Глава 6. Ветеран

Глава 6. Ветеран

1

Как и все суда типа «Либерти», наш корабль был анонимным. То есть название у него, конечно, было, но совершенно незапоминающееся. Такие слова помнишь, пока их произносишь, и тут же забываешь снова. Неудобное, темное, некрасивое, скучное судно. Оно служило только для того, чтобы перевозить нас с одного места на другое, как паром. Здесь и речи не было об интересе, индивидуальности, приключении, короче говоря, оно было никаким.

Это было первое судно типа «Либерти» на нашем веку, но далеко не последнее. Обо всем непрезентабельном семействе этих морских транспортных средств Хохотун выразил свое мнение следующим образом. «Знаешь, — сказал он, с отвращением глядя на переполненные людьми палубы и прислушиваясь к конвульсивным подергиваниям судна, — эту штуку, наверное, сделали в конце недели. В пятницу вечером собрали в одном месте множество людей, которым нечего было делать, и как следует их напоили. А к ночи воскресенья они склепали этот шедевр». Он взмах-пул рукой, показывая, что его мнение относится не только к нашей медлительной красавице, но и ко всей длинной колонне транспортов, больше всего напоминающей стадо коров, движущейся от побережья Австралии на север.

Мы ели на палубе, здесь же справляли наши естественные потребности. Над верхней палубой был сооружен навес, где располагался камбуз, здесь же были гальюны. При сильном ветре требовалась изрядная сноровка, чтобы удержать тарелки на столах, равно как и пищу в желудке, если ветер дул со стороны гальюнов.

Мы снова начали глотать таблетки атабрина. Когда мы, получив на камбузе свои порции, выходили, держа в одной руке кружку кофе, а в другой — еду и столовые приборы, нас встречал дежурный офицер и приказывал открыть рот, куда санитар аккуратно забрасывал желтую таблетку.

— Открой рот.

— Ты же промахнулся, кретин!

— Эй, ты, осторожнее, следи за своей едой! Черт! Я же говорил, следи...

— Я же ничего не могу поделать, лейтенант, проклятое судно качается.

— Черт бы вас всех побрал, ослы! Вы же проливаете свой кофе. Двигайтесь, двигайтесь! Эй, ты там, проходи, на что ты уставился? Санитар, попрошу внимательнее, ты слишком многих пропускаешь. Внимательнее, я сказал. Внимательнее!

— Опа... Извините, сэр.

— Это не слишком сильный ожог, сэр. Он не потянет даже на вторую степень, я уверен.

— Черт, санитар, ты меня слышишь?

— Минутку, сэр. Качка опять усилилась. О... теперь воняет из гальюна, чувствуете? Осторожно, сэр, мы поворачиваем налево.

Так мы продвигались вдоль побережья Австралии, держа курс внутрь Большого Барьерного рифа. Риф располагался справа по борту, а берег — слева. Это был естественный защитный барьер, и ночью нам разрешали курить на палубе. Ни одна подводная лодка противника не стала бы забираться в такой опасный для нее лабиринт.

Мы не знали, куда направляемся. Единственное, в чем мы были уверены, это что наш курс лежит на север, а значит, обратно на войну. К этому времени японцев уже выбили с Соломоновых островов и большей части Новой Гвинеи. Мы шли на север по бескрайним водным просторам Океании. Наши мысли в основном были заняты пугающе большими потерями Таравы.

Но все-таки мы были ветеранами, поэтому не показывали страха, зато много шутили и выдвигали самые невероятные предположения о месте, куда нас везут, и о том, какие условия нас там ожидают. Впрочем, в последнем ни у кого сомнений не было. Короче говоря, мы коротали время за пустой болтовней, сидя на грязном брезенте, закрывающем люки. Если же это надоедало, мы играли в слова или придумывали всевозможные слоганы — кто лучше.

«Дурак, уснул? Это Рабул!» — говорил кто-то о неприступной японской крепости на Новой Британии. «Золотые Ворота, вас увидеть охота!» — ностальгически взывал другой, выражая тем самым общую тоску и сомнение, что мы скоро увидим Сан-Франциско. «Остаться бы в реестре, попав на Глосестер!» — вещал третий, мрачно пророчествуя, что на мысе Глосестер, на дальнем конце Новой Британии, выживут далеко не все. Что же касается перспективы вторжения в Корею, то фрейдисты, коих было немало в наших рядах, не смогли устоять против искушения срифмовать слово «Корея» с другим словом, обозначающим одно из последствий, к которому часто приводит учение Фрейда в жизни.

Если человек ленив, лишен физических нагрузок и к тому же отчаянно скучает, его очень легко вывести из себя. Раздражала даже перспектива принятия пищи, потому что для этого надо было встать, собрать столовые принадлежности, затем постоять в очереди, а после еды неизбежными были такие неприятные процедуры, как мытье посуды и складывание ее на место, а ведь за это время какой-нибудь нахал вполне может занять удобное место на солнечной стороне палубы.

В судовой столовой можно было купить сладости, но это было не так просто и раздражало безмерно. Дело в том, что для этого надо было простоять не меньше трех часов в очереди, пока отовариваются моряки, когда же очередь доходила до нас, чаще всего оказывалось, что все самое вкусное уже разобрали, и нас постигало жестокое разочарование. Запасы сладостей всякий раз истощались как раз тогда, когда морские пехотинцы собирались что-нибудь купить, и снова, словно по приказу некоего таинственного божества, пополнялись каждое утро, чтобы моряки ни в чем не знали отказа. (Ночью члены судовой команды, поклоняющиеся этому странному божеству, продавали нам пятицентовые шоколадки по доллару за штуку и предлагали нам сэндвичи по такой же немилосердной цепе.) Мы часто и подолгу стояли на палубе и глазели на кипящие зеленые буруны за кормой. Иногда, если нос судна слишком глубоко зарывался в воду, корма приподнималась, обнажая отчаянно вращающиеся винты. Создавалось впечатление, что винты чувствовали себя неловко, будучи извлеченными на солнечный свет, и стремились побыстрее вновь спрятаться в прохладной зелено-голубой глубине. Глядя на пенящуюся воду, можно было постепенно погрузиться в приятную апатию. Тебе не нужно было думать или чувствовать, тебе не нужно было даже существовать, просто сливайся с волной и следуй, кипя и пенясь, за кормой судна. И лишь когда нос судна погружался в воду, корма поднималась и бесконечная вода исчезала из поля зрения, голубое небо над головой и жужжание винтов возвращали к реальности.

