Детство на Довгой улице

Детство на Довгой улице

Дом, в котором Аня Волкова родилась в 1918 году, стоял на длинной улице. У неё, конечно, было официальное название, но Аня его не запомнила. Ведь все называли улицу просто «Довгая». На украинском языке это и значило «Длинная». Считалось даже, что это не город, а сельский район.

Дом достался им от семьи старших Волковых. Отец Ани, Александр Степанович Волков, был у своих родителей единственный сын. Вообще из всей родни у него имелся один двоюродный брат. Часто, когда отец выпивал, он плакал пьяными слезами и жалел себя: «Сирота я, никого у меня нет!»… Его родителей, своих дедушку и бабушку, Аня помнила смутно. Дед Степан летом «чумаковал» — возил на продажу соль, а зимой шил сапоги. Бабушка Ольга очень хорошо пела и передала этот свой дар по наследству не только единственному сыну, но и почти всем своим внукам… После смерти родителей дом остался Александру и его семье.

Первые детские воспоминания… Когда Ане было четыре года, вышла замуж её самая старшая сестра Дарья. Аня помнит свадьбу: молодые сели в расписной красивый возок, запряжённый в тройку, и укатили в церковь венчаться. А потом, в доме, они стояли в углу, и гости парами подходили поздравлять. По бокам молодых стояли шафера с подносами: на один поднос клали подарки, с другого брали по рюмке. Выпивали, кланялись молодым, отходили. Подходили следующие… Когда пары закончились, кто-то из гостей обратил внимание на четырёхлетних Аню и Юню (Ефима Котлярова, двоюродного брата Ани по матери). Дети сидели рядышком на большом, зелёном, узорчатом, оббитым медью сундуке с Дашиным приданым. Пошутил:

— А эта парочка чего же не поздравляет?

Их сняли с сундука, поставили рядом, и они пошли к молодым под смех и шуточки. Там им сунули какие-то сладости в ладошки, и они вернулись к сундуку. А залезть на него не могут! Животами ложатся, руками тянутся — нет, не получается, высок сундук! И опять кто-то со смехом их подхватил на руки, посадил.

Потом ещё некоторое время Аня всё ходила к дому, куда переехала жить Даша, благо дом её был напротив — прямо через улицу, окна в окна, — и звала:

— Дашо, идём до дому!

Ведь именно старшая сестра возилась с ней с самого рождения, была первой нянькой самой младшей Ани.

Отец, Александр Волков, — высокий, красивый мужчина с серыми глазами, густой шевелюрой, которая и до смерти не была сильно седой, с русой бородкой и усами. Он был очень силён. В Бутурлиновке, как и во многих городках того времени, периодически вспыхивали кулачные бои — улица на улицу. И если появлялся среди бойцов Александр Волк (так его прозывали), то противники сразу ложились на землю — лежачего не бьют! Вот такая в нём была силища и так его боялись. Боялась его и Феклуша, ещё когда была девушкой и Александр только поглядывал на неё. Когда он пришёл к ней свататься, отказывалась, говорила родителям: «Он будет меня бить!» И что же? Не он, а она его лупцевала, когда муж напивался. Отец же ни разу пальцем не тронул ни жену, ни детей…

Работал отец сапожником. Но не тем, который чинит обувь. Он шил сапоги. Правда, в первые годы, как Аня себя помнит, отец шил только «головки» сапог — нижнюю часть без голенища. Это была очень выгодная работа: в пору, когда отец шил «головки», семья жила очень хорошо, в полном достатке. Неделю работал, потом вместе с женой возил свою продукцию на базар. Там эти «головки» другие артельщики уже ждали и вмиг разметали. Позже, когда Александр Степанович стал шить сапоги полностью, жить стали Волковы поскромнее. Но чёрного хлеба — символа скудности, — в дому не бывало, только белый! Сапоги Александра Волкова тоже всегда продавались без остатка — у него была стойкая слава отличного мастера.

