остальным. Если будут проблемы, обращайтесь непосредственно ко мне, не пытайтесь решить их сами. Теперь спускайтесь вниз, во двор, познакомлю вас с другими рабочими. Делайте то, что они вам скажут.

Все они беженцы. Каменщики, плотники, слесари — все без документов. Жили они там же, в строящихся квартирах большого жилого комплекса. Разумеется, не потому, что если живешь там, то строишь лучше или работаешь больше — даже если в каком-то смысле и то и другое отчасти верно. Если ты строишь чужой дом, но на это время он как будто становится твоим, ты к нему привязываешься и вроде как больше о нем заботишься, к тому же тебе не приходится терять время, возвращаясь вечером домой и приходя на стройку утром, ты можешь приступать к работе, едва только проснулся, и заканчивать незадолго до отхода ко сну или ужина, если у тебя еще остались силы поесть. Конечно, все эти причины очень важны, но главная состояла в том, что это было для нас самое безопасное место.

Действительно, никто никогда не выходил со стройплощадки.

Строительная площадка была не просто домом.

Строительная площадка была миром.

Строительная площадка была Солнечной системой.

Первые месяцы ни Суфи, ни я и носа не показывали со стройплощадки. Мы боялись иранской полиции. Мы боялись оказаться в Телизии или Санг-Сафиде, и если вы не знаете, что это такое, то только потому, уж поверьте, что вы никогда не были афганским беженцем в Иране, потому что все афганские беженцы в Иране прекрасно знают, что такое Телизия и Санг-Сафид. Центры временного пребывания. Легендарные. Два концлагеря, судя по тому, что я позднее узнал о концентрационных лагерях: не знаю, понятно ли я объясняю. Территория без надежды.

В Афганистане достаточно было лишь произнести их названия, чтобы высосать из комнаты весь воздух, как из вакуумного пакета для продуктов. Солнце меркло, листья опадали. Рассказывали, что полицейские там заставляют людей подниматься на холмы — а они там очень высокие, — неся на плечах покрышку от грузовика, а потом забираться в нее, и толкают ее с вершины вниз на камни.

Когда я был в Афганистане, я встретил на улице двух мальчишек, сошедших с ума. Они разговаривали сами с собой, кричали, мочились под себя. И кто-то, если я правильно помню, сказал мне, что они побывали то ли в Телизии, то ли в Санг-Сафиде.

Примерно три дня спустя после нашего с Суфи приезда я увидел группу рабочих, которые обсуждали, кто из них должен куда-то пойти и что-то сделать. Я шел быстро, с ведром в руке. Но остановился послушать.

— А куда вы собираетесь пойти? — спросил я.

— За покупками.

— За покупками? Наружу?

— Ты когда-нибудь видел магазины на стройплощадке, Энайат-джан? Каждую неделю кто-то должен ходить за покупками, — сказал один из пожилых. — За последние пару месяцев я ходил три раза. Теперь очередь Халеда. Он всего лишь один раз ходил.

— Да. Но три недели назад! Сколько времени не ходил Хамид? А? Сколько? Два месяца! Даже больше!

— Неправда! Я в прошлом месяце ходил, забыл, что ли?

— Тебе, Хамид, от пыли совсем память отшибло.

Вот оно как, получается, только один в неделю, один из тех, кто здесь уже давно, один из тех, кто знает город, покупает продукты на всех. Берет такси и отправляется покупать все, что необходимо, в особый магазин, склад, где есть всего понемногу, а хозяин его — друг, и затем сразу же возвращается. Даже нет времени выпить чая или перекусить. Он возвращается, и расходы делятся на всех. Готовят вместе, едят вместе, убирают вместе. У каждого свое дело. У каждого своя очередь.

В конце концов в тот день поехал Хамид. Я видел, как он садился в такси. Я крикнул:

— Удачи, почтенный Хамид!

— Ба омиди хода, Энайатолла-джан.

— Берегись полиции, — сказал я.

— А ты берегись извести. Мешок дырявый.

Известь сыпалась мне на башмак. Я побежал к прорабу. В конце дня я остался ждать дядю Хамида у ворот, я был уверен, что его поймали — даже представлял его катящимся вниз с холма в Телизии внутри покрышки, — когда увидел облако пыли за поворотом, и то же самое такси, в которое он садился днем, промчалось вдоль стены стройплощадки и остановилось передо мной. Багажник до отказа был забит пакетами. Я помог Хамиду выгрузить их и отнести наверх.

— Спасибо, Энайатолла-джан.