Нам разрешалось оставаться на палубе ночью, но после того, как мы вышли из-под защиты Барьерного рифа, нам запретили курить. Бывали темные ночи, которые обеспечивали безопасность не хуже, чем Большой Барьерный риф, но бывали и звездные ночи, заливающие весь мир бледным светом и освещающие нас лучше любых судовых огней.

Мы шли проливами, окаймленными зеленой бахромой джунглей, спускающихся к самой воде на окружающих нас слева и справа холмистых островах. Где-то впереди была Новая Гвинея. В бухте мы очутились неожиданно — просто в какой-то момент движение прекратилось, и мы начали выгружаться.

Один из транспортов вроде бы сел на мель в полумиле от нас по правому борту.

— Теперь капитан, наверное, поедет домой, — предположил Хохотун.

— Да, — согласился Бегун. — Это, наверное, один из тех капитанов, которых выпускает Академия торгового флота, когда им только исполняется двадцать один год.

Но у нас не было времени развивать эту тему дальше. Предстояла высадка. Экипаж, подгоняемый грозными выкриками боцмана, уже спускал шлюпки. Мы вышли на палубу и по команде начали спускаться по висящим на борту сетям вниз. Заполненные шлюпки следовали к берегу.

Мы сразу же поняли, что остров не является необитаемым. Никаких домов не было видно, но на берегу были люди, и кто-то, наверное капитан местного порта, орал в мегафон, руководя выгрузкой. Кроме того, на берегу вытянулась длинная вереница зеленых грузовиков, на которых нам и нашим запасам предстояло ехать в глубь острова. Подошла наша очередь, и мы очутились в шлюпке, плывущей к берегу.

С берега я заметил полузатопленную рыболовную шхуну метрах в пятидесяти от берега и решил ее обследовать. Я подплыл, забрался на борт и пробрался к носу, который поднимался над водой. Находясь примерно в четырех с половиной метрах над поверхностью воды, я ощутил настоятельную потребность пырнуть и немедленно осуществил это желание.

Уже падая, я с ужасом заметил, что в метре под водой располагается коралловый риф. Я напрягся и попытался сделать погружение неглубоким, но, тем не менее, проскреб по кораллу грудью, после чего поспешно поплыл к берегу. Когда я вышел из воды, оказалось, что из нескольких глубоких царапин течет кровь, причем так сильно, что это испугало местного жителя, оказавшегося неподалеку.

Царапины были обработаны йодом — надо полагать, потому, что он больше жжет. И тут я услышал голос за спиной:

— Ты легко отделался, Счастливчик. Надо полагать, тебе не зря дали такое имя. Очень больно?

Я обернулся и увидел отца Честность. Даже не видя его, я уже знал, что это он. Больше ни у кого в морской пехоте не было такого мягкого, звучного голоса. Отец Честность был нашим капелланом, первым и единственным во 2-м батальоне. Он присоединился к нам в Австралии. Я впервые обратил на него внимание на второй день, когда заметил толпу морских пехотинцев, окруживших человека, который был намного старше всех нас. Они взирали на него с таким откровенным уважением, граничащим с обожанием, а человек был настолько очевидно не одним из нас, что понять, кто он такой, было совсем не трудно.

— Чертовски больно, отец, — даже не подумав о том, что такие слова в беседе со священнослужителем можно расценить как богохульство. Только ненормативная лексика была запрещена в присутствии капеллана. — Но мне действительно повезло. Хорошо, что я не отрезал себе... Хорошо, что порезы не слишком глубокие.

— Да, конечно, слава Богу.

Отцу Честность было около сорока, и он с первого взгляда располагал к себе. Таких людей ирландцы называют «черный кельт». Взглянув на него, я увидел, что за время морского путешествия он довольно сильно загорел, лишившись характерной для жизни в цивилизованных условиях белизны кожи. Кроме того, лишний жир на поясе и бедрах, неизменный признак малоподвижного образа жизни, тоже начал исчезать.

— Как вам нравятся острова, отец?

— О, здесь восхитительно, — сказал он, просветлев лицом. — Я впервые в джунглях. — Он смотрел на меня, как незнакомец, сомневающийся, стоит ли попросить о помощи или лучше обойтись.

— Я могу что-нибудь для вас сделать, отец?

— Возможно. Дело в том, что во всеобщей суматохе обо мне, похоже, забыли.

— Пойдемте с нами, — предложил я. — Мы о вас позаботимся.

— Разве это будет правильно? — Он явно не знал, как поступить.

— Конечно. У нас часто такая неразбериха.

— Ладно, — согласился отец Честность, и мы вместе пошли к грузовику.

Машины тронулись в путь довольно скоро и, преодолев ряд невысоких холмов, доставили нас в середину поля, заросшего травой купай. Здесь был наш новый дом.

Вот как в морской пехоте натаскивают людей: прежде всего их следует содержать в отвратительных условиях, как голодающих зверей, и тогда они будут лучше драться. Когда их переводят с одного места на другое, нельзя жалеть усилий, чтобы сделать этот процесс как можно более болезненным. А перед тем как они прибудут на место назначения, следует послать вперед человека, чтобы из всех возможных мест он выбрал самое неудобное. Питаться они должны в основном холодным кормом, в качестве универсального инструмента использовать мачете, а если командир обладает хотя бы каким-нибудь влиянием в небесной канцелярии, он позаботится, чтобы постоянно шел дождь.

