Эпилог

Эпилог

Роль Аввакума в русской истории трудно переоценить. Как немыслимы русская история и культура без старообрядчества, так непредставима история старообрядчества без Аввакума.

О роли старообрядцев в истории России очень хорошо сказал философ В.В. Розанов: «Если на всемирном суде русские будут когда-нибудь спрошены: “Во что же вы верили, от чего вы никогда не отреклись, чему всем пожертвовали?” — быть может, очень смутясь, попробовав указать на реформу Петра, на “просвещение”, то и другое ещё, они найдутся в конце концов вынужденными указать на раскол: “Вот некоторая часть нас верила, не предала, пожертвовала”…»

Да, страшно себе представить, но если бы не нашлось тогда в XVII веке таких людей, как Аввакум, епископ Павел Коломенский, боярыня Морозова, не побоявшихся открыто выразить свой протест против беззаконных никоновских реформ и пожертвовать за свои убеждения жизнью, то государства с названием Россия, может быть, уже и не существовало бы на карте мира.

В наши дни становится очевидным, что раскол был неизбежен. Как бы то ни было, трещина в русском обществе XVII века, разделившая его на старообрядцев и новообрядцев, проходила гораздо глубже собственно обрядовых различий, сколь бы ни были они важны для средневековой картины мира. «Смысл раскола сосредотачивался вокруг реформ Никона, связанных с исправлением книг религиозного содержания и изменением некоторых обрядов. Однако эти конкретные факты, случись они раньше или позже, могли бы оказаться незамеченными. Значит, в них проявилось нечто большее, а именно, столкнулись две традиции в понимании веры и в видении церкви, а следовательно, две картины мира, которые культурному канону в его средневековом варианте удавалось примирять. То, что раскол имел такой общественный резонанс, означает, что на новом витке истории, когда не только государство, но и вся русская цивилизация переживала надлом, когда в этой цивилизации становится предельно активной личность, притягательной оказывается традиция в русском православии, являющаяся демократической (то есть старообрядчество. — ?.К.). Если проводить параллели с XX веком, то, по сути дела, уже в XVII веке Россия переживала нечто, предвосхищающее революцию начала нашего столетия и последующую за ней гражданскую войну, сопровождавшуюся истреблением огромной массы соотечественников, изгнанием их в другие страны, переселением на другие территории» (Хренов).

С никоновскими реформами, устилавшими путь последующим преобразованиям Петра I, жизнь русского человека сильно изменилась. Началась десакрализация культуры, десакрализация жизни. Никоновская реформация явилась началом того широкомасштабного процесса, который не будет преувеличением назвать «раскрещиванием Руси». Этот процесс начался с сомнения в вере, некогда принятой предками при святом князе Владимире, и последующего отказа от неё, продолжился религиозным скептицизмом XVIII и нигилизмом XIX веков, а закончился воинствующим атеизмом XX и неоязыческим материализмом XXI веков. Под воздействием западной культуры произошло постепенное обособление русской культуры от церкви (секуляризация, обмирщение) и превращение светской, обмирщённой культуры в автономную область. Это повлекло за собой расслоение русского общества. Если раньше русское общество (при всех различиях в социальном положении) в культурно-религиозном плане было однородным, то западное влияние, по словам историка В.О. Ключевского, разрушило эту нравственную цельность: русское общество, не одинаково проникаясь западными влияниями, раскололось наподобие неравномерно нагреваемого стекла.

Со времён раскола и последовавших за ним петровских преобразований в России, по сути дела, существовало две культуры: светская — прозападно ориентированная, укоренившаяся в центре культурной и общественной жизни, и религиозная — ориентированная национально, которая ушла на периферию национально-исторического развития. Когда говорят о русской культуре XVIII–XX веков, то подразумевают преимущественно первую, лишь вскользь упоминая о второй или вообще о ней не упоминая. Русский мыслитель Г.П. Федотов, писавший с позиций господствующей церкви, говорит: «Вместе с расколом большая, хотя и узкая, религиозная сила ушла из Русской Церкви, вторично обескровливая её… 0 (ноль) святости в последнюю четверть XVII века — юность Петра — говорит об омертвении русской жизни, душа которой отлетела». Всё сказанное всецело относится к господствующей церкви, в которой за двести лет, прошедших с Петра I до восшествия на престол Николая II, официально было канонизировано всего четыре человека (причем все четверо — епископы, представители высшей церковной власти)!

