Вспоминая друга…

Вспоминая друга…

Во все времена лучших из лучших актеров называли звездами, кумирами…

А были те, к кому было особое отношение поклонников. Они стали настоящим достоянием своего народа. К их числу в полной мере принадлежал и Леонид Быков.

Иван Гаврилюк, актер: «Леонид Федорович Быков, на мой взгляд, – Человек с большой буквы. Человек, который никогда сам о себе так не думал. Жил он скромно, просто, естественно – как живет и дышит природа со своей неброской красотой, со своими высокими и трагическими противоречиями… Как художник он все время сомневался в себе и, если хотите, мучился собой, никогда не надевал на себя маску «мэтра» от искусства. Леонид Федорович умел слушать людей, что не каждому дано.

Я хотел бы быть таким, как Быков, и, наверное, не я один.

Не могу сказать, что знал душу этого художника, но догадывался о ней. Он был мудр, и этого нельзя было не ощущать. Быть рядом с ним – просто и вместе с тем как-то не по себе, потому, что постоянно хотелось исповедоваться.

Мое сердце не верит, что уже нет на белом свете такого веселого артиста и такого в жизни печального человека, Леня – так я его называл (он сам просил об этом), но, конечно, на «вы». Так вот, Леня никогда не мог накричать на человека, даже если это был подлый мерзавец. В трудную минуту Быков закуривал, наверное, тридцатую за день сигарету, чем приближал себя к следующему инфаркту, и очень проникновенно говорил: «Ничего, ребята, нам главное – кино сделать, а там посмотрим…» Потому что понимал – только искусством можно доказать некоторым бездарным, несправедливым и циничным людям, что есть еще на белом свете добро, честь, скромность, отсутствие лицемерия, верность, бескорыстие, наконец, любовь к Родине!

О человеке, которого знал близко, которого любил, на которого старался равняться, тяжело писать, тяжело говорить. Для этого нужно от него отдалиться, посмотреть беспристрастно, отойти от него. А Леонид Федорович взял и сам ушел ото всех. И, я убежден, к звездам ушел, пешком к ним ушел.

Мне было восемнадцать лет, когда впервые увидел и услышал Леонида Быкова не на экране, а в жизни. Это произошло в Карпатах. Он приехал к Ивану Васильевичу Миколайчуку. А в это время там проходили съемки фильма «Аннычка» (фильм снят в 1968 году. – Н.Т.). Мое впечатление от Быкова? Это было не впечатление, это было потрясение, это было счастье и благодарность судьбе за то, что могу общаться с таким человеком. Я этим гордился и по-мальчишески жалел, что никто из моих родных этого не видит, а если расскажу – не поверят…

Это было: был Быков, были Карпаты восемнадцатого столетия, был дикий Черемош… И все были молоды. А молодость пела, ах как пела, и Леонид Федорович пел. Теперь осталась память о непередаваемой радости этой встречи».

Владимир Талашко, актер: «Три месяца мы готовили съемку эпизода «Разговор Скворцова и Титаренко у костра»; три месяца съемок на аэродроме в Черниговской области были насыщены для меня ежедневной внутренней подготовкой к этому важному не только по месту в картине, но и по жизненной позиции Алексея Титаренко и Леонида Быкова эпизоду фильма. Говорили мы с Леонидом Федоровичем и о Скворцове, конечно, о его душевном кризисе, но и о другом – о себе, о современном человеке вообще, его жизненной установке, позиции, вере и доверии. И вот настал последний съемочный день. Многие уже разъехались по домам, на поле не слышно было привычных голосов и ударов по мячу, не попадался шесть раз в минуту Кузнечик, отдыхали в начинающей желтеть траве самолеты…

А мне предстояло сегодня сказать своему командиру и другу главное:

– Наверное, выжить хочу! Подавай, командир, в трибунал!

И ему, моему другу и командиру, сегодня надо решиться сказать мне честно и прямо:

– Я ничем не могу тебе помочь. Человек рождается сам и умирает сам…

Чтобы Скворцову высказать наболевшее, а Титаренко – внушить ему веру в себя, в свои силы, чтобы понять друг друга так, как поймет потом эту настоящую дружбу зритель, нам понадобился тоже один дубль. Один дубль в последний съемочный день…

Его любовь к человеку поднимала человека в собственных глазах, избавляла от комплексов.

…Я рассказал как-то Леониду Федоровичу о том, как когда-то ушел из дома, не приняв человека, которого полюбила моя мама. И помню, как трогательно и уважительно говорил Леонид Федорович о чувстве любви, о том, насколько оно глубоко личное и как чужое прикосновение ранит его, а непонимание – убивает, о том, какая мудрость души нужна, чтобы понять любящих.

Я не умею писать писем. Но после этого разговора я написал маме и отчиму (ведь сколько лет прошло!) не письмо, а целую исповедь…

И еще мне хочется сказать, как серьезно относился Леонид Федорович к тому, что мы называем «зрительской любовью», а точнее – к проявлению чувств. Будучи очень чутким, очень тактичным по отношению ко всем, он не любил панибратства.

