ТАЙНЫЙ ВРАГ

ТАЙНЫЙ ВРАГ

«Ллойд-банк», Торки

16 марта 1926 г.

Ежегодно выплачивать клубу «Вентворт» ?8.8.

Миссис А. Кристи

Стайлс, Саннингдейл, Беркшир.

Банковское распоряжение, подписанное А. Кристи

Что знал Родди о Мэри Джеррард? Ничего. Меньше, чем ничего!..

Это была старая история — бородатый анекдот Природы!

А. Кристи. Печальный кипарис

В 1943 году Агата написала третий роман под псевдонимом Мэри Вестмакотт — «Разлученные весной». Написала его очень быстро, поскольку сюжет давно жег ее изнутри.

Главный персонаж, Джоан Скьюдамор, женщина, прожившая всю жизнь в уютно-защищенном окружении, возвращается домой, в Англию, после визита к дочери в Багдад. Из-за плохой погоды поезд застревает посреди пустыни, и она на три дня оказывается предоставленной самой себе. За время, проведенное в одиночестве, вдали от цивилизации, она осознает, что ее брак, который она всегда считала безоговорочно счастливым, фальшив: ее муж, внешне преданный и респектабельный, многие годы любит другую женщину. Только оставшись одна в пустыне, Джоан понимает это. Она прочитывает знаки, которые, казалось бы, давно были ясны. Она видит наконец то, чего не видела прежде из-за душевной слепоты и чрезмерного самодовольства.

«…Презрительный мальчишеский голос Тони:

— Неужели ты ничего не знаешь о папе?

Она не знала. Ничего не знала! Потому что — это совершенно очевидно — не хотела знать».

Когда Агата и Арчи вернулись из Имперского тура, сойдя наконец на берег в Саутгемптоне 1 декабря 1922 года, их жизнь оказалась труднее, чем предвидел каждый из них. Они догадывались, что их ждут проблемы, но идея перемен — или «риска» — будоражила слишком сильно, чтобы отнестись к реальности здраво. И вот они снова в холодном Лондоне, усталые и разбитые. Розалинда почти не замечала их возвращения («Хочу мою тетю Москитика»), Джесси Суоннел не поладила с Кларой и была заменена надоедливой новой няней, которую прозвали Куку («А теперь, малышка…»). Эксцентричное поведение Монти привело Клару на грань срыва. А Арчи, на месте которого в Сити, разумеется, уже сидел другой человек, не мог найти работу.

Вероятно, Арчи жалел теперь о том, что согласился участвовать в злосчастной экспедиции. Агата, которая в целом была в восторге от поездки и сумела сохранить свойственное ей жизнелюбие, оставалась с ним в Лондоне, пока он день за днем рыскал в поисках службы, хотя сам Арчи предпочел бы, чтобы они с Розалиндой не видели его в столь подавленном состоянии. «Когда у меня неприятности, я становлюсь нехорош. Терпеть не могу неприятностей». Агата отказывалась уехать к матери или Мэдж, памятуя, что мужчину нельзя оставлять одного, даже если он сам этого хочет. Ей и в голову не приходило, что она может извлечь пользу из своих стенографических навыков и бухгалтерских знаний и найти работу — замужние женщины ее круга не ходили на службу, — но, поскольку теперь Кристи не могли позволить себе прислугу, ей приходилось все делать по дому самой. «Я хочу в такой трудный момент быть рядом с тобой», — говорила она Арчи, хотя болезненно воспринимала его раздражительность и меланхолию, которые ее присутствие, казалось, лишь усугубляло. Этот период она впоследствии описала в своем вестмакоттовском романе «Бремя любви», где обаятельный молодой Генри, заболев, вымещает отчаяние на жене Ширли, которая тоже ни за что не желает покинуть его.

«— Я не хочу оставлять тебя одного.

— Мне все равно, хочешь ты этого или нет. Какая мне от тебя польза?

— Похоже, никакой, — хмуро ответила Ширли».

Жизнь настигала Арчи. Зарубежный вояж и дань, которую пришлось заплатить за него здоровьем, унизительные поиски работы, сознание, что теща наверняка считает его несостоятельным мужем для ее дочери, непрерывное бормотание Куку в доме, сверлящий взгляд Розалинды, улыбающееся, но озабоченное лицо жены, и подо всем этим, глубоко на дне души, неутихающая память о смерти, крови и ужасах войны. Его нервы были обнажены, как свежие раны. В роду Кристи никто не отличался надежным душевным здоровьем. Пег была крайне неуравновешенна, а ее младшего сына Кэмпбелла нашли мертвым на кухне, заполненной газом. Мужественная внешность Арчи, его обаяние и предельный самоконтроль позволяли ему скрывать свою уязвимость. Но это дорого ему стоило. Впоследствии одна знакомая описывала его как человека, «скованного путами изнутри».[167] Агата прекрасно отдавала себе отчет в слабости мужа — и даже находила ее неотразимо привлекательной, но теперь она больше всего желала, чтобы эта слабость не выходила наружу. Она страшилась его подавленности, потому что он очень плохо справлялся с нею — почти как маленький мальчик, который капризно требует, чтобы все вмиг стало хорошо. «Терпеть не могу, когда не получаю того, чего хочу». Она молилась, чтобы он поскорее нашел работу. В конце концов предложение поступило — правда, от фирмы с сомнительной репутацией. Тем не менее «это была работа, она приносила деньги, и настроение Арчи улучшилось». Закончились вечера, когда он сидел напротив нее за столом с напряженным бледным лицом, уставившись в тарелку с несъеденным ужином, когда нельзя было включать телевизор и даже радио, чтобы не отвлекать его от печальных мыслей («…остывшие угли лежат в очаге, где когда-то пылал огонь»[168]). Агата не могла не признаться себе, что это был сущий ад. Но теперь жизнь возвращалась к нормальному счастливому состоянию, о котором она мечтала. И ее работа — которая могла успешно идти лишь при этом условии — продвигалась отлично.