— Не за что, дядя Хамид. Все прошло гладко? Ты видел полицию?

— Никого не видел. Все хорошо прошло.

— Страшно было?

Хамид на мгновение бросил раскладывать коробки с рисом и бобами. Застыл в неподвижности.

— Я никогда не боюсь, Энайат, — сказал он, — и боюсь всегда. У меня уже давно не получается отделить одно от другого.

— Ты когда-нибудь был в Исфахане, Энайат?

— Нет.

— Мне говорили, он очень красивый.

— Как-то я искал фото в Интернете. Нашел много фотографий площади, носящей имя Имама Хомейни, мечети Шейха Лютфаллы и моста Хаджу. А еще узнал, что не очень далеко оттуда находятся руины Бама. Это крепость построена из самых больших в мире кирпичей. Вскоре после того как я уехал, ее разрушило землетрясение.

— Должно быть, это удивительные места.

— Но я в то время об этом не знал. В Иране есть такая поговорка: «Исфахан несфе джахан», что означает «Исфахан — центр мира».

— Ну да. Твоего тоже, Энайат?

Должен признаться, на случай, если вдруг кто-то прочтет эти строки — кто-то из мужчин, кого я встретил в Исфахане, — я бы хотел, чтобы они знали, поскольку сказать им это я, наверно, никогда бы не смог: там, на стройке, мне было хорошо. Поэтому спасибо вам.

Мы очень много работали, это да. Мы работали по десять-одиннадцать часов в день без перерыва. Но больше там особо и делать было нечего.

Что касается денег, все закончилось благополучно. Через четыре месяца начальник стройки прекратил отдавать наше жалованье перевозчику, как было условлено, и начал платить нам.

Я хорошо помню свою первую зарплату: сорок две тысячи туманов.

Когда я заплатил свою часть ежемесячного взноса на покупки, у меня еще осталось тридцать пять тысяч, что примерно составляло тридцать пять евро, потому что в то время тысяча туманов равнялась, если не ошибаюсь, одному евро. Эти тридцать пять тысяч туманов были все в банкнотах. Тогда я первый раз вышел со стройплощадки, озираясь по сторонам, заглядывая за каждый угол, держась как можно ближе к домам, и, несмотря на страх, тайком отправился в ближайший магазин, где обменял все банкноты на монеты; так мне казалось, что у меня намного больше денег. Я нашел железную коробочку с замком, чтобы хранить деньги. По вечерам, когда работа заканчивалась, я забивался в свой уголок, открывал железную коробку с навесным замком, доставал из нее все монеты и пересчитывал их — одна, две, три, — хоть я и пересчитал их уже миллион раз. Бумажки считать легче, но зато из монет можно выстраивать башни. Это восхитительно.

Когда денег начало становиться больше — каждый месяц я получал свою зарплату, но способов потратить ее было не так уж много — и гора монет перестала помещаться в коробке, я сменил тактику. Я брал банкноты, клал их в полиэтиленовый пакет и туго перетягивал его резинкой, а затем прятал в разных местах на стройплощадке, так чтобы знал об этом только я. Заворачивал деньги тщательно, чтобы они не промокли или мыши их не погрызли.

Суфи вдруг решил уехать. Мы даже поссорились из-за этого. Не помню точно, как это получилось, помню только, что мы даже не попрощались, и я потом долго-долго переживал. А вдруг мы виделись в последний раз?

Никогда не знаешь, какое коленце выкинет жизнь в следующее мгновение.

— Я уезжаю, — сообщил он однажды вечером. — В Исфахане слишком опасно.

— И куда ты поедешь?

— В Кум.

— А почему в Кум? Чем он отличается от Исфахана?

— В Куме много афганцев. Они обрабатывают камень. Держатся вместе, и все такое.

Он хотел бросить меня. Я не мог поверить своим ушам.

— Ты не можешь уехать, — заявил я.

— Поехали со мной.

— Нет. Мне хорошо и на стройке.

— Ну тогда я один поеду.

— Кто тебе вообще рассказал эту историю про афганцев в Куме? А если это неправда?

— Парни, которые работают на стройке другой фирмы. Смотри, они даже номер телефона мне дали.

Он протянул мне листок бумаги. Зеленым фломастером на нем был написан телефон. Я попросил ручку у дяди Хамида и переписал его себе в тетрадь, которую он мне когда-то подарил, — тетрадь с черной обложкой, я записывал в нее то, что все равно мог забыть, хоть это и было записано. Это он, дядя Хамид, научил меня читать и писать намного лучше, чем раньше, когда я только приехал на стройку.