Однажды мы обедали в ресторане. Вдруг официант молча ставит на наш стол бутылку шампанского, глазами кося на соседний стол. Леонид Федорович мягко попросил его отнести вино обратно. Официант сказал что-то вроде «не велено», а к нам уже подходил наш визави. Он явно недоумевал – почему это мы такие гордые. Леонид Федорович сказал ему:

– Хотите приятное сделать? Подойдите, скажите. Поговорим. Если вы не заберете свой подарок, мы уйдем, не пообедав. Вы этого хотите?

Первый раз я видел его сердитым. Не знаю, понял ли суть сказанного назойливый поклонник его таланта, но я понял – знал, что все показное, показушное, декларативное и неглубокое просто чуждо природе быковского человеколюбия».

Рустам Сагдуллаев, актер: «В 1973 году я учился на третьем курсе Ташкентского театрального института. В один из весенних дней в институте ко мне подошел мужчина и назвался сотрудником Киевской киностудии им. А.П. Довженко. Он сказал, что режиссер-постановщик Леонид Быков запускает в производство фильм «В бой идут одни «старики», и предложил мне вылететь в Киев на кинопробу.

Когда я услышал имя Л. Быкова, я пришел в неописуемый восторг. Ведь он был моим самым любимым актером. Мне даже не верилось, что могу встретиться с ним. Я, конечно же, с радостью согласился. В это время я был утвержден на главную роль в фильме «Мой добрый человек» Узбекской студии, который снимал Р. Батыров. Когда я рассказал ему о приглашении на кинопробу, Батыров не сразу меня отпустил. Я стал его уговаривать, сказал, что роль небольшая и что Быков самый любимый мой актер… В общем – уговорил. Через два дня я вылетел в Киев. Меня радовало то, что я впервые буду на Украине, но больше всего – что увижу и познакомлюсь с Быковым.

И вот я в Киеве, приехал на киностудию. Меня сразу же повели в группу, к режиссеру. Мы с ним поздоровались. Он, наверное, спрашивал, как я прилетел, устал ли с дороги, но я почти ничего не слышал. Стоял как завороженный. Потом постепенно все стало на свое место. Мне казалось, что я с ним давно знаком, и мы перешли на разговор о роли, которую мне предстояло сыграть на кинопробе.

Я никогда не волновался на пробах. А вот тогда… Мне ужасно хотелось сыграть эту роль в будущем фильме. Во-первых, привлекла работа с Леонидом Федоровичем, а во-вторых, сама роль была отличная. В первый раз за несколько лет работы в кино меня не покидал страх перед камерой, страх, что я не смогу сделать то, что требует от меня режиссер. Леонид Федорович успокаивал меня, говорил, что все хорошо, чтобы я не волновался, а сам следил за съемкой, за актерами, за вторым планом и успевал давать команды.

В паре со мной пробовалась студентка Щукинского училища Евгения Симонова. Не боясь, могу сказать, что мы с ней были в восторге от Л. Ф. Быкова.

Леонид Федорович был душой коллектива. Его понимали с полуслова все члены группы. Он умел просто и ясно объяснить ту или иную ситуацию, происходящую на площадке. Он был очень добр, отзывчив, скромен, с тонким юмором. Иногда я замечал, что у него не все ладно, но он этого старался не показывать. Шутил с нами, смеялся, а глаза у него были при этом задумчиво-грустными.

После кинопробы, собираясь уезжать в Ташкент, я очень волновался. Буду ли утвержден или нет? Через несколько дней мне пришла телеграмма. Моей радости не было предела. Я был утвержден на роль Ромео. Я буду сниматься на студии А. П. Довженко, я буду работать с любимым актером, с дорогим мне человеком Леонидом Федоровичем Быковым!..

Я считаю счастливым год, когда познакомился и начал работать с Леонидом Федоровичем. С ним работалось легко и просто. Мне не хотелось, чтобы картина быстро закончилась. Я бы с ним работал столько, сколько бы он захотел работать со мной. То время, которое я с ним провел, снимаясь в картине, навсегда останется в моей памяти».

Сергей Подгорный, актер: «Вот уже который раз сажусь писать о Быкове, но мысли не могут лечь на бумагу. Не хочется писать о нем воспоминания… Хочется снова встретить его в коридоре студии, поговорить с ним, поделиться своими чаяниями. Хочется снова поработать с ним на съемочной площадке. Хочется смотреть на киноэкран и видеть новые, своеобразные, неповторимые быковские кинороли…

Если говорить о Леониде Федоровиче, то, прежде всего, нужно говорить о нем как о Быкове-человеке и потом уже как о прекрасном актере и талантливом режиссере.

Я счастлив, что актерская судьба свела с этим человеком. Я счастлив, что именно он привел меня в кино. Случилось это, когда я еще был студентом второго курса кинофакультета Киевского театрального института. Нас тогда человек пятнадцать привели в киногруппу к Леониду Федоровичу. Он был любимый наш киноактер, кумир. Естественно, многих охватило такое сильное волнение, так мы были зажаты, что не могли вымолвить слово. Но через несколько минут наладилась очень свободная, непринужденная беседа. Быков спрашивал у каждого из нас, где родился, учился, чем увлекался, какие отрывки из пьес играл на курсе. И в этом разговоре мы видели в лице Быкова нашего друга, доброжелателя, который волновался за нас.