Был отец грамотным, а это в ту пору, среди его одногодков, встречалось не часто. Мать, например, ни читать, ни писать не умела. Он же очень любил читать, и книги в доме всегда водились. Бывало, работает, работает, отложит молоток и шило, возьмёт книгу и сидит подолгу. То удивление на лице, то улыбка… Особенно любил Гоголя и Толстого. А то ещё — начинает ходить по комнате и петь церковные песни. Голос у него был великолепный — баритон. Пел он воскресные и праздничные службы, и не в хоре, а солистом, со священниками, по церковной книге. Слушать его сходилась половина Бутурлиновки, как на артиста. Аня, и маленькая, и уже подросшая, не раз слышала, как люди спрашивали друг друга:

— Кто поёт в воскресенье? Александр Волков? Обязательно пойдём!

Работал отец в главной комнате дома, в горнице. На длинной широкой скамейке раскладывались кожа, инструменты. Рядом стояла табуретка вся в дырках от гвоздей — на ней он шил, прибивал. Сам сидел на специальном крутящемся стуле. Кожи отец покупал полуфабрикатные, и дома их разминали — «катали», — делая мягкими, эластичными, смазывая при этом специальными растворами и маслами. «Катанием» занимались взрослые и дети, кроме маленькой Ани и убогой Гали — одной из старших сестёр. Особенно не любил эту процедуру брат Денис. Как увидит разложенные на широкой лавке новые кожи, так и начинает ругаться:

— Опять эти кожи катать!

Отец любил выпить и выпивал крепко. Как повезёт на базар сапоги продавать, так с базара обязательно — в шинок. Это если дело было зимой. Летом же — на кладбище, которое тоже располагалось рядом с базаром. И даже если мать ездила с ним, никак не могла увести его сразу домой. Возвращалась одна и ждала. Если долго не приходил, шла за ним, отлично зная у какой могилки с какими дружками он пьёт. Или посылала сына Дениса. Приходилось Денису ходить за отцом и после воскресных служб: Александр пил с попами и дьяконами в домике при церкви. Мать ругала его:

— Сына позоришь! Он уже парубок, девчата на него заглядываются, а он ведёт по городу пьяного отца! Стыдно!

Сколько раз отец давал слово бросить пить, но сдержать его не мог. Однако от его пьянства материального урона семье никогда не бывало: отец не пропивал вырученные деньги, ничего не выносил из дому. Наоборот: отрезвев, работал так старательно, стараясь искупить вину. И пьяным он был не злой, не буйный — весёлый, добрый. Дети так даже любили его выпившего: он раздавал деньги, позволял к себе в карманы залезать, пел, ласкал их. Вот только спать уложить его было невозможно. Бывало, всё ходит по дому, на мебель натыкается, чашку разобьёт, ведро опрокинет, а никак не угомонится. Уже и сядет на лавку, и голова на руки падает. А стоит жене подойти:

— Пидемо, я тебе уже постелила, ложись спать…

Тут же вскакивает:

— Нет, я зараз ще поработаю!

Тянется к кожам, ножам. Сейчас или себя поранит, или что-то порежет. Тогда мать прибегает к последнему, верному средству. Кивает детям — те уже знают, — стоят наготове:

— Кладить батька спать!

Да, только детям удавалось уговорить отца. Обступят его — Маня, Денис, Галя, Нюра, Федя, — поднимут под руки, уложат на кровать, сапоги стаскивают. Он улыбается, бормочет:

— Детки, детки…

Засыпает…

Но однажды — один только раз так случилось! — привезли его дружки на телеге мертвецки пьяного, без признаков жизни. Даже дыхания, казалось, не было. Положили на пол, сказали: «Не трогайте его, пусть тут лежит и спит». Но это и на сон не было похоже! Страшную ночь пережила семья: думали, отец не очнётся… Потом он стоял на коленях перед иконами, клятву давал, что не будет пить. Но… пил. Аня хорошо помнит своего отца таким: идёт по улице весёлый, слегка пошатывается, и поёт своим красивым баритоном любимую частушку:

— Опорки мои,

Крути-головашки!