На следующее утро, когда я проснулся, то обнаружил, что Суфи нигде нет.

Я подумал, что не стоило мне засыпать. Что, возможно, ночью лучше бодрствовать, а то близкие люди могут вот так кануть в никуда.

Отсутствие человека чувствуется во множестве мелочей.

Отсутствие Суфи я чувствовал в основном по ночам, когда ворочался во сне и руки больше не наталкивались на него рядом на ковре. Его отсутствие я чувствовал и днем, в перерывах между работой: с тех пор как он уехал, я больше не бросал камешки, целясь в банки, ведра и тому подобные мишени.

Однажды вечером я вернулся с работы совсем грустный и уселся перед маленьким черно-белым телевизором, одним из тех, где антенну надо руками настраивать, так что больше времени проводишь ловя сигнал, чем смотря передачи. По какому-то из каналов шел фильм, где падали башни. Я переключил, но по другому каналу шел тот же фильм. Еще раз переключил — опять то же самое. Я позвал дядю Хамида, чтобы он мне помог, но он сказал, что это не фильм. В Америке, в Нью-Йорке, два самолета врезались в башни Всемирного торгового центра. Говорили, что это сделали афганцы. Потом говорили, что это дело рук бен Ладена и что афганцы его укрывают. Говорили, что это «Аль-Каида».

Я еще посидел немного и послушал, потом съел похлебку и отправился спать. Должно быть, это было действительно важно, то, что произошло, и теперь я знаю, что это было важно, ужасная трагедия, но в тот момент я думал, что для меня намного тяжелее жить без Суфи.

Когда у тебя нет семьи, друзья — это все.

Шло время. Секунды, минуты, часы, дни, недели. Месяцы. Тик-так, тик-так. Я хотел купить часы, чтобы придать форму течению времени, часы, которые показывали бы время и дату, которые сообщали бы мне, насколько у меня выросли волосы и пальцы, насколько я постарел.

Затем наступил особенный день — день, когда мы закончили работать в здании, потому что там уже нечего было делать: все установили, даже дверные ручки, оставалось лишь сдать квартиры хозяевам. И мы поехали работать в другое место. Два владельца строительной фирмы разделились, и я остался с тем, кто был мне более симпатичен.

Мы перебрались в пригород Исфахана, в Бахарестан. К тому времени я уже много чему научился, я уже умел перетаскивать разные грузы и делать разную другую работу, и скоро мне стали доверять обязанности, которые требовали еще большей ответственности и компетентности (так мне говорили, может, просто подшучивали надо мной), например, поднимать на верхние этажи дома на веревке строительные материалы.

Правда, несмотря на то что я становился более ловким в работе и все мне доверяли, я был все таким же маленьким. И в чем проблема? Проблема в том, что те материалы, что я поднимал на веревке, часто оказывались тяжелее меня. И тогда груз начинал опускаться, а я — подниматься. Все вокруг смеялись, и, прежде чем кто-либо приходил мне на помощь, я некоторое время кричал и бранился, кричал и бранился, не ослабляя хватки, чтобы груз не упал и не испортился по моей вине.

Но самым приятным было то, что я называл моей собственной маленькой бахарестанской революцией: я начал выходить со стройплощадки. Бахарестан, маленький пригородный поселок, таил куда меньше опасностей, чем Исфахан. Кроме того, я хорошо научился говорить на фарси[1], и многие люди обращались со мной вполне любезно, особенно женщины.

Когда я видел, как они возвращаются из магазинов с сумками, полными покупок, я предлагал им поднять их по лестнице на нужный этаж. Они доверяли мне, гладили по голове, а иногда дарили сладости или что-ни-будь в этом роде. Я уже подумывал о том, не остаться ли мне здесь навсегда. А вдруг это место я смогу назвать своим домом?

Там, на стройке, мне дали прозвище Фельфели, что значит «перчик». Хозяин лавки, куда я ходил за покупками и время от времени за мороженым, часто повторял мне: «Фельфель нагу че ризе, бохор бебин че тизе», что примерно значило: «Не смотри, что перчик маленький, ты попробуй, какой он острый». С этим господином, уже довольно пожилым, мне очень приятно было общаться.

Прошло несколько месяцев, и я решил навестить Суфи.

После его отъезда мы больше не разговаривали, но я получал кое-какие весточки о нем от некоторых общих знакомых, работавших на той же фабрике в Куме.

Я хранил номер телефона, записанный в тетради, как хранят ценные вещи, и однажды вечером позвонил на фабрику. Ответил телефонист.