Я был приглашен на исполнение одной из небольших ролей. Но в процессе съемок выяснилось, что мой друг по курсу Анатолий Матешко не сможет играть роль Смуглянки: он был занят в другом фильме. И тут прямо на съемочной площадке, когда нужно было снимать один из ключевых моментов картины – появление Смуглянки, подходит ко мне Леонид Федорович и говорит:

– Вот сценарий, перелистай его, поменяй погоны и ордена на форме, загримируйся – и через полчаса в кадр! Будешь играть Смуглянку.

Трудно передать, что со мной тогда творилось, какое волнение переполняло мою душу! Я схватил сценарий убежал в поле, раскинувшееся невдалеке от аэродрома. Упал в пшеницу и начал перечитывать заново сценарий. Сколько я там, в пшенице, находился – не помню, помню только, что меня нашли мои старшие коллеги и привели на площадку. Через пять минут прозвучала команда «Мотор!». А я ничего не мог понять и ничего не мог сделать. Тогда подошел ко мне Быков, слегка взял меня за плечи, посмотрел на меня такими добрыми глазами и сказал фразу из сценария: «Не робей, Смуглянка, ты же истребитель!» И все стало на свои места, съемка продолжалась…

Я никогда не забуду эти глаза, эти добрые глаза.

Леонид Федорович много работал, думал, искал. После съемочного дня мы, актеры, долго гуляли по Чернигову (там происходили съемки). Где-то далеко за полночь подходили к гостинице и видели: у Быкова в номере на втором этаже горит свет, он работает. Что-то пишет, о чем-то думает. Выйдет на балкон, покурит – и снова за работу. Зачастую свет у Быкова не гас до утра.

Осталось актерам только загримироваться и обсудить кадр, который должны снимать. Снимали мы очень быстро! У нас оставалось время для дружеских бесед прямо на площадке, потому что от этого съемочного праздника не хотелось уходить.

В свободное время мы нередко играли в футбол – вторая «поющая» эскадрилья против первой. Вторая «поющая» всегда выигрывала с очень крупным счетом. И в итоге «футбольные» сцены из нашей несъемочной жизни попали на экран так органично, как будто они были выписаны в сценарии…»

Леонид Марченко, актер: «Мне посчастливилось сняться у Леонида Федоровича Быкова в двух фильмах: «В бой идут одни «старики» и «Аты-баты, шли солдаты…» Пусть эти роли небольшие, но я горжусь тем, что мне пришлось работать с Быковым, знать его, видеть каждый день на съемочной площадке, учиться у него служению искусству, доброте, честности, принципиальности художника и человека.

Когда у Леонида Федоровича просили автограф, он часто писал два слова из фильма «В бой идут одни «старики» – «БУДЕМ ЖИТЬ!».

Мы, артисты, очень любили работать с Леонидом Федоровичем. В общении с ним все было как-то легко, весело, ты сам становился лучше – и как человек, и как актер. Работать с Быковым мечтали все. Он всегда точно знал, что ему сегодня делать на съемочной площадке. Был готов к репетициям, съемкам и, очевидно, поэтому был очень требователен и к себе, в первую очередь, и к окружающим. Я не припомню случая, чтобы Быков на кого-нибудь повысил голос. Разве что когда просил, чтобы в павильоне соблюдали тишину…

Помню, в перерыве между съемками фильма «Аты-баты, шли солдаты…» кто-то принес на съемочную площадку заметку из газеты «Вечерний Ленинград», в которой говорилось о том, что преступник, уйдя от преследования, укрылся в зрительном зале одного из кинотеатров. После окончания сеанса он явился в ближайшее отделение милиции с повинной. Им оказался восемнадцатилетний парень, который заявил, что он посмотрел сейчас фильм «В бой идут одни «старики», увидел ребят, как они жили, воевали – и ему стало страшно от того, как живет он. Этот факт – еще одно доказательство воздействия силы искусства на человека.

Фильм «Аты-баты, шли солдаты…» снимался под Москвой, в городе Загорске, зимой. Помню такой случай. Вся группа собралась в холле гостиницы на съемку. Термометр показывал минус тридцать. К Быкову подошла небольшая группа актеров, в том числе и я, с просьбой отменить на этот день съемку. Леонид Федорович ответил; «Когда фашисты рвались к Москве, стояли такие же морозы. Ваши сверстники отстояли Москву и не думали о том, что им холодно… А теперь подумайте!» Все молча собрались и сели в автобус. Съемка состоялась. И я уверен, что в душе каждый из нас подумал о Леониде Федоровиче Быкове как о гражданине, верном своему идеалу».

Павел Винник, актер: «Во время съемок «Добровольцев» Леонид Быков работал в Харьковском театре. Из-за участия в съемках у него вышел конфликт с руководством, и он ушел. Я тоже только что распрощался с Театром имени Маяковского. У нас с ним была схожая ситуация, это нас и сдружило. Мы делились переживаниями.

