ПО СТОПАМ КРАСНОГО АЛЬЕНДЕ

ПО СТОПАМ КРАСНОГО АЛЬЕНДЕ

Домой адвокат Альенде с женой и детьми вернулся тем же путем — железной дорогой в Вальпараисо, а оттуда пароходом в Такну.

Жизнь вошла в обычное русло. Семья Альенде занимала особняк с хозяйственными пристройками и большим двором по соседству с армейскими казармами. В Такие был расквартирован значительный гарнизон: рядом граница с недавним противником — Перу.

На полковом плацу весь день шли войсковые учения. Дети дона Сальвадора, в особенности Чичо, обожали верховую езду. Отец специально для них держал лошадей. Когда Чичо садился в седло, он мог наблюдать через забор казарменную жизнь, марширующих солдат. Его привлекал блеск начищенных ружей, грозный вид пушек, сложность пулеметов. Может быть, именно в эти годы зародилась в нем страсть к огнестрельному оружию, которую он сохранил на всю жизнь. Уже будучи взрослым, он любил хорошие ружья, пистолеты, разбирал их и чистил, стрелял в цель.

В Такие в то время гарнизоном командовал полковник Карлос Ибаньес дель Кампо, будущий диктатор Чили. Мать Чичо, донья Лаура, подружилась с женой полковника Росой Кирос Диас. В 1918 году, когда Чичо исполнилось десять лет, донья Лаура по совету доньи Росы решила уговорить мужа направить Чичо учиться в столичную гимназию — Национальный институт. Мальчик проявлял способности к наукам, а уровень преподавания в Такие был невысок. Дон Сальвадор согласился с доводами жены и отвез сына в Сантьяго, где оставил на попечение дяди Рамона. Чичо не замедлил стать одним из первых учеников Национального института.

Вскоре дон Сальвадор с семьей перебрался на жительство в Икике, в то время центр селитряной промышленности на севере Чили.

В связи с окончанием войны цены на селитру и другие предметы чилийского экспорта резко понизились, а на продукты первой необходимости подскочили. Добыча селитры и меди стала катастрофически снижаться. Число безработных выросло до 100 тысяч, и это при населении всего лишь в 3 миллиона 755 тысяч человек. В стране резко обострились классовые конфликты.

Тревожные для помещиков и банкиров известия поступали из-за рубежа. В Аргентине, Бразилии, Мексике происходили рабочие и студенческие волнения. В Европе рушились троны, распадались империи. Из далекой России, где народ сверг царя, а в октябре 17-го совершил победоносную социалистическую революцию, был слышен голос Ленина, призывавшего пролетариев мира объединиться в борьбе за мир и свободу.

Октябрьскую революцию приветствовала Социалистическая рабочая партия во главе с Рекабарреном.

Страх и неуверенность охватили пелуконов. В июле 1920 года власти расстреляли студенческую демонстрацию в Сантьяго, протестовавшую против полицейского террора. Многие участники демонстрации оказались в полицейских застенках. От пыток умер известный поэт Доминго Рохас. В феврале следующего года войска расстреляли рабочую сходку на селитряных копях в Сан-Грегорио, убив свыше 500 человек.

В этих условиях на политическую арену выплыл ловкий политик Артуро Алессандри Пальма, деятель либеральной партии, атаковавший олигархию — «позолоченного негодяя», как он ее называл, и обещавший соблюдать демократические свободы, улучшить положение рабочих, отделить церковь от государства. Его кандидатуру в президенты поддержали радикальная и либеральная партии, образовавшие Либеральный альянс. За Алессандри высказалась и Социалистическая рабочая партия, возглавлявшаяся Рекабарреном. Все это обеспечило Алессандри успех на выборах.

Отца Чичо издавна связывали с Алессандри дружеские отношения. Приезжая в Сантьяго навестить сына, дон Сальвадор бывал у «Льва из Тарапаки»[7], как окрестили нового президента его сторонники. Случалось, что Алессандри и сам приезжал в дом на авени де Эспанья, чтобы повидаться с адвокатом Альенде. Маленький Чичо слышал, как восторженно отзывались об Алессандри взрослые, которым он казался поначалу великим реформатором и другом народа. Возможно, что Чичо тогда впервые узнал и о том, что у президента есть сын Хорхе, на 12 лет старше его, Чичо, инженер по профессии, с которым ему придется со временем сразиться в борьбе за президентское кресло.