Агата освободилась от «Бодли хед» и заключила договор с другим издательством, «Коллинз», на гораздо более выгодных условиях. Довольно долго она сердилась на Джона Лейна, считая, что он воспользовался ее неопытностью, когда связал договором на пять книг. Во время кругосветного путешествия она бередила себе душу этими мыслями, подогревавшимися известием о том, что рассматривается вопрос о постановке пьесы Мэдж. «Похоже, литературные агенты могут быть весьма полезными», — раздраженно писала она Кларе. По возвращении она тут же отправилась в литературное агентство Хью Мэсси, которому Иден Филпотс рекомендовал ее еще в 1909 году, и на сей раз была принята там с распростертыми объятиями новым главой Эдмундом Корком. Он и не представлял себе тогда, как ему повезло, когда Агата Кристи переступила порог его конторы на Флит-стрит, однако отнесся к ней с глубоким уважением. Эдмунд Корк был истинным джентльменом, и притом человеком прямым и открытым — с таким Агата могла вступить в деловые отношения, и он действительно вел все дела Агаты до конца ее жизни.

При всей своей мечтательности Агата проявляла твердость, когда речь шла о продаже рукописей. Корк это приветствовал и помогал ей писать лаконичные холодные письма, призванные освободить ее от контракта с «Бодли хед».[169] Но их твердость, несомненно, шла от самой Агаты: в конце концов, она ведь была внучкой своего делового деда Натаниэля и его жены Маргарет, которая всегда подчеркивала важность денег в жизни женщины («всегда держи в надежном месте пятьдесят фунтов в пятифунтовых банкнотах; никогда не знаешь, когда они могут тебе понадобиться»). В 1924 году «Ивнинг ньюс» предложила Агате пятьсот фунтов за право публикации с продолжением «Человека в коричневом костюме». Сумма глубоко потрясла ее мужа и сестру, но, разумеется, не мать. Приблизительно с того времени Агата начала сознавать, что писательство может приносить ощутимую пользу; теперь она знала себе цену и очень редко позволяла себе писать что-либо скорее из любви, чем ради денег.

Такой взгляд на литературное творчество едва ли можно назвать специфически английским. Все, в том числе сотрудники Би-би-си, были изумлены, когда Агата решительно отказалась признать за радиостанцией право платить меньше, чем кто бы то ни было. «Подход у нее исключительно коммерческий», — было ворчливо отмечено в служебной записке от 1948 года.[170] На самом деле Би-би-си не была структурой, близкой Агате по духу; Агата никогда не любила ничего, что контролировалось государством, но к тому же ей действительно не нравилось, что они мало платят. Время от времени она сотрудничала с радио Би-би-си, но в 1932 году, в письме к агенту с отказом сочинить цикл рассказов для радиостанции, она писала: «На них в самом деле много не заработаешь. Я не прочь иногда дать им рассказ-другой, но усилия, которые требуются на то, чтобы сочинить цикл рассказов, гораздо полезнее употребить на написание двух книг. Вот и все!» Таковой ее точка зрения будет всегда. Работала она много и взамен ожидала достойного вознаграждения.

Она помнила, как ее отец потерял миллеровское состояние исключительно по своему блаженному неведению, и как бы ни восхищалась она Фредериком, его аристократической беспечности в отношении денег разделить не могла. Она всегда понимала, что деньги обладают ценностью, не ограниченной лишь эквивалентом наличности. Интуитивно Агата была капиталисткой. Она разделяла мнение банкира Аластера Бланта из «Раз, два, три, туфлю застегни», что страной следует руководить исходя из тех же экономических принципов, которые лежат в основе ведения домашнего хозяйства. Таков был образ ее мыслей, а те, кто презирал его как мелкобуржуазный, просто впадали, по ее мнению, в мечтательный инфантилизм. «Да, но как можно мириться с существующим порядком вещей? — спрашивает Аластера Бланта племянница. — Со всем этим расточительством, неравенством и несправедливостью? Что-то же надо с этим делать!» На что Блант отвечает голосом своей создательницы: «Мы в нашей стране прекрасно справляемся с этим, Джейн, все продумано».

Джейн Оливера богата — не в последнюю очередь благодаря Аластеру Бланту, — как и представитель высшего класса Дэвид Ангкателл из «Лощины», который тоже позволяет себе роскошь презирать своих родственников за отсутствие политических принципов. «Я должна поговорить с тобой, Дэвид, чтобы ты посвятил меня во все эти новые идеи», — говорит его кузина Люси. «Насколько я понимаю, следует ненавидеть всех и в то же время предоставлять им бесплатное медицинское обслуживание и массу льгот в области образования (бедные безответные дети, которых, словно стадо, каждый день гонят в школу)…» — разъясняет социалистические идеи Дэвида Мидж Хардкасл, которая, будучи работницей, на своей шкуре испытывает то, о чем Дэвид лишь рассуждает, она-то имеет все основания возмущаться — кстати, отнюдь не так непримиримо — своими праздными родственниками, почивающими на денежных мешках, которые надежно их защищают.