Он был удивительно творчески направленный, собранный и интересный актер. Пусть маленькая роль, пусть эпизодический ход – он всегда находил неожиданное решение. И это всегда не только не раздражало режиссера, а наоборот – он был ему за эти находки признателен. Словно он сам нашел эту необходимую деталь или неожиданное решение. На съемке «Добровольцев» Быков подружился с Петром Щербаковым (это сразу заметно по фильму), и они были неразлучны. Леня был очень отзывчивым и компанейским парнем. В нем тонко сочетался разудалый хохляцкий юмор с мягкой «смешинкой». Он обожал по-товарищески над кем-то подшутить, кого-то разыграть, но делал это всегда по-доброму. Его шутки никогда никого не обижали.

Чуткость, отзывчивость – редкие качества среди нашей братии. Мы часто цапаемся, защищая себя, наступаем коллегам на мозоли.

Леня Быков был самобытен, его трудно было скопировать, и выглядело бы это глупо. В «предполагаемых обстоятельствах» он был всегда новый, неожиданный. И что самое интересное – он никогда не играл отрицательные роли. И это не было случайностью, а человеческое качество артиста – ему все равно бы не поверили, он просто не мог быть плохим человеком.

В те годы «выбить» себе картину режиссеру было необычайно трудно.

Так, на студии «Мосфильм» в год снималось около 40 картин, а режиссеров, скажем, около 120 человек. Это значит, что по-честному можно было получить постановку раз в три года. Были, конечно, такие удачливые, как Рязанов, которые могли снимать картину за картиной. Леонида Быкова тоже можно назвать творчески удачливым человеком – ему удалось получить право на съемку своего фильма, только, конечно на студии Довженко.

Быков так заразительно, с полной самоотдачей работал на съемочной площадке, и своей работоспособностью заражал окружающих. Снимался сам, помогал актерам.

Быков не выносил показухи. От фестивальных встреч на стадионах всегда отказывался, это было не его. Любил свой круг друзей, и их было немного: Петр Щербаков, Вячеслав Воронин (с ним он познакомился на «Максиме Перепелице»)…

После «Добровольцев» я оказался в театре киноактера, а Леня на «Ленфильме». Однако у него там что-то не заладилось, и он вынужден был вернуться на Украину. И последние свои удивительные картины он уже делал в Киеве. Ему никогда не везло с начальством, он был очень принципиальный человек, конфликты и здесь не прекращались. Они изматывали его, отвлекали от работы, довели до инфаркта.

По натуре он не был бойцом, имел мягкий, добрый характер. Многие, возможно, считали его баловнем судьбы – у него все, на первый взгляд, происходило как бы само собой. Только откуда тогда инфаркт?

За три месяца до ухода из жизни мы встретились на очередном пленуме Союза кинематографистов. Я посоветовал: «Леня, переходи к нам в Москву. У нас в театре нет худрука. Мы все тебя знаем, любим и будем за тебя». На что он мне задумчиво ответил: «А ты знаешь, я и сам об этом подумываю».

И вдруг случилось эта трагедия – он разбился, врезавшись в грейдерную машину. Причем, говорят, милиционеры предупреждали его о том, что она встретится ему по дороге…»

Василий Ильяшенко, режиссер:«Случилось так, что конец лета 1973 года мы провели с Леонидом Быковым вместе: на ступеньках, возле монтажных комнат. Он своих «Стариков…» уже заканчивал, а я только начинал выправлять свое «Новоселье», потрепанное после редакторских штормов. Ни до, ни после этого мы не встречались так часто и не разговаривали так много. А тем летом – с утра до вечера, день за днем.

Догорала папироса за папиросой. Тлеющий окурок обжигал пальцы, а каждое его слово – душу, как признание. Тогда я не знал, что Быков сжигает свое сердце. Видел только, как дрожит в руке смертоносный огонек, как усталость сковывает когда-то веселый, лукавый взгляд, как тяжелеет легкое прежде тело. Работая, Быков не щадил себя, он страдал и мучился так, что старел на глазах.

Через каждые полчаса мы делали перекур, почти одновременно вырываясь из темноты кинозала, словно из потустороннего мира, или выскальзывали из монтажных, где минуту назад были обвиты кольцами киноленты, как Лаокоон и его сыновья тугим поясом змей. Вспыхивала спичка, дымила папироса – и становилось легче. Во всяком случае, нам так казалось. Это был отдых (насмешка над тем, что нормальные люди считают отдыхом, и только). Но как бы там ни было, был антракт, и мы могли в разговоре отвести душу.