— Какой еще Суфи? — спросил он. — В нашей компании нет никакого Суфи.

— Джома, — вспомнил я наконец. — Джома, не Суфи.

— Джома Фаузи? — спросил телефонист.

— Да, он.

Разговор по телефону получился скомканным. Но, несмотря на его обычную невозмутимость, я чувствовал, что он был взволнован не меньше меня.

Я пообещал, что непременно навещу его.

В общем, одним жарким безветренным утром я сел на автобус до Кума. В этот момент мне показалось, что я уже бесконечно долго живу в Иране. Со мной за это время ничего плохого не произошло, поэтому я даже не подумал, что меня могут остановить на блокпосту или задержать обычные полицейские, — короче, что мое путешествие может закончиться плохо. Я вообще об этом не думал, и, как часто случается, когда ты не особенно беспокоишься, все прошло гладко.

Суфи встретил меня на автовокзале. За эти месяцы мы оба (он все же больше) выросли, и теперь долго оглядывали толпу, прежде чем узнали друг друга.

Мы обнялись.

Я прожил в Куме неделю, тайком ночуя на фабрике. Мы гуляли по городу и играли в футбол с другими афганскими мальчишками. Там было действительно замечательно, но я пока не решился сменить место жительства, уехать оттуда, где мне хотелось бы остаться навсегда. Поэтому на исходе недели я начал скучать по работе и вернулся в Бахарестан.

Как раз вовремя, чтобы меня депортировали на родину.

Все произошло в один день. Мы работали. Я собирался приготовить штукатурку, смешивал известь с цементом и не смотрел по сторонам, только в бадью и в себя — со мной такое часто бывает, я ухожу в себя. Помню только шум подъезжающих машин: я тогда подумал, что это поставщики — их прораб ждал.

В Иране часто дома стоят вплотную друг к другу, а между ними располагается небольшая площадь, и с этой площади всего два выхода. С учетом этого полиция и поставила машины. Стратегически грамотно — полицейские всегда большие стратеги — две машины и фургон заблокировали один выход, а агенты пешком обогнули дома и перекрыли другой вход.

Сбежать нереально. Никто и не пытался. У кого в руках были кирпичи и мастерки, отложили их; кто сидел на корточках и соединял электрические провода, положил их на землю и встал; кто забивал гвозди и все еще держал в руке молоток, а во рту — гвозди, чтобы не нагибаться постоянно к коробке, бросил молоток, снял перчатки, выплюнул гвозди на песок (просто выплюнул, и все) и без лишних слов пошел за полицейскими. Ни единого возгласа недовольства.

Телизия. Санг-Сафид.

Когда я увидел рассредоточившихся по стройке, орущих полицейских с оружием в руках, я сразу об этом подумал.

Телизия. Санг-Сафид.

Я вспомнил двух сумасшедших, которых я встретил в Афганистане.

Один из полицейских приказал мне все бросить и идти за ним. Они построили нас в центре площади, а затем понемногу начали выпускать в заблокированный машинами выход, и по мере того, как мы выходили, они загружали нас в фургон.

Они выдернули дядю Хамида, и я испугался, как бы они не стали мучить его на глазах у всех, просто чтобы показать, что они способны сделать это, если захотят. Но они просто ему сказали: «Иди принеси деньги».

Дядя Хамид пересек двор и зашел в «дом», мы молча ждали. Он вернулся, неся конверт с деньгами, которых хватало для нашего возвращения в Афганистан. Это потому, что в Иране, когда тебя депортируют, ты сам должен платить за возвращение домой. Не будет же платить за это государство. Если тебя поймали в группе, как произошло с нами в тот день, тебе повезло: полиция освобождает одного из группы и велит ему принести деньги для оплаты депортации всех. Если же тебя поймали одного и у тебя нет возможности оплатить дорогу до границы, тогда тебе приходится по-настоящему плохо: ты остаешься в центре временного пребывания и деньги на дорогу зарабатываешь рабским трудом. Ты становишься рабом у полицейских в центре временного пребывания: тебя заставляют вычищать грязь — я говорю сейчас о самом грязном месте в мире, мне говорили, это место, где даже воздух — это грязь Земли, где даже таракан не захотел бы жить.

Если ты не заплатишь, есть вероятность, что центр временного пребывания станет твоим домом.

В тот день мы заплатили. И даже больше, чем следовало. Дядя Хамид уже потом, в фургоне, сообщил мне, что, когда он пошел собирать деньги, он обнаружил двоих наших, спокойно готовивших обед и ничего не заметивших. Он попросил их остаться там и последить за нашими вещами до тех пор, пока мы не вернемся.