Деньги — центральный сюжет книг Агаты. Они способны вытеснить все иные соображения в головах ее персонажей. По убеждению и Пуаро, и мисс Марпл, они служат главным мотивом большинства преступлений: из пятидесяти пяти крупных детективных романов Агаты убийство из корыстных побуждений является основой сюжета в тридцати шести. Но деньги любят не только убийцы, а и такие милые девушки, как Таппенс или Джейн Кливленд из «Джейн ищет работу»;[171] умные женщины вроде Люси Айлсбарроу из «В 4.50 из Паддингтона»; очаровательные старые леди, такие как Дора Баннер из «Объявлено убийство», — все они одержимы деньгами. Недостаток денег становится доминантой всей их жизни. Несмотря на то что Агата, как принято считать, сама была одержима стремлением принадлежать к привилегированным классам, она с глубоким сочувствием относилась к тем, кто находится в отчаянном положении. «Мне нередко доводилось слышать, как люди говорят: „Я бы предпочел не иметь на столе ничего, кроме цветов, чем иметь еду, но без цветов“. Вот только часто ли у таких людей не бывает еды? — говорит Дора Баннер. — Они понятия не имеют, каково это. Никто не поймет, что значит настоящий голод, пока не испытает его сам. Хлеб, банка мясного паштета да тонкий слой маргарина… И обноски».

С того самого времени, когда миллеровское состояние как ветром сдуло, у Агаты сохранился страх нищеты. Ее пугало даже воспоминание о том, как деньги, словно песок, просыпались у отца сквозь пальцы. Впоследствии в ее жизни тоже будут финансовые проблемы, к которым она постарается относиться свысока, но которые на самом деле приводили ее в неописуемый ужас; разница лишь в том, что у нее они возникали не по ее вине. Хотя Агата и любила тратить, но к деньгам всегда относилась с безоговорочным уважением.

И именно деньги изменили ее отношение к работе. Она больше не писала только потому, что ей это нравилось. Она стала профессионалом. И вот как это произошло. В начале 1924 года Агата подписала с издательством «Коллинз» договор натри книги, в соответствии с которым получила аванс по двести фунтов за каждую; благодаря Эдмунду Корку была повышена и ставка ее гонорара. Однако ей оставалось представить еще одну книгу «Бодли хед». Этой книгой была «Тайна замка Чимниз», вышедшая в 1925 году. Джон Лейн понимал (о чем говорил Корку), что Агата предпочла «Коллинз», поскольку там ей были готовы платить куда более существенные деньги. Нов «Бодли хед» тоже не хотели терять такого автора, как Агата, поэтому и они предложили ей новый контракт, однако Агата не считала себя ничем обязанной им, памятуя, как они воспользовались ее неопытностью. Она тоже не была лишена снисходительного величия Мэдж, которая появлялась на репетициях своей пьесы «Претендент» в уэст-эндском театре с видом герцогини («Вы весьма темпераментны, миссис Уоттс!»). Обе они, в конце концов, были леди с непоколебимым чувством собственного достоинства. С самого начала во всем, что касалось ее работы, Агата была абсолютно уверена в себе. Она презирала «Бодли хед», она «твердо — хотя и деликатно — направляла все действия Эдмунда Корка»[172] и всегда настаивала на своем во всем, что касалось аннотаций и обложек ее книг (в 1922 году у нее случился конфликт с издателями из-за обложки «Убийства на поле для гольфа», на которой жертва была изображена похожей «на человека в эпилептическом припадке, а поскольку мой герой никогда в жизни эпилепсией не страдал, это показалось мне… Они устроили страшную шумиху по этому поводу»[173]).

В 1924 году Агата на собственные деньги издала книгу своих стихов «Дорогой снов» под импринтом «Джеффри Блес». Раскупалась книга ничтожно, но Агате хотелось увидеть эти стихи напечатанными. Она наслаждалась успехом; ощущение было новым и волшебным — словно тепло неожиданно появившегося весеннего солнца. В 1924–1926 годах Агата писала рассказы — не только для «Скетч», но и для других журналов, в том числе таких как «Гранд», «Новел», «Флиннз уикпи» и «Ройял». Впоследствии эти рассказы составили сборники «Пуаро ведет следствие», «Таинственный мистер Кин» и «Тайна Листердейла». Даже ее первый рассказ, «Дом красоты», который она сочинила, когда еще подростком лежала в постели, оправляясь после болезни, был напечатан в 1926 году. Что бы она ни написала, включая созданное давным-давно, похоже, было теперь востребовано.

На деньги, полученные за «Человека в коричневом костюме», Агата купила серый «моррис-каули». Ее восторг от этого приобретения невозможно осознать в полной мере теперь, когда путешествовать стало легко; тогда же Агата никак не могла поверить, что свободно может ездить в места, куда невозможно добраться пешком или на автобусе. Много лет спустя, в «Автобиографии», она с неугасающим энтузиазмом вспоминала восхищение, которое вызвало у нее обладание тем первым автомобилем (она могла сравнить его лишь с волнением, которое испытала позднее, будучи приглашенной в Букингемский дворец на ужин самой королевой).

«Моррис» был ее машиной. Уязвляло ли это Арчи? Ничуть. Более того, именно ему принадлежала идея ее покупки и именно он учил Агату водить. С чего бы ему чувствовать себя уязвленным? Предполагалось,[174] что он должен был испытывать раздражение, потому что его якобы все больше беспокоил профессиональный успех Агаты и независимый доход, который он ей приносил, а также растущий интерес к ее персоне. Но его собственная карьера тоже была в то время на подъеме. Друг, работавший в Сити, некто Клайв Белью, пригласил его на работу в свою австралийскую фирму «Острал девелопмент лимитед», что сделало Арчи «сразу же невероятно и совершенно счастливым», как писала Агата. Теперь он занял достойное место в финансовом мире, к которому определенно тяготел. Все стало хорошо. Деньги больше не были проблемой. Агата получала хоть и нерегулярные, но значительные суммы; Арчи зарабатывал около двух тысяч в год, и, разумеется, даже Клару это должно было удовлетворять.