До того самого лета я думал, что Быков прожил веселую, легкую жизнь. Он был любимцем харьковской театральной публики, а на киноэкране – добрым баламутом, который из-за своей доверчивости попадает в различные передряги или приключения. Такой себе наивно-лиричный попрыгунчик. Жалею, что оказался в плену расхожих суждений. Рядовой зритель, незнакомый с секретами приготовления нашего «приворотного зелья», часто путает роль и личность актера или соединяет их в одно целое. Зритель имеет право на такую ошибку, а для профессионального кинематографиста это непростительно…

Однажды я сказал ему:

– На мой взгляд, талант – это дополнительная надбавка, придаток ко всему, что есть у обыкновенного человека…

– …чтобы он мучился с ним всю жизнь, – продолжил Быков.

Мы не смотрели друг на друга. Каждый задумался о своем. В цеху царило безлюдье – большинство картин было уже закончено и принято. Мы остались вдвоем.

– Искусство – это не жизнь, – говорил он. – Это вроде бы и жизнь, только чуть-чуть смещенная. Это то, что могло бы быть жизнью, а могло бы и не быть. Гамлета, наверное, не было в жизни, а мог бы и быть.

– Но у тебя на экране жизнь всегда показана в ее формах, то есть такой, как она есть на самом деле, вокруг нас, – возразил я тут.

– Не совсем так, – не согласился он. – Ты присмотрись повнимательней. Эта жизнь сконструирована мной, Быковым, а твоя – тобой и никем другим.

Искусство – это некоторое нарушение реального, смещение. Немного не так, как в жизни…

Как-то мы заговорили о студийных делах, о суете, напрасной трате времени в коридорах, на заседаниях в Доме кино, в спорах между собой.

– Каждый день шахтер выдает на-гора десятки тонн угля, рабочий делает детали, колхозник дает молоко и хлеб. Только мы тратим время попусту, на разговоры, – сказал Быков.

Быков не любил суеты. Более всего кинематографической. И его нерядовая слава стала для него суетой. Он думал, думал… Точнее, задумывался. В последние годы – глубоко, тяжко, мучительно. Поэтому избегал всех этих парадных заседаний, шумных встреч, Разговаривал. Избегал похвальбы. Смотрел на это со стороны. Молча искал истину, размышлял. Надолго исчезал со студии, подальше от суеты…

Потом я побывал у Леонида Федоровича на съемочной площадке, в павильоне. Еще со студенческих лет люблю тихонько прийти на съемки и со стороны наблюдать за работой режиссера. Потому что всегда стремился определить для себя: какая же режиссерская манера самая правильная, самая лучшая, самая эффективная? Чей метод может стать и моим методом? Видел накал страстей, реактивность, темперамент И. Пырьева (это был период его «Белых ночей» по Достоевскому), спокойствие, интеллигентность, какую-то трогательную, нежную трепетность М. Ромма, уверенность и значительность С. Герасимова, высокий профессионализм С. Бондарчука… У Быкова была своя атмосфера на съемочной площадке. На высоких «ногах» стоял забытый всеми киноаппарат. Тишина и покой царили вокруг него. Крайне деликатно, в противовес многим чванливым и капризным полурежиссерам, говорил что-то своим товарищам по работе Леонид Федорович. И не приказывал (ох, эти режиссерские окрики, истерики!), а просил что-то сделать, и все слушали его внимательно и с пониманием.

Неподалеку стягивали черные кольца кабеля осветители и тоже молча. Без крика и шума. Усмехаясь. А Быков старался как можно скорее оторваться от побочных дел (к сожалению, в работе режиссера все главное), чтоб подольше поработать с актерами.

Актеры были его стихией, его любимцами, обласканными детьми, посланцами бога на земле. Не потому ли, что сам он был актером? Может быть… Быков знал, что путь к раскрытию в кино человеческой сущности лежит через актера.

С актером он не был диктатором-режиссером (и ни с кем не был), но мог быть с ним другом. Актерам он блестяще показывал, как надо играть, и тогда неудачнику не оставалось ничего иного, как повторить все это. Он не ломал талант других, а стремился открыть его. Просил раскрыться. Репетировал. Десятки раз повторял, не щадя своих товарищей. Его любовь преследовала одну цель – сделать для них все, чтобы они остались собой. И непризнанные стали известными, получили признание. Наверное, этим он был счастлив.

Потом, через много лет, когда Быкова не стало, друзья-актеры назовут его своим учителем. И это будет правдой. Многие из них впервые стояли перед его киноаппаратом. И они найдут для него одно-единственное слово, самое лучшее, определяющее – добрый.

– У него были добрые глаза. Я боялся глаза киноаппарата, но меня утешали и успокаивали глаза Быкова.

– Если глаза – зеркало души, то душа Быкова была доброй. Такой отражали ее незабываемые Ленины глаза.

– Он был таким добрым, что казался даже беспомощным. Но это в жизни, в быту, в суете. В искусстве он не был беспомощным. А был сильным, мощным, страстным, темпераментным.

– О доброте Быкова говорят его фильмы. Разве присутствует в них иная интонация, кроме доброй, лукавой быковской улыбки?

И когда говорят, что стиль – это и есть сам художник, то Леонид Быков – ярчайшее тому подтверждение. Ему не судьба была создать своего Швейка. Жаль, потому что это он мог. И Теркин тоже под силу ему был. А Ричарда Третьего не мог. Это ему не надо было. Он – другой».