Если только нас не отвезут в Телизию. Или в Санг-Сафид.

К счастью, нас отвезли в другое место.

В лагере нас обрили наголо. Чтобы мы почувствовали себя голыми. И чтобы потом таким образом люди поняли, что мы нелегально находились в Иране и были депортированы. Сбривая нам волосы, они смеялись. Они смеялись, а мы стояли сбившись в кучу, как овцы. Чтобы не заплакать, я пристально смотрел на пряди волос, копившиеся на полу: они так странно выглядят, когда не на голове.

Потом они затолкали нас в грузовик, и машина рванула с места. Казалось, водитель нарочно ищет выбоины в дороге, потому что попадать в них так часто, если только не делать это специально, почти невозможно. Я подумал, что так, наверное, всегда обращаются с депортированными, и сказал об этом остальным, но никто не засмеялся.

В какой-то момент полицейские приказали нам выходить, потому что мы приехали. Если бы у них был самосвал для перевозки песка, они бы с удовольствием нас в него затолкали, а потом из него вывалили, чтобы мы катились как можно дальше. Но они только несколько раз наугад ударили кого-то дубинками.

Герат. Афганистан. Ближайший к границе населенный пункт между Ираном и Афганистаном. Каждый старается побыстрее договориться о возвращении обратно, благо это не проблема. Герат полон перевозчиков, только и ждущих депортированных. Между последним пинком полицейских и отъездом обратно в Иран времени почти нет.

Если с собой у тебя денег нет, заплатишь позже. Они знают: хотя бы недолго проработав в Иране, ты наверняка накопил и припрятал деньги в каком-нибудь тайнике или можешь занять их у кого-то, причем без риска попасть в долговую яму на долгих четыре месяца, как случилось со мной и Суфи. Это они знают точно.

Чтобы попасть обратно в Иран, мы снова воспользовались фургоном «тойота». Но на этот раз поездка была опаснее, потому что мы ехали той дорогой, по которой контрабандисты перевозят свои запрещенные товары. В том числе наркотики. И в «тойоте» они тоже были. В Иране тех, кого ловят с килограммом опиума или больше, вешают. Разумеется, многие полицейские на границе подкуплены, и, к счастью, они тебя запросто пропускают, если ты им заплатишь, но если ты встретишь какого-нибудь серьезного (а таких там встречается довольно много), короче, считай, ты пропал.

В тот раз нам повезло. Мы вернулись в Бахарестан.

Я сразу же отправился на стройку искать дядю Хамида, но он еще не успел вернуться. Мои деньги лежали на месте, в тайнике. Двое оставшихся рабочих присматривали за нашими вещами. Но с этого дня все переменилось. Ходили слухи, что в Исфахане теперь небезопасно, и в Бахарестане тоже, что полиция получила приказ депортировать всех. В общем, я позвонил Суфи в Кум, на его фабрику, и он мне сообщил, что там все тихо.

Вот я и решил отправиться к нему. Дождался, когда вернется дядя Хамид, чтобы попрощаться с ним, собрал свои вещи и пошел на автовокзал.

— Как можно так резко изменить жизнь, Энайат? За одно утро. Раз — и попрощался.

— Меняешь — и все, Фабио.

— Однажды я читал, что желание эмигрировать рождается из необходимости дышать.

— Так и есть. А надежда на лучшую жизнь сильнее любого из чувств. Моя мать, например, решила, что мне вдали от нее, в опасности, но в поисках другого будущего, будет намного лучше, чем в опасности рядом с ней, но в постоянном страхе перед всем на свете.

Сев в автобус в одиночестве, я устроился на сиденье в конце салона, зажав сумку между ног. Я ни с кем, ни с каким перевозчиком не стал обсуждать свой отъезд, потому что мне не хотелось тратить деньги еще раз, чтобы заплатить кому-то за мою доставку до места назначения без проблем. К тому же один раз я уже ездил в Кум, навещал Суфи, и все прошло отлично.

День был прекрасный, я удобно расположился в кресле, прислонившись виском к стеклу, чтобы немного подремать.

Я купил иранскую газету. Мне казалось, что если вдруг полицейские нас остановят для проверки и увидят меня мирно спящим с иранской газетой в обнимку, они подумают, что все в порядке. Рядом со мной села девушка в парандже, от которой шел приятный аромат. Через три минуты мы тронулись в путь.