Но радость Арчи приносила не только новая служба. Он пристрастился к гольфу. Агата сама приобщила его к этому занятию после войны, когда они проводили выходные в Восточном Кройдоне, и с начала двадцатых на всю оставшуюся жизнь гольф стал для него образом жизни. Он играл каждые выходные, используя малейшую возможность, на любом ближайшем поле, а после того как класс его игры вырос, перебрался в Саннингдейл. «Я мало-помалу… превращалась в то, что называют „гольфной вдовой“», — сухо заметила Агата в «Автобиографии». А в «Неоконченном портрете» она не может скрыть чувства утраты: «Раньше мы всегда проводили выходные вместе, ты и я». Он в ответ лишь терпеливо успокаивает ее:

«— Это вовсе не значит, что я тебя не люблю. Я люблю тебя так же, как прежде. Но мужчине нужно иметь какое-то занятие, общее с другими мужчинами. И ему необходимы физические упражнения. Если бы я хотел проводить время с другими женщинами, тогда тебе было бы на что жаловаться. Но я никогда не хотел, чтобы меня беспокоила какая бы то ни было женщина, кроме тебя. Я ненавижу женщин. Я всего лишь хочу играть в почтенную игру с другими мужчинами. Думаю, ты ведешь себя неблагоразумно».

Да, возможно, она была неблагоразумна…

Проявилось это и в том, что Агата согласилась жить в Саннингдейле. Ей хотелось на время покинуть Лондон, но Арчи согласился бы переехать только в такое место, где есть хорошее поле для гольфа. Как и Энн Беддингфелд из «Человека в коричневом костюме», Агата сдалась ради собственного душевного спокойствия: «Ничто не доставляет женщине большего наслаждения, чем делать то, что она не любит, ради того, кого любит». Конечно, темные леса на границе Суррея и Беркшира не были в ее представлении идеалом природного ландшафта. Ей, выросшей в Девоне, привыкшей по утрам видеть золотисто-розовые холмы и сияние моря, Саннингдейл казался тесным и фальшивым. Но Арчи был воспитан совершенно иначе. Он никогда не жил на просторе, в обстановке спокойной величавости, и ему нравилась комфортабельная атмосфера графств, окружающих Лондон. Он прекрасно ладил с тамошней публикой — служащими из Сити, одним из которых и сам теперь стал. А для Агаты они были чужими, опасливо сходящимися друг с другом людьми, с какими ей прежде не доводилось общаться. Как же они отличались от тех семей, которые она знавала в Торки, — устраивавших веселые сборища на лужайках возле своих вилл с облупившейся краской и старой доброй мебелью!

Кристи нашли квартиру в доме под названием «Скотсвуд» — типичном для Саннингдейла эклектичном сооружении в псевдотюдоровском стиле, с портиками и полудеревянными конструкциями. Скрытый за деревьями дом стоял в конце короткой аллеи, в глубине одной из тщательно ухоженных улиц. По вечерам, с освещенными разнокалиберными окнами, он производил причудливое впечатление. Но квартира стоила всего чуть-чуть дороже, чем Эдисон-меншн, и это решило дело. Агата принялась декорировать свой новый дом. С обычным для нее творческим энтузиазмом дизайнера по интерьеру она развешивала занавески с разными цветочными узорами: тюльпаны — в столовую, лютики и ромашки — в комнату Розалинды, синие колокольчики — в главную спальню («выбор оказался неудачным» — они выглядели «серыми и безжизненными», потому что в комнату почти не заглядывало солнце). Как маленькая девочка, в утешение себе она написала «Балладу о лесном колокольчике».

Делая все, чтобы Арчи было хорошо, она чувствовала себя счастливой. Ее снова довольный жизнью муж был тем единственным человеком, с которым она хотела быть. «С момента возвращения из кругосветного путешествия мы прошли через столько невзгод, что казалось чудом вступить в этот безмятежный период». Все было на своих местах: ее собака, ее дочь, ее работа, ее мужчина. Даже Клара, которой исполнилось семьдесят; была с нею, поскольку делила свое время между Эшфилдом и домами дочерей. Приезжая к Агате, она жила в том же «Скотсвуде», в другой квартире на том же верхнем этаже. «Выходя в сад рано утром с Обри, следовавшим за ней по пятам, Селия чувствовала, что жизнь стала почти идеальной. Не было больше грязи, пыли и тумана. Это был Дом…»

Первой книгой, которую Агата написала для «Коллинз», была книга, навсегда изменившая ее репутацию; весь 1925 год прокручивая в голове идею нового романа, она, безусловно, уже знала, что ее ждет победа. «Убийство Роджера Экройда» — высочайший образец детективного жанра. В основе романа лежит самый изящный из всех возможных приемов — рассказчик в конце концов оказывается убийцей. Этот прием не просто сюжетная функция, он ставит всю концепцию детективной литературы на каркас и создает на нем новую, ослепительно великолепную форму. Идея не была совершенно нова — Агата пробовала играть с ней и прежде, когда частично сделала рассказчиком сэра Юстаса Педлера в «Человеке в коричневом костюме». Это даже не была полностью ее собственная идея, поскольку предложили ей ее одновременно и Джеймс Уоттс («А почему бы не сделать убийцей Ватсона?»), и — в гораздо более определенной форме, что важно, — лорд Луи Маунтбаттен, который не просто подсказал прием, но и точно объяснил, как его использовать.[175] Агата очень редко принимала советы относительно будущих сюжетов — хотя на протяжении своей писательской карьеры получала массу предложений, — но здесь поняла: вот идея, заслуживающая того, чтобы ее «присвоить». И только Агата могла воплотить ее в такой полноте. Только она обладала необходимым самоконтролем, готовностью и умением полностью самоустраниться в эпизодах, написанных «от автора», и позволить сюжету заиграть во всей своей чистоте.