Общий энтузиазм по отношению к Алессандри несколько поубавился, когда «реформатор» стал вместо обещанных реформ расстреливать рабочие демонстрации, как это делали и его предшественники. Охладел к своему кумиру и адвокат Альенде. Во время одной из встреч с Алессандри дон Сальвадор попытался узнать, думает ли президент осуществить обещанные реформы. Алессандри рассмеялся:

— Ты, Сальвадор, романтик, поэт. Пойми, одно дело — предвыборные обещания, другое — править народом из «Ла-Монеды». Это только со стороны кажется, что президент всесилен, всемогущ, способен всех одеть, накормить и напоить. Не тут-то было! Пелуконы — скупердяи, они эгоистичны и мстительны. Попробуй их тронуть, и они быстро выставят тебя из «Ла-Монеды». Ведь это их дом. Недаром он называется «Монедой», а обладатели монеты ты знаешь кто…

— Но ты ведь «Лев», действуй смело и решительно, и народ тебя поддержит. Или ты трусишь?

— Нет, но я не хочу потерять власть!

Дон Сальвадор неоднократно вспоминал этот разговор с Алессандри.

Чичо рано стал задумываться над тем, как менялись люди, становясь обитателями «Ла-Монеды», мимо которой он ежедневно проходил по пути в Национальный институт. «Ла-Монеда»! Здесь решались судьбы страны, отсюда управлял страной президент, к этому дворцу были устремлены взгляды и помыслы граждан. Но почему «Ла-Моне-у» так строго и бдительно охраняли солдаты? Кого и чего боялся президент? Был ли он узником «Ла-Монеды» или просто слабым и безвольным человеком?

Массивная «Ла-Монеда» с ее нескончаемой двойной анфиладой окон, стекла которых то нестерпимо сверкали под лучами солнца, то в непогоду нагоняли тоску своим холодным блеском, казалась ему все более загадочной.

Между тем в 1922 году неугомонный дон Сальвадор вновь сменил место работы и жительства. Из Икике он переехал в Вальпараисо, где получил должность начальника государственной нотариальной конторы порта. Это было весьма доходное место, ведь Вальпараисо — крупнейший порт Чили, через него проходит большая часть ввозимых в страну и экспортируемых из нее товаров. Материальное положение семьи значительно укрепилось. По просьбе отца Чичо оставил Сантьяго и присоединился к семье в Вальпараисо, где продолжал образование в местном лицее.

Чичо возвращается в город, где родился, в «переломном» возрасте. Ему 14 лет, он пишет стихи, начинает интересоваться политикой. Чичо рад встрече с Вальпараисо — городом неповторимым, многоязычным, многоэтажным, расположенным на террасах, идущих к морю и соединяющихся причудливыми лестницами и подъемниками. Через Вальпараисо, эти морские ворота Чили, на протяжении десятилетий проникали в страну новости из Европы, книги, философские и политические идеи и теории; приезжали артисты, писатели и другие заморские знаменитости. Здесь в конце XIX века служил в таможне великий никарагуанский поэт Рубен Дарио, здесь же он впервые опубликовал свой знаменитый сборник стихов «Лазурь». В Вальпараисо собирались политические изгнанники, преследуемые тиранами в соседних странах. В этом порту некогда коротали свои дни в изгнании предки Эрнесто Че Гевары, да и сам он потом прибудет сюда, путешествуя по Латинской Америке.

Вальпараисо — одно из «чудес» Нового Света. Знамениты на всем тихоокеанском побережье его кабачки и бары, его лестницы и парки, его уникальные кушанья — морские ежи, пропитанные йодом, похлебка влюбленных из морских моллюсков, неповторимые по вкусу рыбы — конгрио, корбина, марискаль; его землетрясения, женщины, уличные певцы, белое искрящееся вино.

В прошлом, еще до открытия Панамского канала, во времена парусного флота, в Вальпараисо бывали моряки всего мира, о нем слагали песни поэты, о нем писали романисты и путешественники.

Пабло Неруда был влюблен в этот город, жил неподалеку от него, воспел его во «Всеобщей песне», которую Сальвадор Альенде считал одним из лучших произведений поэта:

Я люблю тебя, Вальпараисо,

все твое я люблю, невеста океана,

резкий свет среди ночи,

открывающий тебя матросу,

для него ты тогда

как цветок апельсина

в наготе из огня и тумана…

Королева всех побережий,

кораблей и приливов узел,

ты во мне, как луна и как ветер,

что живет в тенистой аллее.