Мы проехали уже полдороги. Две женщины болтали с моей соседкой, они разговаривали о своих замужествах; мужчина читал книгу, а маленький ребенок, сидевший рядом с ним, возможно, его сын, напевал какую-то песенку, что-то вроде скороговорки. Итак, мы уже проехали полдороги, когда автобус начал притормаживать, сначала понемногу, затем все сильнее и наконец совсем остановился.

С моего места ничего не было видно. Я подумал, что это опять овцы и спросил:

— Что случилось?

Девушка ответила:

— Блокпост.

Телизия. Санг-Сафид.

Водитель автобуса нажал кнопку, и двери со свистом открылись. Прошли века, воздух застыл в неподвижности, все молчали, даже те, кому бояться было нечего, потому что они иранцы или потому что у них документы в порядке. Потом в автобус зашел первый полицейский. В одной руке он аккуратно держал за дужку солнечные очки, другой прикрывал рот, зевая.

Эти полицейские, они никогда не проверяют документы у всех подряд, потому что прекрасно видят, кто иранец, а кто нет. Они натренированы узнавать афганских нелегалов и всяких других. Заметив такого, они сразу тычут в него пальцем, подходят и приказывают показать документы, хотя прекрасно знают, что документов нет.

Мне хотелось превратиться в невидимку. Но у меня нет таких способностей. Я притворился спящим, потому что, когда ты спишь, тебя как будто нет, ну или почти нет, и еще потому, что, когда ты притворяешься спящим, ты вроде как ничего не делаешь, надеясь, что все разрешится само собой. Но полицейский оказался не дураком и увидел меня, даже несмотря на то, что я спал. Потянул меня за рукав футболки. Я продолжал делать вид, что сплю и даже слегка повернулся, как это иногда случается во сне. Полицейский пнул меня по голени. В этот момент я проснулся.

— Пошли со мной, — приказал он. Даже не спросил, кто я такой.

— Куда?

Он не ответил. Посмотрел на меня и нацепил солнечные очки, хотя внутри автобуса царил полумрак.

Я взял свою сумку. Извинился перед девушкой рядом со мной, прося разрешения пройти, и снова ощутил ее аромат. Я брел по проходу автобуса, чувствуя на спине тяжелые взгляды всех пассажиров, и эти взгляды жгли мне шею. Как только я ступил на землю, автобус все с тем же пневматическим свистом закрыл двери и уехал. Без меня.

Рядом стояла небольшая казарма, перед ней — машина.

Телизия. Санг-Сафид.

Барабаны в ночи.

Телизия. Санг-Сафид.

— Я могу заплатить, — сразу сказал я, — я могу оплатить депортацию.

У меня действительно была пачка денег, заработанных на стройке. Но они то ли не слышали меня, то ли не хотели слышать. Один из полицейских, здоровенный иранец, втолкнул меня в дверь. На короткое мгновение я представил пыточную камеру, всю заляпанную кровью, с рассыпанными по полу обломками костей, колодец, заполненный черепами, яму, достигающую центра Земли, маленьких черных насекомых, снующих по стенам, и брызги кислоты на потолке.

Что они могли делать в этой комнате?

Готовить, вот что.

Горы грязных тарелок и кастрюль, которые следовало помыть.

— Советую постараться, — заявил огромный иранец. — Губки вон там.

Я потратил не один час, сражаясь с остатками соуса и прилипшего к тарелкам риса. Кто знает, сколько лет эти кастрюли дожидались меня. Когда я мыл приборы и тарелки, привели еще четырех афганских мальчишек. После того, как мы закончили уборку на кухне, они собрали всех пятерых и отвели разгружать и загружать машины и фургоны: когда был багаж или прицеп, который надо досмотреть, полицейские звали нас, и мы бросались разбирать его. Закончив досмотр, они снова звали нас: поставить ящики и чемоданы на место, расставить коробки и так далее.

Я пробыл там три дня. Когда уставал, садился на землю, прислонившись спиной к стене, опустив голову на колени. Если приезжала машина, и ее нужно было разгрузить или загрузить, приходил полицейский. Он поднимал нас пинками, приговаривая: «Подъем!» Мы вставали и шли работать. Вечером третьего дня меня отпустили. Не знаю почему. Четыре остальных мальчика остались там, и я никогда их больше не видел.

В Кум я пришел пешком.

В Куме живет как минимум миллион человек — это я узнал позже, — но если посчитать всех нелегалов на фабриках, где обрабатывают камень, полагаю, это число удвоится. Фабрики по обработке камня здесь повсюду. Я тоже благодаря Суфи устроился работать на одну из них, ту же, где работал и он.