Все перечисленное было выполнено. Шел проливной дождь, быстро стемнело, и прошел слух, что пищи не будет вообще. Я посмотрел на отца Честность. В надвинутой на глаза каске и завернутый в одеяло, он выглядел очень несчастным и почему-то был похож на ребенка, которому выдали футбольную форму, не научив играть.

— Эй, Плейбой, — окликнул я одного из новых парней-разведчиков, — помоги мне устроить отца Честность.

Плейбой с готовностью согласился, и мы вдвоем принялись вырубать траву мачете. Вскоре в поле купай появилась просека, на которой мы устроили постель из травы. Затем мы срубили в близлежащем кустарнике несколько стоек, вбили их в землю и натянули на них плащ отца Честность. Он заполз под этот импровизированный навес и лег. В травяной постели что-то зашуршало, и отца Честность с нее как ветром сдуло. Опомнившись, он виновато улыбнулся и снова лег. Через мгновение стало совсем темно.

— Вы только не беспокойтесь, отец, — сказал я, — по мы намерены раздобыть что-нибудь пожевать.

— Это было бы неплохо, — признался он. — Где?

— Я расскажу вам на исповеди.

— Ты же знаешь, что нельзя украсть у себя, — рассмеялся отец Честность.

— Конечно, мы просто хотим немного ускорить процесс распределения.

Мы вышли на дорогу и попросились на проезжавший мимо порожний грузовик, возвращавшийся на берег. Проехав километра полтора, мы спрыгнули и стали ждать, когда в глубь острова пойдет очередной грузовик с продуктами. Дождались. Свет его фар казался очень тусклым сквозь пелену дождя. Мы забрались в кузов, когда он притормозил на подъеме, доехали до своего бивуака, выбросили на землю по ящику томатного сока и печеных бобов и спрыгнули следом.

Мы разделили добычу среди друзей, а потом поспешили к навесу отца Честность. Он уже спал. Пришлось будить.

— Мы принесли вам немного еды, отец. — сказал я. — Но может быть, вы лучше сначала ее благословите?

— Что? — испуганно пробормотал он, просыпаясь. — Я не понял. О! — воскликнул он, окончательно проснувшись, и даже в темноте было видно, как отец рад. — О!

Плейбой рассмеялся, я тоже, и мы снова выползли под дождь. Пара бедных католиков, которые провели несколько блаженных месяцев в Австралии, отправилась спать, не слишком задумываясь о десяти заповедях и в твердой уверенности, что обрели искупление в этом благочестивом подношении ворованного томатного сока и печеных бобов.

* * *

До самого утра я и не думал выяснять, где мы находимся.

— Это остров Достаточно хороший, — сказал кто-то.

— Пусть будет так, — улыбнулся Плейбой. — Будем считать, что он достаточно хорош для морских пехотинцев.

Мы приступили к работе по установке палаток. Лейтенант Большое Кино считал своим долгом нас подгонять и своими бестолковыми приказами здорово мешал.

У нас было три палатки: две для жилья и одна для работы. В третьей мы сложили все имевшееся в нашем распоряжении нехитрое оборудование для составления карт: стол, сделанный из куска клееной фанеры, установленного на опорах, несколько компасов, карандаши, калька и один или два угольника.

Разведка батальона морской пехоты почти не имела картографического оборудования. Мы были обычными разведчиками, то есть глазами и ушами командира батальона, и это все независимо от того, как сильно стремился Большое Кино преувеличить наши задачи.

Мне тоже хотелось стать настоящим разведчиком, но лейтенант Большое Кино и слышать об этом не хотел.

— Ты здесь, чтобы выпускать мою газету, — внушал он.

— Но, лейтенант, скоро мы опять будем в деле, а я даже не знаю, что такое азимут. Я же заблужусь в телефонной будке! Я только хочу научиться обращаться с компасом и читать карту.

— Тебе это не нужно.

— Но, лейтенант, когда начнутся бои, всем будет не до газеты. Что я тогда буду делать?

Лейтенант, который уже два месяца как мой командир, взмахнул рукой, всем своим видом выражая неодобрение. Эту манеру он приобрел еще на Гуадалканале, когда в один прекрасный день сержант Большое Кино оказался единственным из всего разведывательного подразделения, сумевшим объяснить командиру батальона, что такое монтаж аэрофотоснимков. За это он и был произведен в лейтенанты.

Он махнул рукой и объявил:

— Когда начнутся бои, ты будешь вести дневник батальона.

— А это еще что такое?

— Тогда и узнаешь. А теперь давай поговорим о моей газете. Хотелось бы услышать, что ты об этом думаешь. Итак, что нам нужно, чтобы начать?

— Множительный аппарат.

— Понял. Поговори об этом с главным сержантом. Что еще?

— Бумага.

— Снова главный сержант. Что дальше?

— Наборная машина.

— К нему же. Какие еще проблемы?

— Репортеры.

— Это понятно. Я хочу спросить, сколько их понадобиться для батальонной газеты?

— В батальонной газете должны печататься новости. Причем нам придется охватить все роты. Иначе говоря, в каждой роте должен быть человек — ротный репортер.

— О чем, по-твоему, он будет сообщать?

— Обо всем, что происходит в роте. В газете будет информационное сообщение от каждого репортера, штабные новости, уголок поэта, обращение командира и редакционная статья.

— Обращение полковника! Редакционная статья!

— Да, сэр. А я потом все это размещу на странице и украшу ее. Возможно, командиру батальона понравится идея таким образом поддержать моральный дух в войсках.

— Подожди, мой мальчик, не торопись.

Большое Кино встал и нервно заходил взад-вперед по комнате. Затем он снова сел и принял позу роденовского мыслителя.