Что касается старообрядчества, то очевидно, что с конца XVII века в нем начинается самый настоящий расцвет святости, причём святости несомненной. Мы встречаемся здесь с такими подвигами исповедничества и мученичества за веру, какие можем встретить разве что в первые века христианства, во времена жесточайших гонений на христиан, организованных языческими императорами. Мученическая смерть за веру всегда почиталась высшим христианским подвигом и даже вменялась в таинство крещения, если пострадавший за веру ещё не был крещен («крещение кровью»). Как известно, первыми русскими святыми стали именно князья-мученики Борис и Глеб, причём их всенародное почитание предупредило церковную канонизацию. Вполне естественно, что в сознании старообрядцев подвиг стояния за освящённые веками церковные предания уравнивал новых страдальцев с древними. Так, например, диакон Феодор в своём Послании из Пустозёрска сыну Максиму и «прочим сродникам и братьям по вере» писал о своих соузниках: «Подвижники они и страстотерпцы великия, и стражют от никониян за церковныя законы святых отец доблественне, и терпение их и скорби всякия многолетныя болши первых мучеников мнится ми воистину».

Для старообрядцев кровь новых мучеников, пролитая за Христа, не только приравнивала их к первым христианам, но и служила верным доказательством сохранения старообрядцами истинной православной веры: «Блаженна еси, земле Российская, на конец веков обагрившаяся мученическою многоговейною кровию, честнейшею паче Авелевы, славнейшею паче Науфеевы, святейшею паче Захариины. Сии бо пресвятии страдальцы исполниша лишение скорбей Христовых в плоти своей (по апостолу), коих бо ран не понесоша, коих болезней не претерпеша, коих страстей не подъяша! Древнии бо мученицы различныя терпяху болезни, яже во узах и темницах, яже во алчбе и жажди, яже во огни и дыме, яже во мразе и воде, яже на колах и крестех, яже в конобех (котлах) и на сковрадах. Но и сии пресветлии венечницы всеми виды горчайших мучений не сравниша ли ся древним страдальцем, новии сии страстотерпцы? Ей, сравнишася! Не тыяжде ли проидоша муки и страсти? Воистинну тыяжде. Не теми же ли скончашася смертьми? Ей, воистинну теми же. Темже и славу получиша туюжде, и венцы прияша тыя же, и царство наследоваша то же».

Вместе с тем нельзя не видеть в церковном расколе середины XVII века проявления неизреченного Божия Промысла. Выброшенная на периферию магистрального развития русской культуры, та часть русского народа, которая не пожелала принять никоно-петровской реформации и получила у историков название «старообрядцев», а у своих гонителей — презрительную кличку «раскольников», чудесным образом сумела сохранить прежний духовный идеал, вдохновлявший наших предков со времён Крещения Руси, и пронести его сквозь века до начала третьего тысячелетия. Это была самая убеждённая и самая здоровая часть русского народа — «последние верующие» (как метко назвал их В.В. Розанов).

Однако две культуры, образовавшиеся в России после церковной реформации, несмотря на резкое расхождение между собой, никогда не были абсолютно изолированы друг от друга, и мы имеем многочисленные примеры их взаимовлияния. Староверы всегда представляли собой мощную силу, с которой власти не могли не считаться. Немецкий путешественник барон Август Гакстхаузен, посетивший Россию в середине XIX века, писал: «Староверы имеют большое нравственное влияние на Россию и на правительство. При каждом новом законе, в вопросах церкви, внутренней политики, при предположениях каких-либо улучшений или изменений, — всегда ставится втайне вопрос: что скажут на это староверы?» Что уж говорить о широких массах простого русского народа, среди которого нравственный авторитет староверия был необычайно высок! В старообрядцах всегда видели подлинно духовных учителей, всем своим образом жизни следовавших по пути, заповеданному Христом. Вопреки всем запретам и гонениям, практически не прекращавшимся со времён царя Алексея Михайловича, они стойко продолжали придерживаться веры своих отцов.

Так что не высохла река русской святости, не иссякла, но ушла в сокровенные глубины народные, продолжая во многом влиять на жизнь простого русского крестьянства. Недаром к середине XIX века в защиту самобытности русской культуры выступили уже представители дворянского сословия — славянофилы, недаром тогда же начался настоящий всплеск интереса среди «образованных слоев» общества к национальному стилю в искусстве, интереса к своей собственной истории и культуре. Оценена была и личность протопопа Аввакума. Выражая мнение многих выдающихся деятелей русской культуры того времени, профессор К.Ярош писал в конце века: «Народ, способный порождать в своём лоне подобные личности, имеет в себе великие задатки». Ну а на исходе XX века наконец-то пришла очередь по-настоящему оценить ту выдающуюся роль, которую сыграло старообрядчество в деле сохранения православной веры и национальной культуры. Время разбрасывать камни прошло — наступило время собирать камни.

Протопоп Аввакум глубоко почитается всеми старообрядцами, несмотря на существующие в самом старообрядчестве разделения. Ещё в конце XVII века появились первые иконописные изображения Аввакума, предстоящего Спасителю (в собрании Государственного исторического музея в Москве), а в начале XVIII века на Выге была составлена служба святым исповедникам и новым российским страдальцам — протопопу Аввакуму, епископу Павлу Коломенскому и другим.