Хочу — дома заночую,

Хочу — у милашки!

Мать — Фёкла Денисовна, — в девичестве Котлярова. Своего деда Дениса Котлярова Аня немного помнит… Вошёл в комнату, стал у печки: в полушубке, шапка лохматая, с бородой большой. А она, маленькая, смотрит во все глаза. Он улыбнулся ей, заговорил, взял на руки. Она сразу прижалась к нему… Дед Денис и в самом деле был добрым человеком. Летом он крестьянствовал, а зимой подрабатывал извозчиком. У него был красивый расписной возок, так он в нём охотно катал детвору со всей улицы. Именно на этом возке и ездили в церковь венчаться сестра Дарья с мужем.

Помнит Аня и похороны деда. Стояла весна, снег таял, слякоть. Отец понёс её, малышку четырёх лет, в дом деда на руках. Укутал тепло, а на ногах только сандалики…

Бабушка, София Котлярова, намного пережила мужа. Она часто бывала в доме Волковых, очень любила именно этих своих внуков. Так же, как и муж, была доброй, приветливой, спокойной…

Фёкла Волкова была одногодка со своим мужем. Высокая, в теле, но не полная. Наоборот: ловкая, гибкая, без намёка на живот. Смуглая, чернобровая, с большими карими глазами… Конечно, она не ходила никуда на работу — вела домашнее хозяйство. А было оно таковым. Дом двухкомнатный с широкими и очень длинными сенями. Такими они строились неспроста: в них хранилось топливо для печки — сложенные в пирамиды сухие лепёшки из навоза, и дрова. Лежало это всё аккуратно, за занавесочкой. Между прочим — такого аккуратного и ухоженного дома, какой был у Волковых, ещё нужно было поискать!

Эти лёпешки лепили и взрослые, и дети, тщательно меся навоз ногами. Во дворе была специально отведённая полянка, на которой и складывали их для просушки — в штабеля, как пирамидки из кубиков. Летом таких пирамидок стояло много, и дети очень любили там, среди них, играть в прятки. Очень удобно: тебя не видно, а ты сам всех видишь! Потом, уже сухие, лепёшки заносились в сени.

Дрова хранились ещё и в сарае, но часто тоже заносились в сени, чтоб зимой каждый раз за ними не выбегать. Сараев было два. Один большой, длинный: для топлива, сена, всякой утвари. Оставалось ещё довольно места для детских игр. Детвора соорудила там себе качели: толстые верёвки привязали к балкам, приделали доску. К Ане прибегали подружки и сразу просили:

— Нюра, бежим до качелей!

И качались часами.

Во втором сарае жила корова с телушкой. Имелись во дворе два добротных погреба. Сам двор перед домом был отлично утрамбован, словно заасфальтирован. И подметать это пространство каждый день было делом Ани. Другими домашними делами она, младшая, не обременялась.

А ещё двор украшали несколько клумб с цветами. Их любовно разводили старшие сёстры Маня и Галя. Цветы сажали самые разные, но Аня помнит, что обязательно были чернобривцы.

Несколько деревьев, стоящих вокруг дома, садом даже не называли. Деревья были старые, плодоносили плохо, поэтому фрукты покупали. А вот с огорода кормились. Ещё принадлежал семье участок земли вне дома, около леса. Родители рассказывали, что раньше там они сеяли пшеницу и просо. Но на Аниной памяти — только подсолнухи. А из семечек давили масло… Запомнился Ане один случай.