— Тебе придется быть очень осторожным, Счастливчик. Нельзя сломя голову нестись вперед. Нам надо считаться с командирами рот. Скорее всего, они не захотят, чтобы кто-то посторонний постоянно находился в роте и докладывал обо всем, что происходит. А если и согласятся, то потребуют, чтобы им показывали материалы перед отправкой в газету.

— То есть у нас будут цензоры, сэр?

— Думай, что говоришь. Просто надо проявлять деликатность. Каждый командир роты захочет лично удостовериться, что репортер ничего не исказил. Тут мы должны быть максимально внимательны, понимаешь?

— Да, сэр.

— Думаю, мы поступим следующим образом. Поговори с главным сержантом и выясни, чем он сможет помочь в плане бумаги и оборудования. А я пока прозондирую почву с командирами рот. Завтра у нас будет совещание, там все и решим. Да... и еще одно. Что касается обращения полковника и редакционной статьи... Забудь об этом.

— Да, сэр.

Я привык выполнять приказы и поговорил с главным сержантом, который велел мне убираться из его палатки ко всем чертям.

Лейтенант Большое Кино, проведя ночь в размышлениях, на следующий день занялся своими непосредственными обязанностями. Батальонная газета была вырезана из общей картины, как нечеткий аэрофотоснимок из общего монтажа.

* * *

Дисциплина становилась все строже — командование закручивало гайки. Как-то раз в воскресенье утром мы играли в волейбол неподалеку от палатки-столовой, которую пока не посетили только командир и майор Кусок Майора — его новый и весьма непопулярный начштаба. Время завтрака уже давно прошло, но это, конечно, не касалось майора Кусок Майора, который мог есть когда ему захочется.

К игре присоединился дежурный капрал. Краем глаза я увидел Кусок Майора, он вышел из жилой палатки и направлялся в нашу сторону. Чуть позже его заметил и дежурный капрал, но сделал вид, что это его не касается. Кто-то сказал ему, что вряд ли разумно заставлять майора ждать. Однако дежурный капрал принадлежал к той особой породе некрасивых людей, которые, вероятно, стараются компенсировать свою ущербность необъяснимо сильными чувствами. И он продолжал как ни в чем не бывало играть в волейбол.

Мы начали нервничать.

Майор ждал.

Всеобщее напряжение взорвалось громогласным воплем майора.

— Главный сержант! — прорычал он, сверля разъяренным взглядом застывшего на месте дежурного капрала. — Глав-ный! Сер-жант!

Из палатки пулей вылетел главный сержант и замер, пытаясь одним взглядом оцепить ситуацию. А Кусок Майора немного согнул ноги, словно чудовищная лягушка, изготовившаяся к прыжку, и рявкнул:

— Арестовать этого человека!

И несчастного капрала увели.

* * *

Мы должны были вскоре покинуть остров. Ходили слухи, что это из-за многочисленных случаев тифа среди бойцов. Но, как позже выяснилось, мы просто находились в месте сбора, чтобы соединиться с другими воинскими соединениями и начать еще одно наступление на японцев. Война была близко. Мы с нетерпением ждали новостей о победах на Тихом океане, об успехах союзников в Северной Африке, поскольку все это приближало уже повернувшееся вспять течение к берегам противника, изнуренного затяжными боями.

За неделю до отъезда наше немногочисленное подразделение увеличилось на одного союзника, на зато какого!

— Там на дороге австралиец, — сказал лейтенант Большое Кино. — Пойди и окажи ему необходимую помощь.

Я отправился к дороге и там встретил Диггера.

Он сидел в джипе, нагруженном так сильно, что помимо воли возникали мысли о ненормальном затворнике, одержимом манией накопительства, или о многократно перегруженных грузовиках, увозящих людей и их имущество из зоны землетрясения. Там были по меньшей мере три походных котелка, весьма потрепанных сосуда, в коих любящие чай австралийцы кипятят сей напиток, флейта, ржавая британская каска и ее новенькая, блестящая американская сестра, керосиновая лампа, бензиновый фонарь, упакованная плитка, банки с чаем и сахаром, мешки с рисом, три или четыре разбухших мешка с разными предметами американской и британской военной формы, юбка из травы и труба, купленная, как мне позже объяснил Диггер, у янки за четырнадцать шиллингов. Кроме того, в джипе находился водитель, сам Диггер и четыре смущенных темнокожих меланезийца, на их могучих плечах висели объемистые тюки.

В общем, представшая перед глазами картина привела меня в полный восторг, и не только меня. Вокруг постепенно собиралась толпа. Морпехи ожидали, как будут развиваться события дальше.

— Эй, вы! — раздраженно крикнул Диггер. — Вы всегда только глазеете, когда надо помогать?

Я стал помогать ему разгружаться. Когда же содержимое джипа переместилось на землю, образовав гору средних размеров, водитель поспешил уехать, обдав нас удушливым облаком пыли.

Диггер был до крайности раздражен. Теперь это видели все, поскольку он сдвинул на затылок свою потрепанную шляпу с широченными полями и явил миру свое маленькое загорелое лицо, покрытое дубленой кожей и украшенное небольшими черными усиками. Туземцы чувствовали его настроение. Они стояли, опасливо переступая с ноги на ногу, явно не зная, чего ждать от будущего. Мне показалось, что он наслаждается их смущением, потому что на его физиономии неожиданно появилось задумчиво-мечтательное выражение, и он принялся, глядя поверх их головы, любоваться водопадом, омывающим гору Нитулоло. Хотя, быть может, Диггер таким образом пытался скрыть собственное смущение, рассчитывая, что его задумчивый вид произведет на нас впечатление. Наконец он повернулся ко мне и сказал:

— Проводи нас, янки. Где-то здесь второй батальон. Нам нужно туда.