Русской Православной Старообрядческой Церковью (белокриницкой иерархии) и Русской Древлеправославной Церковью (новозыбковской иерархии) Аввакум канонизирован как священномученик — соответственно в 1916 и 1988 годах.

В мае 2006 года в Санкт-Петербурге проходил Третий Всероссийский собор Древлеправославной Поморской Церкви, собор, которого ожидали почти сто лет… Среди многих других насущных вопросов на соборе староверов-поморцев — наиболее последовательных продолжателей дела протопопа Аввакума — поднимался и вопрос о канонизации епископа Павла Коломенского, протопопа Аввакума и с ним сожжённых иерея Лазаря, диакона Феодора и инока Епифания, пострадавших за святую веру. В соборных Деяниях содержится такое решение: «Древлеправославная Поморская Церковь безусловно почитает память страдальцев за благочестие и несомненно верует в их святость, однако в настоящее время как безыерархическое церковное общество, следуя благорассуждению прежде бывших поморских пастырей и учителей, не дерзает произвести причисление их к лику святых. Предлагаем христианским обществам праздновать дни памяти мучеников служением соборных панихид».

В первый же день собора, по окончании заседаний, была отслужена заупокойная лития в память о пострадавших за древлее благочестие, среди которых особенно почитается протопоп Аввакум. Во время соборных заседаний с 4 по 7 мая в храме Знамения в Рыбацком находилась величайшая святыня староверия — наперсный священнический крест протопопа Аввакума, чудом сохранившийся до наших дней и привезённый из далекой Сибири.

История этого скромного на вид креста из красной меди по-своему уникальна. Надпись на оборотной стороне гласит: «Распятие Господне бе у страстотерпца Аввакума протопопа в заточении, по сожжении же святаго взято бе стрельцом, иже и храни и (его. — К. К.) честно. Аз же смиренный Андрей Дионисиев сын Вторушин, сущу ми на Москве, стяжах и за мало нечто у сына стрельца того и принесох и во обитель нашу на вечное поклонение в лето 7222».

Крест был отлит из медного сплава в 1612 году, о чём есть указание на самом кресте. Дата весьма символичная — год спасения Святой Руси от поляков-латинщиков, год триумфа свободного русского духа. Возможно, этот крест Аввакум получил из рук последнего благочестивого патриарха… После сожжения протопопа Аввакума в Пустозёрском остроге крест достался одному из стрельцов, а позже по наследству перешёл к его сыну, жившему в Москве. В конце XVII века на Севере России, в Поморье, возник крупнейший духовный центр староверия — Выгорецкая киновия (общежительство). Руководители киновии, заботясь о процветании монастыря, старались приобретать старые иконы, книги и другие предметы, необходимые для церковной жизни. Киновиарх Выгорецкого общежительства Андрей Дионисиевич, пребывая по делам обители в Москве, выкупил этот крест у стрелецкого сына и привёз его на Выг на вечное поклонение, о чём и была сделана гравировка на оборотной стороне. Можно предположить, что крест хранился в обители до самого разорения монастыря в середине XIX века, а позже был вывезен и стал храниться в одной из христианских семей. Вновь становится известно о кресте Аввакума в начале XX века. В ходе коллективизации началось раскулачивание, и многие семьи стали вынужденными переселенцами. В это время Аввакумов крест перешёл на хранение в другую семью. Теперь крест оказался в Сибири, в Кемеровской области, где передаётся по наследству как родовая реликвия и хранится до настоящего времени в семье староверов-поморцев.

6 мая на праздник святого великомученика Георгия, по окончании службы, крест был вынесен в зал храма Знамения, и все прихожане и участники собора имели возможность подойти ко кресту и поклониться. В те майские дни 2006 года и мне выпало величайшее счастье поклониться Аввакумову кресту. Думалось тогда: вот, тихо и незаметно, без шумной трескотни и завываний прессы, в город, выстроенный на костях многих тысяч русских людей и призванный, по замыслу его неистового основателя, перечеркнуть всю прежнюю историю столь любимой Аввакумом Святой Руси и начать собою историю новой цивилизации, прибыла эта величайшая святыня, омытая потом и кровью святого мученика, прошедшая с ним через все его мытарства и чудом сохранённая до наших дней, прибыла, чтобы вновь напомнить нам среди мирской суеты о самом главном, о том, ради чего люди не щадили своих жизней и не колеблясь шли на костёр, о том, что невозможно никогда и ни за что уничтожить… И не случайно, глубоко символично, что этой величайшей святыней, сохранившейся от Аввакума, стало то, что для каждого христианина дороже всех земных сокровищ — Крест Христов. Воистину: «Мне же да не будет хвалитися, токмо о Кресте Господа нашего Исуса Христа, имже мне весь мир распяся, и аз всему миру» (Гал. 6, 14). Да, Аввакум донёс свой крест до наших дней. Сумеем ли мы пронести его дальше?

Начато 14 апреля 2009 года, в Страстной вторник — окончено 30 октября 2010 года