«Художник — всего лишь линза, сквозь которую мы видим природу, и чем чище, чем прозрачнее эта линза, тем более совершенна картина, которую мы сквозь нее наблюдаем…» Так писал Агате Иден Филпотс еще в 1909 году. Форма, в которой Агата воплотила его совет, была, вероятно, не совсем такой, какой он от нее ожидал, поскольку видел в Агате будущую романистку в духе Флобера. Но она действительно использовала флоберовские принципы в своих детективных повествованиях. В «Роджере Экройде» она впервые обнаружила органичное для нее качество полупрозрачности письма, способность контролировать каждую фразу и при этом сохранять свободное дыхание речи. Агата ничего не навязывает и ни единым своим атомом не вклинивается между текстом и читателем. Ее слово передает точно и только то, что требуется, хотя это вовсе не означает, будто за ним не стоит ничего, кроме того, что есть на странице. Ее слово владеет тайной простоты. Оно — проводник сюжета, тоже обычно исключительно простого. А вот ее сюжеты — проводники авторского представления о персонажах, которые как раз весьма сложны.

Надо признать, что в «Роджере Экройде» персонаж еще не так важен, как это будет на пике ее творчества, в том, что написано в 1935–1950 гг. К тому времени она до конца поймет, как объединить персонаж с сюжетом и заставить сюжет безукоризненно служить выявлению сути персонажа. Например, такой роман, как «Пять поросят» — один из ее лучших, — это загадка, которая разрешается через постижение сложности человеческой натуры. Захватывающий процесс и захватывающая книга. Красота «Роджера Экройда» — иного свойства, она напоминает бриллиант, чья огранка совершенна и все грани которого сверкают. Каждая линия, каждый угол ведут к разгадке. Сюжет строится не линейно, не как история, имеющая начало, середину и конец, а как архитектурная конструкция такой формы, которая во всей своей многомерности открывается лишь в конце. Это сделано мастерски, изысканно. И хотя книга являет собой скорее остроумное математическое упражнение, нежели полнокровный роман, она тем не менее не лишена глубины. Характер рассказчика, доктора Шеппарда, смутен, поскольку он по определению молчальник. Однако его скрытность перерастает в ощущение неискренности человека, чей исключительный самоконтроль призван скрыть чувство вины и горя, ни за что не позволяя им выдать себя. «Я давно утратил качество, которым обладал, — эластичность», — говорит он. А его сестра, которая знает о нем больше, чем ему хотелось бы, говорит Пуаро, что ее брат «жидкий как вода. Ты слабый, Джеймс… А при твоем дурном воспитании одному Богу известно, в какую беду ты мог теперь попасть». Это «ключики», они же — «правды». В конце книги Шеппард кончает самоубийством, чтобы избавить сестру от страданий. Его последние слова, когда он неожиданно переходит от высокого к низкому, суровы и при этом непритворны:

«Не то чтобы я чувствовал свою ответственность за смерть миссис Феррарс. Ее кончина была следствием ее собственных деяний. И мне не жалко ее.

Мне и себя не жалко.

Что ж, пусть будет веронал.

Но я хотел бы, чтобы Эркюль Пуаро никогда не отходил от дел и приехал бы сюда, чтобы выращивать кабачки».

Как Агата превратилась из любительницы, «пробующей и то, и другое, как все», в создательницу такой удивительно искусной книги? Постепенно. Благодаря уму, интуиции, уверенности в себе, куражу. Благодаря тому, что полагалась на собственные суждения о том, что позволит ей достигнуть цели в работе. Благодаря тому, что голова ее не была загромождена заимствованными идеями, а воображение работало естественным образом и настолько свободно, что она могла позволить себе ради удовольствия упражнения по его ограничению. В сущности, она находила разнообразие в том, чтобы удерживать его в границах жанра. Хотя построение детективной истории работа нелегкая, в том, чтобы соблюдать дисциплину, была особая радость. Агата руководила своим мозгом как хорошо организованным институтом. Подобно Люси Айлсбарроу из романа «В 4.50 из Паддингтона», она начищала серебро, скоблила кухонный стол, готовила испанский омлет с овощами, оставшимися от обеда, и при этом жила в мире, где до всего можно докопаться, отыскать все мотивы, разгадать все двусмысленности. Где тайны подчинялись ей.

В романе «Карман, полный ржи» Агата описала дом жертвы убийства:

«Место, жеманно названное „Тисовой сторожкой“, было из тех грандиозных домов, какие богатые люди строят себе, а потом именуют „своими деревенскими домиками“. Да и расположено оно было отнюдь не в деревне, как понимал это слово инспектор Нил. Это было большое сооружение из красного кирпича… со слишком большим количеством портиков и несчетным числом окон с освинцованными рамами. Сад имел в высшей степени искусственный вид — распланированные клумбы, пруды и огромное количество аккуратно подстриженных тисовых кустов — в оправдание названия усадьбы».

Это воспоминание о доме в Саннингдейле, «Стайлсе», как они с Арчи переименовали его, доме, куда они переехали из «Скотсвуда» в начале 1926 года. «Тисовая сторожка» — декорация из того же пригородного пояса. «Бейдон-Хис был почти полностью заселен богатыми людьми из Сити. С ним существовала отличная железнодорожная связь, он находился всего в двадцати милях от Лондона, и туда было относительно нетрудно добраться на машине».[176] Было в нем также «три знаменитых гольфных поля». В Саннингдейле их было два, включая незадолго до того открытое клубом «Вентворт», куда Агата вступила с обязательством платить ежегодный взнос, почему и имела право играть там по выходным.