Я отвел его к палатке, в спешке поставленной прямо за нашей. Пока я помогал ему натягивать канаты — палатка была перекошена и провисала, не иначе ее ставил офицер, — из кустов послышалась нечленораздельная речь и подозрительный шум. Там рубили ветки. Это работали туземцы Диггера. Они всю дорогу шли за нами, но настолько бесшумно, что я о них совершенно забыл. Невнятное бормотание оказалось диалектом их племени: все они прибыли с Новой Гвинеи, а если точнее — из района Лаэ, где Диггер до вторжения японцев был плантатором. А ветки предназначались для постройки жилища для них — не могли же туземцы спать в одной палатке с плантатором. И уж тем более он не мог позволить им питаться нашей едой — мешки с рисом были привезены, чтобы они могли готовить еду.

Я помог Диггеру получить у квартирмейстера все необходимое и пообещал вернуться после ужина, чтобы показать ему реку, в которой мы купались.

Вернувшись, я был остановлен в десяти шагах от его палатки резким звуком трубы, нарушившим спокойствие острова. В первый момент он показался Визгливым и даже вульгарным, как свисток паровоза. Прислушавшись, я с некоторым трудом узнал мелодию. Звучала песня «Сегодня в старом городе будет жарко».

Я просунул голову внутрь палатки. В тусклом свете керосиновой лампы, поставленной на землю, я увидел, что он, ссутулившись, сидит на койке и изо всех сил трубит — от прилагаемых усилий его физиономия сильно покраснела. Заметив меня, он на секунду отвлекся от своего занятия, вытер рот рукой и сказал:

— А, привет, янки, садись, — после чего затрубил снова. При этом он постепенно поднимал ногу, причем довольно высоко, а опускал ее в самых трудных местах мелодии. Видимо, процесс опускания ноги помогал ему справиться с замысловатой мелодией. Это, несомненно, была знакомая всем песня «Сегодня в старом городе будет жарко». Теперь мелодия была вполне узнаваема, правда, подпевать как-то не хотелось.

— Где ты этому научился? — спросил я, когда он закончил.

— Меня научил янки, у которого я купил эту штуку, — ответил он, наклонившись, чтобы зажечь плитку, на которой он кипятил воду для чая. Было уже слишком темно, чтобы идти на реку.

— А ты знаешь, что это американская песня?

— Конечно. Некоторые вещи вы, янки, все-таки умеете делать. Мне очень правится эта мелодия. Хотя, конечно, она американская. Но американская музыка мне нравится. Послушай, а ты не из Техаса?

— Нет, — ответил я, — из Нью-Джерси.

— А-а-а, — протянул он и занялся приготовлением чая.

— Ты будешь с нами долго?

— Не знаю, — пожал плечами Диггер.

— Как это?

— Секрет, — подмигнул он. — Большой секрет.

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что сказал. Секрет. Я ничего не могу тебе рассказать. Кое-кто в Австралии велел мне сняться с места и присоединиться к морским пехотинцам. И вот я здесь. Хочешь чаю, янки?

— А твои туземцы? — поинтересовался я, не отказавшись от чашки чая.

— Они со мной. Больше тебе ничего не надо знать. В общем, дальше мы пойдем вместе. Я не знаю, к лучшему это или к худшему, но надеюсь, что к лучшему. Должен признаться, янки, мне было бы намного легче, будь я сам по себе. Вам рядом с австралийскими солдатами нечего делать.

— Черта с два нечего. Мы во всем выше австралийцев. Спроси хотя бы япошек, что они думают о противнике. Они считают американских морских пехотинцев самыми крутыми в мире. После нас идут солдаты американской армии, а уж потом австралийцы.

— Кто тебе сказал такую чушь? — хмыкнул он.

— Мне никто не говорил. Я все это прочитал в ваших же чертовых газетах.

— Иди ты! Не будь идиотом. По сравнению с австралийцами вы просто жалкая кучка школьников. — Он насмешливо взглянул и приготовился вновь наполнить большие белые кружки, которые использовал вместо чайных чашек. — Только не пойми меня неправильно, — проговорил он, осторожно наливая в них обжигающую жидкость из котелка. — Я не утверждаю, что вы не умеете драться. Я только хочу сказать, что вам до нас далеко. — Он поставил котелок и поднял свою кружку. — Ну, давай выпьем за американские вооруженные силы. — Мы сделали по глотку, и он добавил: — И слава богу, что есть на земле австралийские войска.

* * *

Мы снова двинулись в путь через неделю. «Кое-кто в Австралии» дал Диггеру немного времени, чтобы влиться в наши ряды. Уже на следующий день после его прибытия мы получили приказ готовиться.

Мы собрали вещи, взяли оружие и двинулись по грязной дороге к берегу. Гавань была забита десантными кораблями, многие даже были вытащены на берег. Опустив широченные сходни — иначе говоря, разинув пасти, — они ожидали, пока люди и транспортные средства занимали места в их объемистых утробах.

И вот мы опять на корабле. Рампа поднялась — пасть захлопнулась, — и корабль отошел от берега.

2

Дождь.

Дождь стал нашим постоянным спутником. Фипшхафен, расположенный на юго-восточном побережье Новой Гвинеи, принял нас в свои мокрые объятия.

И снова нам пришлось доставать мачете, чтобы отвоевать у пропитанных влагой джунглей жизненное пространство.

Мы проводили время в жалкой праздности, ожидая приказа атаковать.

В кромешной тьме над нашей головой опять свистели бомбы — создавалось впечатление, что они заблудились и не могут найти дорогу к земле. И все это сопровождалось разъяренным водопадом дождя.

Происходящему радовались только туземцы Диггера. Бури часто повторял одну и ту же непонятную мне фразу, по, судя по тому, что за ней следовала улыбка, обнажавшая все его сильные зубы, она означала что-то хорошее. Улыбаясь и притопывая по грязи, он даже иногда вынимал изо рта трубку, с которой никогда не расставался.