Виктор Маляревич, актер: «Встреча со зрителями была намечена на вечер в Доме офицеров. А пока был погожий день, времени достаточно, и Леонид Федорович попросил наших хозяев-авиаторов показать самолет, который пришел на смену тем легендарным, из «Стариков…». На его просьбу летчики с удовольствием откликнулись, и вот уже мы на аэродроме.

Пока мы рассматривали и любовались современным боевым самолетом, собралось столько желающих «посмотреть на Быкова», что аэродром стал походить на стадион в последние минуты перед матчем.

Не могу определить, не могу назвать – хотя прошло уже столько лет – характер этой незапланированной, в буквальном смысле слова стихийной встречи: то ли это был диалог режиссера и зрителя, то ли ответ на вопросы, касающиеся чего угодно, только не искусства, то ли чествование космонавта, то ли встреча старых добрых друзей… И действительно, разговор был удивительный у режиссера Быкова и летчиков Н-ской части: об урожае, о хлебе, о дружбе…

Четыре часа продолжалась стихийно возникшая встреча тех, кому посвящен фильм «В бой идут одни «старики», с любимым, родным, таким знакомым с детства Леней Быковым…

А ведь эти люди еще не видели «Стариков», которых должны показывать через несколько часов в Доме офицеров. Всем было достаточно увидеть своего Максима Перепелицу, переброситься с ним шуткой, пожать руку своему Алешке…

Он никогда не говорил, что сделанная работа – его работа. Он считал, что его фильмы – плод работы многих людей. И всегда на первом плане у него были друзья, коллеги, единомышленники. И, тем не менее, то, что он наш духовный наставник, мы чувствовали все и всегда.

Вот, бывало, стоим на сцене. Перед нами замерший зал. Подходит моя очередь говорить. Я искренен, открыт залу, мне есть что сказать людям… Но какое-то внутреннее беспокойство заставляет меня оглянуться на него, получить, прежде всего, его одобрение или поощрение, его молчаливый сигнал: то или не то говорю, так или не так начал. А бывало и так, что, не глядя на Быкова, я знал, что он хочет от меня услышать. И я мгновенно перестраивался, будто получил телепатические импульсы.

Да что сцена! Важнее и интереснее было наблюдать, какие уроки этики он преподносил нам, молодым актерам, просто так, в повседневной жизни. Он никогда не учил, не поучал, не наставлял. Он направлял, и даже не всегда словом, говорили жест, взгляд, неуловимое движение бровей… Он чувствовал всегда состояние того, к кому обращался, очень точно угадывал настрой. Никто никогда не слышал, как Быков пел, но все знали, что он пел. А происходило это таким образом. Он улавливал тот момент готовности запеть у каждого до того, как эта готовность нами осознавалась. И потом – тихо произнесенная, нет, спетая им строчка «Цвiте терен, цвiте ясний» вдруг обрастала нашими голосами. В них терялся вроде бы его тихий голос, а на самом деле слышался все отчетливее, все звонче, все пронзительнее. Быков понял сложнейший механизм ключа от людских сердец… Он им владел!»

Алим Федоринский, актер, режиссер: «Подружились мы с ним на кинофестивале в Кировограде, где были в одной группе. Помню множество встреч в клубах, на предприятиях, в колхозах, в школах. Импровизированные концерты, выступления, ответы на многочисленные вопросы кинозрителей. Леонида Федоровича узнавали сразу. Его слушали с огромным интересом не только кинозрители, но и мы, посвященные в «тайны» киноискусства. О кино он говорил самозабвенно, с огромной любовью, о том, какую роль играет кино в жизни нашего народа, каждого из нас, и как мало еще сделано…

Вскоре Леонид Федорович, вместе с кинодраматургами Евгением Оноприенко и Александром Сацким написали сценарий «В бой идут одни «старики». Он был сразу принят, и Быков приступил к подбору актеров на роли. Не скрою, мне очень хотелось поработать с Быковым, хотя понимал, что на все главные роли я не подхожу.

Как-то вечером раздался телефонный звонок. Звонил Быков. Договорились встретиться на студии. Встретились.

– Понимаешь, старик, – сказал Быков, – роль Макарыча писалась для Алексея Смирнова. Роль Титаренко хочу исполнить сам: надо же хоть раз в жизни сыграть военного по званию старше рядового! Ну а что касается тебя, сам понимаешь, опоздали мы на лет 10. Ни Кузнечик, ни Смуглянка, ни Ромео тебе не подойдут по возрасту. Но есть роль Алябьева. Это ас, лихой парень, баянист второй эскадрильи…

Я не стал дальше выслушивать все достоинства «своего» Алябьева…

Начался съемочный период. Работать с Быковым было интересно, легко. Он отдавался работе целиком, того же требовал и от нас. Собственно, сказать «требовал» было бы неверно. Он создавал на съемочной площадке такую творческую атмосферу, при которой работать вполсилы было невозможно. Иначе работать он не умел…

После «Стариков», которые стали очень популярными, а «Смуглянка» получила свое второе рождение, Леонид Федорович снял «Аты-баты, шли солдаты…». Я в это время занимался на кинорежиссерском факультете Киевского института театрального искусства и принять участие в съемках не мог. Скажу только, что фильм имел успех, не уступающий успеху «Стариков». Было радостно видеть, как уверенно расправляет крылья прекрасный режиссер Леонид Федорович Быков. А между тем, здоровье Быкова нуждалось в поправке. Не выдерживало нагрузок сердце.