Несмотря на весь авторский самоконтроль, она не смогла избавить «Карман, полный ржи» от мрачной атмосферы, которая исходила от самого места действия и фешенебельной, вульгарной, «очень неприятной публики», которая его населяла: безжалостного деятеля из Сити, его сексуальной молодой жены, а также ее любовника тунеядца, с которым она знакомится, когда делает вид, что играет в гольф. Агата с трудом скрывает свою неприязнь к Бейдон-Хис. Такие же чувства она испытывала к Саннингдейлу тридцатью годами раньше, хотя поначалу ей доставляли огромное удовольствие прогулки среди деревьев и ощущение свежего воздуха на лице, хотя на самом деле в Саннингдейле было столько автомобилей, что воздух там можно было назвать спертым по сравнению с овеянным свежими горными ветрами Торки. Арчи предложил купить вторую машину — что-нибудь шикарное, вроде «дилейджа», поскольку их финансовое положение продолжало улучшаться. На это Агата возразила: она предпочла бы завести второго ребенка. Но Арчи, в свою очередь, ответил: у них еще куча времени (хотя Агате было уже почти тридцать пять), и вообще никто другой ему не нужен, поскольку Розалинда — «идеальный» ребенок. Они купили «дилейдж».

Быть может, Агата надеялась, что второй ребенок — сын? — пробудит в ней материнский инстинкт, все еще дремавший. Быть может, это будет «ее» ребенок, поскольку Розалинда, безусловно, была папиной дочкой.

«Джуди такая холодная, такая независимая — совсем как Дермот».[177]

Сам факт, что Агата могла так писать о собственной дочери, показывает степень ее отстраненности. Она ведь, в конце концов, знала, что Розалинда прочтет книгу и поймет: мать считает ее «абсолютной загадкой», исполненной «гнетущего» здравого смысла и почти отталкивающей любви к «грубым» играм своего отца. Но «Неоконченный портрет» был написан словно кем-то другим, кто был не в состоянии сдержаться, невзирая на боль, стыд и возможные последствия; полускрывшись за псевдонимом, Агата испытывала непреодолимую потребность излить правду, как она ее понимала, о том времени: о своем растущем тайном отчаянии и исподволь закрадывавшемся в душу чувстве отторжения.

«У них было множество соседей, большинство имели детей. Все были дружелюбны. Единственная трудность состояла в том, что Дермот отказывался ходить в гости.

— Послушай, Селия, я приезжаю из Лондона вконец измотанным, а ты хочешь, чтобы я одевался, куда-то шел и до полуночи не мог вернуться домой и лечь спать. Я просто не могу этого делать.

— Ну не каждый вечер, разумеется. Мне кажется, что раз в неделю это не так уж страшно.

— Хорошо, считай, что я не желаю. Иди сама, если хочешь.

— Я не могу идти одна. Здесь супругов приглашают на званые ужины вместе. И мне странно слышать, что ты не можешь никуда ходить по вечерам, — в конце концов, ты ведь еще совсем молодой человек.

— Уверен, ты сможешь объяснить, почему пришла без меня.

Но это было не так-то просто. В деревне, как сказала Селия, было принято приглашать супругов либо вдвоем — либо никак… Поэтому она отказывалась от приглашений и они оставались дома: Дермот читал книги по финансовым вопросам, Селия что-нибудь шила, а иногда просто сидела, стиснув пальцы…»

Разумеется, это была не вся правда, а только ее неприглядная сторона. Агата вела успешную и наполненную жизнь: читатели обожали ее книги, ее семья была здорова и благополучна, у нее как у писательницы были хорошие перспективы. Другое оставалось почти незаметным со стороны. Агата это понимала, но за всем этим стояла Селия — робкая и сомневающаяся, не способная взять свою взрослую жизнь в собственные руки; отчаянно влюбленная в Дермота, но откровенная только с матерью («Только ей она могла сказать „Я так счастлива“ без оглядки на недовольный вид Дермота при этих словах…»).

Никто и предположить не мог, что в этой уверенной в себе умной статуарной (чуточку слишком статуарной к тому времени) женщине, чьи рассказы и фотографии печатал «Скетч», чье «Убийство Роджера Экройда» должно было вот-вот выйти и вызвать как бурный восторг, так и шумную полемику (существовало мнение, будто эта книга — надувательство, хотя на самом деле Агата играла честно), сидит Селия.[178] Селия пишет всего одну книгу, не детективную, эта книга — спонтанный выброс ее могучего воображения; профессиональной писательницей она не становится, а остается мечтательной, плывущей по течению девушкой. Она не взрослеет. «Это юное существо с ее скандинавской красотой не похоже на писательницу», — думает ее издатель: Селия остается юной не только эмоционально, но и внешне.

Таково было и внутреннее самоощущение Агаты — она все еще думала о себе как о прекрасной нимфе, которая в скользящем танце проплывает через Торки и попадает прямо в объятия мужа. Она — это Джейн из «Тайного врага», девушка «с ярким румянцем на лице»; она — Энн из «Человека в коричневом костюме», «сводящая мужчин с ума»; она — Флора из «Убийства Роджера Экройда», очень похожая на юную Агату своими «истинно скандинавскими золотыми волосами». Но придумала Флору женщина, которая, не перешагнув еще порога сорокалетия, выглядела дамой средних лет. Она не стала непривлекательной — фотографии запечатлели ее обаятельную улыбку, — но утратила свою особую красоту. Молодость и легкость, которые компенсировали некоторую мужеподобность ее черт, исчезли с рождением Розалинды. Вот почему она создавала очаровательных девушек, на которых некогда была похожа, и как бы ни было ей приятно писать эти образы, они вызывали глубокую душевную боль. Между тем Арчи оставался стройным, энергичным и привлекательным, как прежде. Быть может, Агате следовало больше заботиться о том, чтобы соответствовать ему. «Надеюсь, от этой ходьбы я стану стройнее», — писала она Кларе из Италии, где они с Арчи отдыхали в 1924 году.