Все они — Бури, Кимбу и двое других, чьи имена я не помню, — были уроженцами Новой Гвинеи. Они этим чрезвычайно гордились и свысока смотрели на других меланезийцев, выходцев с архипелага Бисмарка — группы островов, расположенной в западной части Тихого океана к востоку от Новой Гвинеи. Они особенно презирали «канака из буша», которые жили в глубине острова, за пределами цивилизации, которая существовала только на побережье. Все они говорили на «пиджине» — замысловатом гибриде английского и китайского языков. За две кошмарные недели в Финшхафеие я успел выучить несколько фраз на этом варварском диалекте.

Они рассказали мне о своей жизни до войны — неправдоподобно простой жизни собирателей подножного корма, если, конечно, не считать нескольких месяцев ежегодной занятости (я чуть было не сказал эксплуатации) на плантациях вроде тех, что принадлежали Диггеру. Я сделал попытку поведать им о нашем сложном существовании, но это оказалось почти невозможно. Они понимали только, когда я говорил о постройках, да и то, наверное, лишь потому, что при этом я демонстрировал журнальные картинки.

— Здесь дом одного парня, — говорил я, тыча пальцем в нижний этаж Эмпайр-Стейт-Билдигг. — Здесь другого, третьего. В общем, тут живет много парней.

Они кивали, рассматривая диковинные картинки широко раскрытыми от изумления глазами. Иногда они демонстрировали изумление даже больше, чем следовало. Все они были прирожденными актерами и к тому же безукоризненно вежливыми.

Остановка в Фиишхафепе была недолгой — диен десять или около того. Он скуки нас спасали только периодические бомбежки. Один раз было организовано никому не нужное и совершенно бесполезное патрулирование острова, продолжавшееся больше двух суток. Во время этого патрулирования Бури однажды развлек нас, решив побаловать общество горячим чаем, добыв огонь трением двух деревянных палочек. Об этом способе он узнал из американской книжки, но, как ни старался, не сумел воплотить его в жизнь.

Вернувшись, мы обнаружили лагерь свернутым. Все было готово к отправке.

Ночной дозор, в котором участвовали парни из нашего разведывательного подразделения, был проведен под носом у противника на Новой Британии. Их перевезли через пролив на торпедном катере, а до берега они добрались на резиновой лодке. Информация, которую они привезли, — а досталась им она дорогой ценой, поскольку их катер обстреляла тяжеловооруженная японская баржа, — была достаточно цепной. Место, где нам предстояло высадиться, почти не защищалось.

В ту ночь нас собрал командир и произнес традиционную напутственную речь, как всегда накануне боя.

Мы собрались на дороге, идущей перпендикулярно берегу. Командир говорил уверенным, но достаточно злым тоном. Он говорил так, словно всей душой ненавидел японцев. Его голос был голосом человека, лично пострадавшего от японцев и имеющего все основания для кровной мести. Он явно хотел показать, что эта война — его личное дело, а вовсе не работа. Его разглагольствования грешили показной горячностью и потому казались фальшивыми. Не было у него повода так лезть из кожи вон.

— Убивайте японцев, — говорил командир. — Я хочу, чтобы вы убивали как можно больше японцев. И еще я хочу, чтобы вы не забывали о своем высоком звании морского пехотинца. Там, куда мы направляемся, будет горячо. Там придется очень экономно расходовать боеприпасы. Поэтому, прежде чем стрелять, убедитесь, что вы видите противника. Не нажимайте на курок, пока не убедитесь, что цель перед вами. А уж потом пролейте кровь врага.

Вот так.

Мы выслушали его проникновенную речь и разошлись по палаткам.

Был канун Рождества.

Отец Честность готовился к всенощной. Под пирамидальным навесом был сооружен алтарь, и мы собрались на торжественное богослужение. Сгорбившись под дождем и стоя на коленях в грязи, мы слушали рассказ о великой жертве Христа. Окруженные уродливыми, отвратительными реалиями современной войны, мы превозносили Божьего Сына.

Святой, святой, святой...

Отец Честность говорил негромко. Он напомнил, что не все из нас доживут до следующего Рождества, и, быть может, кто-то умрет уже сегодня.

Он сказал, что мы должны горько сожалеть о наших грехах и просить у Господа прощения для тех, кто причинил нам зло. Мы должны готовить наши души к смерти.

Мы пели псалмы. Более чем девятнадцать веков назад в Вифлееме родился младенец, которого мы славили промозглой, темной ночью на затерянном в Тихом океане острове. Мы пели ему гимны и знали, что завтра наши руки обагрятся кровью.

Но мы все равно пели: одни — сдержанно, другие — с надеждой, третьи — механически, четвертые — с отчаянной решимостью, положив одну руку на сердце, а другую — на рукоять штыка. И лишь допев до конца, мы отправились отдыхать.

Утром нам на суда.

Нас накормили восхитительным рождественским ужином. Мы разбрелись по берегу, по просторам, покрытым мелкой вулканической пылью, где виднелся лишь один ряд гигантских, похожих на наши дубы, деревьев. Нам дали индейку с картофелем, хлеб и даже мороженое на десерт. Такое изобилие не могло не порадовать накануне битвы.

Затем доставили рождественскую почту. Мы почувствовали себя царственными особами, которые, закончив банкет, величественным мановением руки призвали менестрелей для увеселения и получили их. И весь остаток дня мы провели, продолжая пикник на черном пляже.

Когда стемнело, мы поднялись на суда, которые должны были отвезти нас в Новую Британию, иными словами, перевезти через пролив Дампьер. Утром нас ожидал бой.

Плавание, начавшееся ночью, было безмолвным. Мы возвращались на войну.

3

На тенистых берегах Новой Британии, где тропический лес спускается по крутым холмам к самой воде, мы, подразделения 1-й дивизии морской пехоты, атаковали и уничтожили японцев. Здесь же мы их пожалели.

Жалеть врага — признак или безумия, или силы. Полагаю, что в нашем случае это был признак силы.