Нас было человек сорок-пятьдесят. Меня поставили на кухню — готовить обед и ходить за продуктами. В отличие от Исфахана, в Куме я был единственным, кто выходил с фабрики — как раз чтобы купить продуктов. Я подвергался большой опасности, но как я мог этого избежать?

Помимо готовки, я мыл пол и протирал пыль в офисе директора фабрики. А если надо было сделать что-то еще, например заменить заболевшего или перенести какую-нибудь вещь, тоже звали меня. Кричали «Эна!» иногда даже не оборачиваясь, кричали и все, как будто я уже был рядом, словно я обладал способностью материализоваться по первому зову. Короче, я был мастер на все руки. Думаю, можно и так сказать.

На эту фабрику привозили каменные глыбы, и нужно было разрезать их, используя гигантские машины, некоторые больше моего дома в Наве. Там стоял ужасающий грохот и повсюду текла вода. Все носили сапоги (обязательно) и пластиковые фартуки, а кто-то даже закрывал уши наушниками, но со всей этой водой на земле и каменной пылью в воздухе находиться в добром здравии и не болеть, как всем бы хотелось, было очень сложно. Не только сохранить здоровье, но и остаться живым здесь было непросто. Или целым.

Время от времени случалось, что какой-нибудь рабочий, поставленный управлять машинами, этими огромными машинами, которые дробили камни, как глину, которые нарезали их, как масло, по невнимательности совал в них руку или ногу. Мы много работали, иногда по четырнадцать часов в день, а когда ты так устаешь, рассеянность неизбежна.

Однажды ко мне подошел афганский паренек, ненамного старше меня, и спросил:

— Как тебя зовут?

— Энайатолла.

— В футбол играть умеешь, Энайатолла?

Я подумал, что, наверное, умею, хотя лучше я, конечно, играю в бузуль-бази, да и вообще ни во что толком не играл с тех пор, как покинул Наву. И я ответил:

— Да, умею.

— Правда? Тогда приходи завтра вечером в пять к проходной фабрики. Будет турнир. Нам нужны новые игроки.

— Турнир?

— Ну да. Между фабриками. Турнир по футболу. Придешь?

— Конечно!

— Отлично.

Дело в том, что следующим днем была пятница. Уточняю это, потому что там, на фабрике по обработке камня, вся жизнь состояла из сна, еды и работы и единственным временем отдыха был вечер пятницы: кто-то стирал свою одежду, кто-то шел в гости к друзьям. С того самого дня я играл в футбольной команде, состоявшей, как вы можете себе представить, из одних афганцев, рабочих трех или четырех ближайших фабрик. Всего афганцев, обрабатывавших камень, было больше двух тысяч.

Участвуя в тех матчах, я очень старался. Даже если иногда чувствовал себя немного усталым, потому что мой рабочий день заканчивался в десять вечера.

Я уже работал на фабрике несколько месяцев, когда однажды вечером, поднимая тяжеленный камень, потерял равновесие, и камень длиной больше двух метров упал, и в тот миг, когда этот огромный камень с грохотом, слышным даже в конторе, разбивался вдребезги об землю, его кусок раздробил мою ногу.

Он располосовал мне штаны, разрезал сапоги, ободрал голень и разорвал подъем ноги, оставив глубокий разрез, в котором виднелась кость. Я закричал. Я сидел, сжав руками ногу. Один из управляющих прибежал посмотреть, что случилось. Он заорал, что это очень ценный камень, что мы должны были отгрузить его и что кто-то за него заплатит головой, за этот разбитый камень. А я тем временем истекал кровью.

— Вставай, — приказал мне начальник.

Я указал ему на свою рану.

— Сначала надо разобраться с камнем. Собери осколки. Быстро.

Я спросил, нельзя ли сначала оказать помощь мне.

— Немедленно! — закричал он. И он имел в виду камень, а не оказание помощи.

Я принялся все собирать, прыгая на одной ноге, кровь пропитала штанину и закапала из сапога. Я даже сознания не потерял, представляешь? Не знаю, как это мне удалось, сегодня, думаю, у меня бы не получилось. Я закончил собирать с пола разлетевшиеся обломки, потом, все еще прыгая на одной ноге, отправился обрабатывать и перевязывать рану. При этом пришлось отрезать у меня лоскут мяса. До сих пор шрам остался. И какое-то время я не мог играть в футбол.