Тональность писем из Италии — восторженная и беспечная — весьма напоминает тональность эпистолярного дневника, который она вела во время Имперского тура: «Мы съездили в Милан, провели там среду и двинулись дальше, в Болонью…» Так же как во время тура, Арчи там заболел, «у него поднялась температура, он слег, а я посмеивалась над ним и говорила, что это все из-за печени!». Агата сообщала, что скоро они возвращаются домой. «У Арчи на первой неделе октября „Осенний турнир“ по гольфу…»[179]

Гольф становился ее кошмаром, хотя она старательно это скрывала. Казалось бы, в сущности, пустяк; она никак не могла поверить, что он может обрести такую важность: словно ее жизнь оказалась в полной зависимости от пересчитывания проходящих мимо поездов или замеченных воздушных змеев. Однако детский оптимизм, которым Арчи пытался маскировать свою страсть, был неуместен. Его одержимость только усиливалась. Агата не имела возможности пригласить на выходные гостей из Лондона, если те не играли в гольф, в противном случае Арчи сердился из-за потерянного для игры свободного времени. Это означало, что Агата, которая в будние дни видела мужа очень мало, часто оставалась одна и по выходным. Конечно, ей было чем заняться, она все больше времени посвящала обдумыванию своих будущих сочинений. Одним из них, опубликованным в ноябре 1924 года в журнале «Гранд», был «Коттедж „Соловей“».[180] Это история женщины, Алике, которая отвергает преданного поклонника, чтобы выйти замуж за человека, о котором ничего не знает и который, как она постепенно осознает, планирует убить ее.

В один из одиноких уик-эндов Агате приходит в голову своего рода выход. Нэн Поллок, сестра Джеймса Уоттса, была в то время замужем вторично, на сей раз за неким Джорджем Коном — гольфистом. Нэн и Агата испытывали друг к другу взаимную симпатию со дня свадьбы Мэдж. Теперь они могли сидеть и болтать, пока Розалинда и Джуди (той было на три года больше, чем Розалинде) играли в саду, или даже сами немного помахать клюшками на дамском гольфном поле, после чего вместе с мужьями посидеть и выпить в клубе. Агата спиртного не употребляла, хотя официальная версия о том, будто она была трезвенницей на протяжении всей жизни, не совсем верна: во время Имперского тура она время от времени с удовольствием позволяла себе бокал бургундского. Хотя продолжала набирать вес — что, возможно, вызывало недовольство Арчи, — она предпочитала стакан сливок пополам с молоком — любимый напиток ее детства, которым они с Нэн лакомились, бывало, когда гостили в Эбни.

К тому времени Агата гораздо лучше ладила с Нэн, чем с сестрой, хотя ей было любопытно принимать Мэдж у себя в «Скотсвуде» в 1924-м, когда шли репетиции «Претендента». Несмотря на то что Агата была уже определенно более успешной писательницей, сестра продолжала одновременно восхищать ее и вызывать чувство соперничества. Она была так самоуверенна и так ошеломляюще обаятельна! «Глава пресс-службы попросил меня об интервью, — писала она своему мужу, — а я ответила, что не желаю быть знаменитой… Единственное, что я сообщила о себе, так это то, что являюсь сестрой миссис Агаты Кристи. Оказалось, что он просто в восторге от „Стайлса“ и прочел все ее книги! Так что, вероятно, в конце концов мы станем сестричками-куколками!» Подобное непринужденное великодушие — на которое сама Агата не была способна — раздражало еще больше, поскольку словно бы предполагало, будто своей известностью Агата обязана щедрости натуры Мэдж. Разумеется, они с Арчи присутствовали на премьере «Претендента». В некотором роде это даже забавляло — то, что они с Мэдж обе стали писательницами, — особенно когда стало ясно, что «Претендент» не шедевр, как ее пытались убедить заранее. Мэдж собиралась написать пьесу об Уоррене Гастингсе, однако, несмотря на энтузиазм ее режиссера Бэйзила Дина, этого так и не случилось. Агата, однако, это запомнила. В «Разлученных весной» Джоан Скьюдамор встречает старую школьную подругу Бланш и спрашивает — с некоторым сочувствием, — написал ли в конце концов ее муж книгу об Уоррене Гастингсе. Он написал, но она так и не была опубликована.

У Арчи с Мэдж были идеально дружеские отношения, хотя к середине двадцатых он, вероятно, чувствовал, что уже сыт по горло семьей Агаты. Монти продолжал всем доставлять неприятности. По возвращении из Имперского тура Арчи нашел своему шурину квартиру и предложил доставить его туда; дело кончилось тем, что вместо этого, поддавшись на уговоры, он отвез Монти в его любимый отель на Джереми-стрит, сказав Агате: «Ты знаешь, он так убедительно говорил». После этого Агата помогла Мэдж купить Монти коттедж в Дартмуре: Джеймса Уоттса всегда раздражало, что его жена не жалела денег, чтобы решать проблемы Монти, но Агата платила собственные, поэтому Арчи возражать не мог.