10 апреля 1979 года мы встретились с Быковым в коридоре киностудии. Я пригласил посмотреть мой дипломный фильм, но у него вот-вот должен был состояться показ кинопроб худсовету студии к фильму «Пришелец». Постояли, перекурили.

– Как мотор, Леня? – спросил я его, показывая на сердце.

– Неважно, но пока тянет… – И улыбнулся.

– Может, остановиться надо. Так сказать, на техосмотр?

– Нет, старик! Остановлюсь – умру сразу, а мне еще «Пришельца» надо сделать. Ну, до завтра. Завтра, это было 11 апреля 1979 года, мы не встретились. 11 апреля… По трассе из Иванкова на Киев мчалась белая «Волга». Крупными хлопьями на ветровое стекло падал снег. Трагедия случилась на 46-м километре.

Кто-то сказал, что режиссеры по смертности на втором месте после летчиков-испытателей…

Оркестра не было. Не было траурных маршей.

«Раскудрявый клен зеленый, лист резной…», – последний раз летчики-актеры второй «поющей» эскадрильи пели своему комэску:

Здесь у клена мы расстанемся с тобой!

Клен зеленый, да клен кудрявый,

Да раскудрявый, резной!

БУДЕМ ЖИТЬ, ДОРОГОЙ НАШ «МАЭСТРО»! «Смуглянку» мы спели от начала и до конца. Он так хотел…»

Валентин Левашов, композитор: «С Леонидом Быковым я познакомился в Ленинграде на съемках фильма «Ссора в Лукашах». Режиссером картины был Максим Руф.

Фильм снимался летом. Я жил в гостинице «Октябрьская». Музыки в фильме было много, сроки сдачи ее, как часто бывает в кинопроизводстве, были сжаты до предела, и я располагал всего одним месяцем. Ночами я писал партитуру, а утром за мной приезжала машина, и через полчаса я уже был на Васильевском острове, в павильоне студии «Ленфильм».

Леонид Быков играл незадачливого механика маленькой колхозной электростанции, который мечтал стать артистом. Образ эдакого смешного, неловкого, но романтического и искреннего парня Быков уже с успехом создал в предыдущих фильмах. Это, очевидно, и заставило режиссера пригласить Быкова именно на эту роль.

Главным героем фильма был лейтенант, вернувшийся из армии в свое родное село. Играл эту роль К. Лавров. По-моему, это была одна из его первых киноролей. Среди актерского ансамбля были известные артисты: Телегина, Плотников, Кузнецов. Вообще говоря, и актеры, и съемочная группа, включая главного оператора Иванова, на редкость была дружной.

Я часто наблюдал за процессом съемок, так как мне это помогало в поисках наиболее верных музыкальных характеристик.

Сценарий страдал целым рядом недостатков, которые и режиссеру, и актерам приходилось преодолевать на ходу, прямо во время съемок. И вот здесь я обратил внимание на одну удивительную способность Л. Быкова. Он был мастер импровизации. От дубля к дублю сцена, образ обрастал новыми качествами, деталями, штрихами, подчас актер становился режиссером своей роли и соавтором сценария.

Л. Быков был человеком удивительной притягательной силы. Я замечал, что его инициативе с удовольствием подчинялись люди значительно старше его, с большим жизненным, да и профессиональным опытом. Таким он был и на съемочной площадке, и в быту. Леонид был обаятельнейшим человеком. Несколько раз в свободное от съемок время мы ездили в гости к К. Лаврову, в его новую квартиру на Московском проспекте, который тогда только застраивался. От остановки автобуса до дома, в котором жил Лавров, нужно было идти по узенькому, в две доски, деревянному тротуарчику, проложенному через пустырь, размытый дождями, заваленный остатками строительного мусора. И здесь Л. Быков был душой общества. Он блистал остроумием и вносил какой-то необыкновенный дух молодости и веселья. Прошел месяц, а у нас было ощущение, что мы знакомы годы.

Через день группе предстояло выехать на натурные съемки в Ивановскую область в г. Тарусы (имеется в виду г. Таруса Калужской области. – Н.Т.) Лучшую натуру едва ли можно было найти. Недаром эти места называют поленовскими. Музыку я свою сдал и готовился к грустному расставанию. Неожиданно вечером, накануне моего отъезда раздался звонок Л. Быкова.

– Мне нужна песня, которую я смог бы спеть сам. Она должна быть простой и сердечной.

– А с режиссером этот вопрос согласован?

– Пусть для него это будет сюрпризом.

– А где взять стихи и собственно о чем должна быть песня? – спросил я.

– Песня должна быть про речку, про любовь, – ответил Быков и повесил трубку.