Поскольку рана еще кровоточила, некоторое время я был вынужден работать на кухне. Однажды по пути за покупками в какой-то витрине я видел очень красивые часы, из металла и резины, и стоили они не очень дорого. Кажется, я уже говорил, что мечтал иметь часы, чтобы они придали форму времени, показывали дату, сообщали мне, насколько я постарел. В общем, когда я их увидел, то пересчитал деньги, что были у меня в кармане, и хотя их оказалось не очень много, я понял, что могу купить себе эти часы.

Короче, я зашел в магазин и сделал это. Купил их.

Когда я вышел из магазина, я был вне себя от радости, клянусь. Первые часы в моей жизни. Я смотрел на них, любовался ими, крутил запястьем, чтобы солнце отразилось на циферблате. Я отправился бы пешком в Наву, лишь бы показать часы моему брату — вот он бы обзавидовался! Но пешком идти до Навы слишком долго, поэтому я побежал благословить их в мечеть Фатимы Масумы, одно из самых священных мест шиитского ислама и одно из самых подходящих (по крайней мере, мне так казалось) для благословения того, чем ты очень дорожишь, — в моем случае часов.

Эта мечеть находится в самом Куме. Я потер часы о стену, чтобы освятить их, но стараясь не поцарапать.

Я был так счастлив, что в какой-то момент даже подумал, что, несмотря на опасность нажить неприятности, я, возможно, остался бы в Куме надолго.

Потом однажды ночью на фабрику приехали полицейские. Они были хорошо подготовлены, с грузовиком, чтобы отвезти нас до границы, даже не заезжая в Центр временного пребывания. Депортация. Снова. Я не мог в это поверить. Просто несчастье! Полиция узнала, что на этой фабрике работает много нелегалов. Они взломали дверь барака, где мы спали, и разбудили нас пинками.

— Собирайте вещи. Мы вас депортируем в Афганистан.

Я едва-едва успел забрать свои вещи из шкафчика и конверт с деньгами, как меня выволокли на улицу. Как обычно, за депортацию платили мы сами. Правда, на этот раз дорога в грузовике была чудовищной. В кузов затолкали столько народу, что люди, стоявшие по краям, рисковали вывалиться под колеса грузовика, а находящиеся в центре — задохнуться. Пот. Вздохи. Крики. Во время этой поездки многие могли умереть, и никто бы этого даже не заметил.

Нас выгрузили за границей, как мусоровозы выгружаются на помойках. Мгновение я размышлял, не податься ли дальше на запад; на западе была Нава, моя мать, сестра, брат; на востоке был Иран, опять то же ненадежное положение, те же мучения. Мгновение я размышлял, не вернуться ли мне домой. Потом вспомнил слова мужчины, с которым пытался передать письмо моей матери, еще когда жил в Кветте, почти три года назад. В этом письме я просил ее приехать и забрать меня. Но мужчина прочитал письмо и сказал:

— Энайат, мне хорошо известно, что происходит в провинции Газни и как там относятся к хазарейцам. Ты должен быть счастлив, что живешь здесь. Здесь плохо, ясное дело, но ты по крайней мере можешь утром выходить из дома с надеждой, что вечером вернешься живым, а там ты, когда уходишь, даже не знаешь, вернешься ли домой ты сам или же придет весть о твоей смерти. Здесь ты можешь общаться с людьми, торговать, в то время как хазара в твоей деревне не могут даже спокойно пройти по улице, потому что если какой-нибудь талиб или пуштун, идущий навстречу, заметит его, то всегда найдет к чему придраться: борода слишком короткая, тюрбан не так повязан, свет в доме горит после десяти вечера. Им постоянно грозит гибель, их могут убить ни за что ни про что — за одно лишнее слово или нарушение какого-нибудь бессмысленного правила. Ты должен быть благодарен своей матери, что она увезла тебя из Афганистана, — сказал тот мужчина, — еще и потому, что много людей тоже хотели бы уехать, да не могут.

Я поплотнее запахнул куртку, сунул руки в карманы и отправился искать перевозчиков.

Но в тот раз на одном из блокпостов на обратном пути — одном из блокпостов, где все подкуплены перевозчиками, — что-то пошло не так. Взяв условленные деньги, полицейские начали нас обыскивать и отбирать ценные вещи. Ты спросишь: «А что с вас взять? Вы же оборванцы». Но даже у того, кто ничего не имеет, можно что-нибудь взять. У меня, например, были часы. Это были мои часы, и я ими дорожил больше, чем какой-либо другой вещью. Да, конечно, можно было их снова купить, но это были бы другие часы, а те были моими первыми часами.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.