Между тем Клара лишь «при сем присутствовала», несомненно, одобряя покупку коттеджа. Она не жила в Саннингдейле постоянно, поскольку у нее был Эшфилд (и Эбни), а чтобы позволить ей сохранять чувство независимости, Агата организовала для нее возможность останавливаться у друзей и в Лондоне. Но в «Скотсвуде» Клара бывала часто и в свои преклонные лета стала — как признавала даже Агата — «трудной в общении». Арчи и всегда-то было нелегко находить с ней общий язык. Он боялся, что будет ревновать Агату к ребенку, но дело оказалось вовсе не в этом: он ревновал ее к Кларе. Преданность Агаты матери, ее почти одержимость Эшфилдом, письма, которые она писала отовсюду своей «бесценной мамочке», — все это трудно было назвать обычным поведением взрослой женщины. А обожание, с каким Клара относилась к Агате, служило дополнительным раздражителем. Разумеется, Пег Хемсли точно так же относилась к Арчи (и ее присутствие в его жизни тоже было весьма заметным, поскольку она перебралась в Суррей и жила теперь в Доркинге). Разница заключалась в том, что Арчи не обращал на мать никакого внимания, в то время как Агата пребывала под материнскими чарами. Теперь Клара принялась руководить образованием Розалинды. Она была педагогом от природы, и Розалинда хорошо воспринимала ее. «Она знает и понимает свою бабушку, и бабушка любит и понимает Розалинду», — писала Клара из Эбни в начале 1926 года. Это не было таким уж вмешательством в их жизнь, но, с точки зрения Арчи, Клара с ее нервирующей проницательностью и пронзительным взглядом занимала в ней слишком много места.

«— Я была не права насчет Дермота (говорит мать в „Неоконченном портрете“). Когда ты выходила за него замуж, я ему не доверяла. Не думала, что он будет честным и верным… Предполагала, что у него будут другие женщины.

— О, мама, Дермот ни на что и не смотрит, кроме мячей для гольфа».

На это Мириам с улыбкой отвечает:

«— Он очень привлекателен — привлекателен для женщин, помни это, Селия…

— Он страшный домосед, мама.

— Да, это везение».

И правда: кроме гольфа, Арчи никуда не хотел ходить. Он любил нормальную, упорядоченную семейную жизнь, мечтал о жене, которая всегда ободрит спокойным легким прикосновением. Агатин успех не слишком его беспокоил, хотя превзошел первоначальные ожидания обоих супругов, а для Агаты Арчи по-прежнему оставался на первом месте, даже если сам он так не думал. Только поэтому она согласилась переехать в Саннингдейл, вступить в гольф-клуб и всерьез подумывала о строительстве дома неподалеку от него, хотя в душе мечтала распрощаться с этим тесным мирком любителей джина и поселиться там, где есть простор и вольно дышится.

«Погоди-ка, — Ширли прикрыла глаза и заговорила мечтательно: — Я хотела бы жить на острове — на острове, находящемся далеко отовсюду. Я хотела бы жить в белом доме с зелеными ставнями…»[181]

Арчи знал, о чем мечтает Агата, знал, что в ней есть безыскусность, несовместимая с Саннингдейлом. Он и полюбил-то ее за эту поэтическую мечтательность, хотя понять до конца не мог. Он увидел будущее блаженство и надежность в девушке, с которой танцевал посреди розовых камней Агбрука. Какой ласковой она была, какой умиротворяющей, когда он держал ее прохладную ладонь в своих руках! И какой красивой была его Элейн, стройная в своих длинных юбках, с пышной копной волшебно прекрасных светлых волос, ниспадавших по ночам только на его глаза («Ты прекрасна и совершенна во всех отношениях»)!

Но то, что он обожал в юной девушке, теперь стало вызывать смутное отторжение. Артистизм Агатиной натуры некогда находил выражение в смелой свободе выбора; теперь в ее пылкости, жажде жизни, ребячестве появилась некая неуправляемость («Дермот терпеть не может, когда ты откровенно высказываешь то, что чувствуешь. Ему это кажется несколько неприличным»). Агата 1912 года была той же, что и Агата 1926-го, но Арчи она казалась совсем другим человеком — более шумным, более крупным, менее красивым. «Когда красота уходит, труднее становится скрывать свою глупость». (Мгновенная вспышка памяти: «Никогда не теряй своей красоты, Селия, обещаешь?»)

«Да, но теперь это осталось позади. Они достаточно долго прожили вместе, чтобы такие вещи, как красота лица, утратили свое значение. Дермот был у нее в крови, а она — у него».

«Стайлс» не представлял собой того семейного очага, о котором мечтали Агата или Арчи, но они устали от квартиры в «Скотсвуде» и чувствовали, что пора покупать дом. План построить его на землях Вентворта ни к чему не привел, хотя, согласно Агатиной «Автобиографии», Кристи «в полном восторге, бывало, гуляли летними вечерами по Вентворту, присматривая место, которое нам могло бы подойти». Ощущение чего-то таинственного и восхитительного, столь свойственное Агате, пышным цветом расцветало во время этих прогулок, когда она представляла себе будущий дом — ее дом. Но в конце концов оказалось, что строить слишком дорого (5300 фунтов) и сложно. Легче купить готовый дом, с хорошим садом для Розалинды и расположенный неподалеку от вокзала, чтобы Арчи было удобно ездить на работу. Поиски продолжались около года, прежде чем Кристи взяли ссуду под залог, продолжая не спеша искать то, что им действительно понравится. Найти идеальный дом не удалось, и купили тот, что Агата описала в «Кармане, полном ржи»: большой, красно-кирпичный, в стиле модерн, с освинцованными оконными рамами, напоминавшими маленькие черные глазки, зато стоящий под густой сенью деревьев.

Невозможно представить себе Агату живущей в таком доме. По сравнению с Эшфилдом — легким, волшебным, уютным — «Стайлс» был монументален, как крепость. «На его внутреннюю отделку денег, видимо, не пожалели»: стены были обшиты деревянными панелями, огромное количество ванных комнат и повсюду позолота. Кристи собирались все это поменять, как только появятся деньги. А вот снаружи ничего менять не требовалось. «Стайлс» был красив, но выглядел холодным и неживым. Во время войны в рощице позади него убили женщину. Агата ненавидела этот дом, Розалинда любила — за сад, Арчи был к нему равнодушен.