Я задумался. До моего отъезда оставалось ровно 12 часов. Я позвонил режиссеру Руфу, но не застал его дома. Ну, что ж, подумал я, была не была. Попробую написать. Если даже песня и не войдет в фильм, то будет жить самостоятельно. Я сел за стол и стал мучительно думать, с чего начать, а время неумолимо шло. И тогда с отчаянья я написал первую строчку стихов: «Ой, ты речка, речка, речка». Как-то естественно возникла мысль, что в речке обязательно должна быть вода. Появилась вторая строчка: «В речке синяя вода». А потом по заказу Л. Быкова про любовь: «Полюбила я парнишку. Не на год, а навсегда». Вторая строфа рождалась труднее, но в конечном счете и она появилась:

В небе звезды, звезды, звезды

Точно лампочки горят.

Про любовь мою в деревне.

Все девчонки говорят.

Потом как-то сразу родились третий и четвертый куплеты, а следом и музыка. Утром я неожиданно, во всяком случае, для директора картины и постановщика, появился на студии с готовой песней. Не ссылаясь на «социальный заказ» Быкова, я сказал, что, по моему мнению, фильму нужна еще одна песня, которую я написал за ночь, и я прошу ее послушать. Руф сделал большие глаза и сказал:

– Мы вечером уезжаем. Даже если эта песня хорошая и действительно поможет фильму, то когда мы ее запишем? Ведь в Тарусах она должна звучать в фонограмме.

Не ответив на его вопрос, я сел к роялю и взглянул на лукаво улыбающегося Быкова. Он мне слегка подмигнул и показал: «Начинай».

Я начал исполнять песню. С середины второго куплета Леня встал, подошел к роялю и начал мне подпевать, а третий куплет пели вместе уже все присутствовавшие, а Быков «играл» эпизод. Он ходил между сидящими и дирижировал. Мы еще не допели песню, а директор картины по телефону начал договариваться о срочной записи фонограммы.

В кабинете стало шумно. Все единогласно убеждали Руфа вставить песню в фильм и придумать ей место в действии. И только один Леня Быков стоял в стороне и делал вид, что его это нисколько не волнует и дело это решенное.

Меня попросили сыграть песню еще раз. Теперь уже всем командовал Леня. Он запевал, он дирижировал, он играл. И все это было так убедительно и зримо, что мне невольно показалось, что сидим мы все на берегу Оки вечером и под баян поем эту песню у костра. Так это и было воспроизведено в фильме».

Павел Кадочников, актер: «…Шли годы. Леня уже жил в Киеве, и до меня изредка долетали известия, что на Студии имени А. П. Довженко он снял телевизионную комедию и «пробивает» сценарий о войне. Однажды в Госкино СССР я был в сценарной коллегии по вопросу своего будущего фильма. У нас шла размеренная беседа с редактором, которую прервал некто, заглянувший в дверь.

– Идемте, сейчас начинается.

Меня пригласили в зал, сказав, что будут смотреть хороший украинский фильм. Когда мы зашли в зал, просмотр уже начался, и я не прочел ни названия ленты, ни титров. Но в первых же кадрах был он, мой друг Леонид Быков. Я смотрел фильм о «стариках» и «желторотиках» и, как все в зале, смеялся и плакал, радовался и страдал вместе с героями.

Фильм потряс меня, и я был счастлив за Леонида Быкова – комэска Титаренко. В этот день я послал ему в Киев телеграмму, в которую, несмотря на что-то около пятидесяти слов, не вместилась и малая часть того, что хотелось сказать. А лично поздравил его в Баку, где он был дважды удостоен наград VII Всесоюзного кинофестиваля.

Следующая наша встреча состоялась в Киеве, в 1978 году, в республиканском Доме кино на вечере, посвященном 30-летию фильма «Подвиг разведчика». Он встретил меня с огромным букетом роз, и я был счастлив снова увидеть его. На Студии имени А. П. Довженко в маленькой монтажной он показал мне свой новый фильм «Аты-баты, шли солдаты…». Леня был великолепен как актер и режиссер. Не все ладилось у него в это время, и я пригласил его в Ленинград. Перед премьерой в ленинградском Доме кино уже слышавшие об успехе фильма кинематографисты поздравляли его, но подлинная овация была после окончания просмотра.

Как я был счастлив за своего друга! После премьеры мы пошли пешком на набережную Невы, и он рассказывал о своем будущем фильме «Пришелец»…

И еще раз я встретился с ним – на ВДНХ в Москве, на Выставке «60 лет советского кино» в павильоне «Летающая тарелка», где на видеоэкране показывали прекрасные кинопробы (которым так и не суждено было стать фильмом!) к фильму «Пришелец», смонтированные как самостоятельная короткометражная лента. Здесь Леня блистательно выступил в двух главных ролях: механизатора Тишкина и пришельца с далекой планеты…

Я часто вспоминаю его и думаю, что, вероятно, он так и не сыграл в кино своей самой главной роли, о которой мечтал всю жизнь – простого парня Василия Теркина».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.