Вся семья отправилась в поле на подсолнухи, а её оставили дома: следить, чтобы куры не поклевали только что высаженную капустную рассаду. Девочка — а было Ане лет восемь, — некоторое время следила, отгоняла кур. Но потом куры ушли клевать в другое место, и ей стало нечего делать. День хоть и весенний, но очень тёплый был, Аню разморило. Она пошла домой, заперла сени, заперла комнату и легла спать… Проснулась вдруг от шума в комнате, испуганно села на кровати. За окнами было уже темно, в комнате горел свет, вся семья сидела за столом, ужинала. И все смеялись, глядя на неё. Оказывается, вернулись все с поля, крючок в сенях сумели открыть железкой, а в комнаты никак не войдут. Тарабанили в двери изо всех сил, кричали — нет никакого ответа. Тогда Денис расшатал окно, шпингалет упал, он влез, впустил всех. Все переоделись, умылись, ужин приготовили, а она спит, как убитая! Только и проснулась, когда за стол сели… Все смеются, Денис стишок весёлый сочинил, а Аня сидит на постели и горько плачет: с спросонья ли, от стыда ли, от обиды за смех — сама не знает…

Кроме этих кур, которых так неудачно «пасла» маленькая Аня, были в доме, конечно, собака, кошка. Но главное — корова и телушка. Однако после одного трагического случая телушку Волковы продали. А произошло вот что.

Корова, общая любимица, отвечала хозяевам да и вообще всем людям такой же добротой, приветливостью. Телушка же с самого рождения почему-то оказалась злого нрава — в папашу-быка, что ли? Подпускала к себе только хозяйку, даже хозяина не признавала, а уж о детях и говорить не приходилось. Да родители и сами детям к ней не позволяли подходить. Если шли убирать в сарае, то мать обязательно отводила телушку в сторону, крепко держала её. А отец, Денис или Мария убирали.

Но вот однажды летом, когда Ане было восемь лет, а брату Денису — двенадцать, родители в воскресный день собрались на базар, продавать сапоги. С ними ушла Маня, а Галя где-то с подругами гуляла. В то время в семье уже родился самый младший сын, и его, трёхлетнего Федю, мать с отцом забрали с собой. Аня хорошо помнит, как мать наказывала Денису убрать в коровнике. Кто знает, может она посчитала, что телушка уже привыкла к Денису, или что он большой, справится с ней…

Но только слышит Аня страшный крик брата! Выскочила она на крыльцо из комнаты, на верхний приступок, видит — бежит от сарая через весь двор Денис, кричит, а за ним разъярённая телушка гонится. Схватила Аня какую-то подвернувшуюся палку, стала стучать по стене и тоже кричать… Чуть-чуть не добежал Денис к дому, у самого крыльца споткнулся и упал. И телушка раз его поддела рогами в бок, два… Девочка бьётся в плаче на крыльце, вжимается в стену: не смотреть или убежать сил нет, а броситься на помощь брату страшно, да и ноги онемели…

Что было бы, неизвестно. Да только услышал детские крики сосед — 25-летний здоровый парень Петро. В один взмах перескочил он через два плетня — свой и Волковых, — ухватил телушку за рога, оттащил, загнал снова в сарай и закрыл. Стонущего, всего в крови Дениса занёс в комнату, стал обмывать, перевязывать.

Аня побежала, позвала ещё кого-то из соседей, а сама всё бегала к воротам смотреть — не идут ли отец с матерью. Наконец увидела в конце улицы, помчалась навстречу:

— Мамо, тато, скорее идите, Дениса телушка побила!

Да, парнишка был сильно изранен — телушка уже ведь хорошо выросла, почти догоняла корову. Однако к врачам семья не обращалась. Лечили сами, прикладывая к ранам кислую гущу из под кваса. Вообще, сколько помнит Аня, к докторам никогда не обращались, хотя дети и болели. Только вот Галя с покалеченной ногой лежала в больнице, да когда Аня болела тифом, врач приходил к ним. А так — обходились сами своими народными средствами…

А телушку буквально на следующий день свезли и продали — так её все сразу возненавидели. И с тех пор была у Волковых одна корова.