Мы испытали жалость к ним в самом конце, когда они бежали — разбитые, деморализованные, охваченные паникой. Они убегали и уползали от нас, крепких американцев, которые умеют приспосабливаться к любой ситуации, и даже в джунглях чувствуют себя лучше, чем маленькие желтолицые человечки. В этом и заключалась наша сила.

Джунгли и дождь отличали Новую Британию от Гуадалканала. Я понял, что здесь все будет по-другому, в тот самый момент, когда спрыгнул со сходней нашего десантного корабля, за несколько прыжков преодолел узкую полоску черного берега и пырнул из солнечного света в полумрак джунглей. В этот момент произошло сразу два события: пошел дождь, и мы начали преследовать противника.

Когда стих грохот канонады и рев пикирующих самолетов, наш новый командир батальона устроил командный пункт примерно в пятидесяти метрах от кромки воды. Атакующие роты выдвинулись вперед, чтобы занять позицию по оборонительному рубежу, имевшему форму полумесяца, упирающегося острыми краями в берег. Его максимальная ширина составляла 9,5 километра.

Наше подразделение не должно было двигаться дальше. Нам предстояло остаться на этом самом месте в одиночестве, «оседлав» идущую вдоль берега дорогу, в то время как остальные будут штурмовать мыс Глосестер на северо-западе. Мы образовали своего рода оборонительный клип между нашей дивизией и противником, который, как считали, находится к югу от нас. Следующее к японцам подкрепление обязательно должно пройти мимо нас. Итак, мы оказались в полном одиночестве, без связи с основными силами, поскольку, как объяснил командир, в силу естественных причин здесь не действует радиосвязь.

Отсюда командир ежедневно высылал разведывательные патрули. С характерной для этого человека неутомимой точностью он продолжал отправлять людей на разведку неизвестной территории, начиная с момента высадки. Они уходили и возвращались; туда и обратно, на юг, запад, север и восток, постепенно углубляясь все дальше и дальше, протискиваясь, словно щупальца, органы чувств нашего батальона — военного организма, лежавшего в джунглях и пытающегося отыскать противника.

Во время одной из экспедиций в северном направлении наш патруль наткнулся на тело разведчика из роты Е, считавшегося пропавшим без вести. Судя по всему, перед смертью он дрался врукопашную. На его теле было обнаружено двенадцать штыковых ран. Видимо, противники упражнялись в нанесении колющих ударов. А в рот ему они запихнули кусок плоти, срезанный с руки. Товарищи убитого сказали, что там у него была татуировка: эмблема морской пехоты — якорь и глобус. Японцы отрезали ее и затолкали несчастному в рот.

Командир был зол.

И снова происшествие на северном направлении. Там были пойманы и убиты два японских офицера, что-то вынюхивающие возле наших позиций.

Дозор роты Е, обследующий территорию перед своими позициями, наткнулся на японцев численностью около взвода, которые спали прямо на земле. Спали! Их застрелили и отошли назад, не дожидаясь подхода другого взвода.

Враг был здесь, совсем рядом. Но каковы были его силы? Если те японцы, которых мы видели, вели патрулирование, их силы были соизмеримы с нашими. Но поведение противника тоже вызывало недоумение. Они могли позволить себе спать, даже не выставив часовых. Неужели они не знали о нашем присутствии?

Очевидно, именно эти вопросы волновали командира, когда он отправил новый патруль в южном направлении. На юге пока было тихо, и никому не хотелось, чтобы такое положение изменилось слишком уж внезапно, поставив нас между двух огней.

Возглавил патруль лейтенант Коммандо[12], а я вошел в него в качестве рядового разведчика. Коммаидо, присоединившийся к нам в Австралии, был большим, сильным французом, говорившим с легким акцентом. Его язык вполне можно было принять за английский французского канадца. Но Коммапдо был уроженцем Франции. Прозвище он получил за участие в дьепском рейде. Он вдоволь насмотрелся на приемы британских десантников и стремился внедрить их у нас. Но он не принимал во внимание нашей гордости от принадлежности к морской пехоте США и не понимал очевидных различий в рельефе местности Европы и Океании. Поэтому ему часто приходилось разочаровываться, когда его замечания игнорировались.

Наш маршрут проходил по узкой тропинке, которая сначала тянулась вдоль берега, а потом отворачивала от океана в глубь острова, забиралась на холм и затем терялась в джунглях. Она извивалась и кружила, словно ее проложил пьяный туземец.

Нас было десять человек. Мы двигались друг за другом. Первым обычно шел кто-то из разведчиков, но сейчас место во главе нашей небольшой колонны занимал морпех из роты G, а мы пробирались следом. Линия строя, конечно, была не слишком аккуратной, но, тем не менее, достаточно четкой. Мы строго соблюдали дистанцию — около шести метров, — а по знаку ведущего, обычно это была поднятая рука, прятались в джунглях. Мы не курили и шли молча. Все предметы экипировки, которые могли стучать или греметь, были надежно закреплены. Оружие висело на груди — из такого положения его можно было быстрее всего задействовать: открыть огонь или упереть приклад в землю, чтобы предотвратить падение. Мой «томми» был заряжен, но стоял на предохранителе. Одним движением указательного пальца правой руки я мог снять его с предохранителя и нажать на спусковой крючок. Даже те, у кого были только винтовки, были готовы стрелять от бедра, поскольку встречи в джунглях бывают только неожиданными, ведь густота тропического леса ограничивает видимость пятью метрами. Какой смысл целиться на таком расстоянии, даже если на это есть время?

Патруль медленно продвигался по джунглям. Опасаясь засады, мы шли очень медленно, со скоростью ползущего человека. Я не преувеличиваю. Всякий раз ногу следовало твердо поставить на землю прежде, чем поднять вторую, особую осторожность следовало соблюдать, чтобы избежать ловушек, которые в изобилии ставили японцы. Наши движения чем-то напоминали перемещение по суше крабов. Левая нога, наклон, смотришь, слушаешь, пауза; правая нога, наклон, смотришь, слушаешь, пауза. И так далее.

При такой скорости, чтобы пройти полтора километра и вернуться, потребуется целый день. Если же маршрут проходит по холмам или тропинка слишком часто изгибается, тогда еще больше. В этом патруле нам потребовалось двадцать минут, чтобы пройти один поворот, потому что изгиб находился как раз в начале подъема, а такой рельеф местности идеально подходит для засады. У противника появляется дополнительное преимущество внезапности. Он имеет возможность полить огнем ваши ряды, когда вы еще ничего не видите. Он даже может позволить вам пройти мимо себя и открыть огонь с тыла — ничто так не деморализует, как этот прием.

Мы благополучно миновали поворот, а потом и несколько небольших холмов, покрытых слоем грязи и потому очень скользких, и добрались до возвышенности. Мы находились на том, что можно назвать утесом или крутым обрывом, с которого справа от нас начинался спуск к морю. Если прислушаться, можно было услышать шум прибоя.

Тишина вокруг была такой, что это настораживало. Даже птицы молчали. В джунглях не чувствовалось никакого движения. Такое спокойствие могло быть вызвано нашим приближением или говорило о присутствии где-то рядом противника. Шел сильный дождь.

Пехотинец, возглавляющий строй, был всем хорошо виден. Мы приближались к очередному повороту. Низко пригнувшись, он осмотрелся, затем опустился на живот и прополз вперед, чтобы заглянуть за угол. Рука поднялась вверх.

Мы скрылись в подступивших к тропе кустах.

Рука снова поднялась, показав четыре пальца. Врагов было четверо.

Я лежал в высокой траве и думал, насколько далеко слышно биение моего сердца и может ли этот звук меня выдать. Потом мне пришло в голову, что сквозь траву я ничего не вижу. Если рядом пройдет японец, я замечу разве что его ноги, но которым и смогу стрелять. Затем я вспомнил, что парень, шедший впереди меня, спрятался с другой стороны тропы, то есть я должен проявить осторожность, чтобы случайно его не задеть. Я видел, что тот, кто шел сзади меня, тоже бросился в кусты с противоположной стороны тропы, и понадеялся, что он будет осторожен.

После этого я подумал, что, возможно, нам вообще не придется стрелять. Нас было достаточно много, чтобы справиться с японцами без применения оружия. Быть может, стоит предложить лейтенанту взять их в плен?

Но у Коммандо были другие планы. Оглянувшись, я увидел, что тот подозвал к себе одного из ребят и что-то ему прошептал. Тот, выслушав приказ, пополз к повороту, где находился наш ведущий. Еще через минуту ведущий подполз к Коммандо. и они в течение нескольких минут о чем-то совещались. Потом я увидел незнакомого пехотинца, который приготовил гранатомет.

К нему приблизился Коммандо.

— Около сотни метров слева, — прошептал он.

Пехотинец кивнул.

Ведущий вернулся на свое место.

Он поднял руку.

Гранатометчик выстрелил. Потом еще раз и еще. Всего он выпустил пять гранат — я слышал пять взрывов.

Вернулся ведущий.

Коммандо требовательно взглянул на него.

Ведущий пожал плечами. Его плечи оказались более выразительными, чем данные шепотом объяснения.

— Черт его знает. Может быть. Они спускались с холма. Четверо. Кажется, мы достали первого парня. Сейчас все залегли.

Радость, озарившая было физиономию Коммандо, быстро погасла. Он на мгновение расслабился, после чего на его лице отчетливо отразилось раздражение. Я сделал попытку поймать его взгляд, но он меня игнорировал. Он меня игнорировал с самого начала, и я напомнил себе о необходимости скорректировать ту ложь, которую он наверняка сообщит в штабе по возвращении.

— — Не знаю, лейтенант, — снова повторил ведущий и замер в ожидании.

Физиономия Коммандо снова просветлела.

— Четверо, да? — спросил он, делая акцент на последнее слово. — Прекрасно. — Он наклонился и похлопал гранатометчика по плечу. — Отличная работа, — заявил он, после чего пронзительно взглянул мне прямо в глаза. Я понял, что он прекрасно знал, что я здесь и кто я такой. От меня будут ждать подтверждения обмана.

Неожиданно я почувствовал холод. Дождь проник сквозь одежду и неприятно холодил тело. Застывшая шея ныла, и голова поворачивалась с трудом. В этот момент парень, занявший место ведущего, поднял руку.

Ведущий заторопился обратно. Потом он вернулся, посовещался с Коммандо и снова занял свое место.

Мои зубы клацнули, когда ведущий открыл огонь, а гранатометчик снова приступил к стрельбе гранатами.

Когда ведущий пробежал мимо меня, пригнувшись и широко расставляя ноги, как жокей, а парень, второй в строю, тоже поспешно отступил, я понял, что происходит.

Лейтенант Коммаидо играл в командос.

Это была техника уличного боя. Один человек стреляет и отходит, прикрываемый вторым, который теперь ведет огонь. Затем он тоже отступает, его прикрывает третий и так далее по линии. Так может продолжаться до бесконечности или, по крайней мере, до тех пор, пока подразделение не отойдет на нужные позиции или пока не кончатся патроны. Нет никакого сомнения: тактика превосходна для городов, но возможности ее применения в джунглях ограничены примерно так же, как возможности использования лыжников в Сахаре, так же и наш способ ползания по джунглям неприменим. Такая тактика годится при недостаточном количестве или полном отсутствии укрытий. Но уж чего-чего, а укрытий в тропических лесах Новой Британии более чем достаточно.

Мое презрение к неуместной тактике лейтенанта Коммандо только усилилось, когда последний пехотинец передо мной выстрелил и побежал мимо меня.

— Чертова задница! — прошипел он. — Выродок! Сукин сын! — Он посмотрел на меня и добавил: — У Коммаидо все мозги в заднице. Он на них сидит.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.