Я люблю твои улицы и закоулки,

острый месяц над твоими холмами,

и люблю я твоих матросов,

разукрашенных синью мая.

Этот город был, ко всему прочему, колыбелью рабочего движения Чили. В нем действовала в те годы не только сильная организация Социалистической рабочей партии, но и революционные профсоюзы Рабочей федерации Чили. В Вальпараисо пустила корни завезенная американскими моряками боевая организация «Индустриальные рабочие мира», время от времени бросали бомбы анархисты, фанатичные последователи Иберийской федерации анархистов.

В 1922 году рабочее движение в Чили находилось на подъеме. В начале этого года IV съезд Социалистической рабочей партии, заседавший в Ранкагуа, по предложению Луиса Эмилио Рекабаррена постановил присоединиться к Коммунистическому Интернационалу и переименовать партию в Коммунистическую партию Чили. Это событие широко обсуждалось в печати, среди рабочих, студентов.

Оживленные комментарии вызывали и сообщения из Советской России. Рождение нового мира на необъятных просторах бывшей царской империи, подвиги Красной Армии, победившей внутреннюю контрреволюцию и силы империалистических интервентов, конфискация помещичьей земли, фабрик, заводов и банков и передача их в руки трудящихся, деятельность Ленина, верховного вождя революции, — обо всем этом писали чилийские газеты. Одни — с ненавистью, другие — с удивлением и недоверием, третьи — сочувственно, с надеждой, что большевистский эксперимент увенчается успехом, воплотит в жизнь идеалы социальной справедливости, откроет новую эру в истории человечества.

Рекабаррен одним из первых в Чили понял историческое значение Октября. «Нынешняя Россия — это факел для всего мира, — писал он в 1918 году. — Привет этой России! Революционная Россия, освобождающая мир от войны, — это самый могучий оплот подлинной демократии трудового народа». С победой революции Россия, предвидел Рекабаррен, «будет несокрушимой базой для свержения капиталистического строя во всем мире, с его империализмом и милитаризмом».

В Чили политическая жизнь всегда носила бурный характер. Некоторые иностранные наблюдатели объясняли это какими-то особыми свойствами, якобы присущими чилийскому национальному характеру. Так, например, известный шведский писатель А. Лундквист пишет, что «в душе каждого чилийца, особенно жителя Сантьяго, вечно клокочет вулканическое беспокойство. Это мучительная неудовлетворенность жизнью, горестное сознание неспособности быть сразу всем, чем он хочет: европейцем и в то же время индейцем, чилийцем и гражданином мира, сыном природы и цивилизованным человеком. Сердце его сжигают совершенно противоположные стремления: к земле и техническому прогрессу, к деревенскому лету и городской зиме, к уединению и обществу».

Разгадку этого «вулканического беспокойства» следует искать в социальных «болячках», свойственных Чили, как и иным странам Латинской Америки.

Знакомство с сапожником Хуаном Демарчи, мастерская которого находилась поблизости от дома Чичо, открыло юноше безбрежный и новый для него мир социальных утопий, классовых боев, рабочего движения со всеми его сложностями, нюансами, надеждами и разочарованиями.

Хуан Демарчи, итальянский эмигрант-анархист, как все анархисты, считал государство величайшим злом, которое следует разрушить, чтобы человек обрел счастье и свободу. В Латинской Америке слово «большевики» переводили как «максималисты», поэтому Демарчи считал их единомышленниками и с восторгом рассказывал Чичо о достижениях Страны Советов. Альенде, уже будучи президентом, вспоминал: «Закончив уроки в лицее, я заходил поговорить с этим анархистом, который оказал глубокое влияние на мое идейное развитие. Хотя ему было более 60 лет, он охотно беседовал со мной. Он научил меня играть в шахматы, он обсуждал со мной разные вопросы, он одалживал мне книги…»

Демарчи по сравнению с Чичо был старцем, но в своем собеседнике он видел не юнца, а кандидата в будущие борцы, ибо кому, как не молодым, следовало продолжать борьбу за святое дело освобождения человечества от всяческого гнета, которую начали в свое время великие титаны социализма. Так рассуждал старый анархист, заражавший Чичо своей пламенной верой в торжество добра над злом, снабжавший его брошюрами Бакунина, Кропоткина, Лафарга, Рекабаррена, итальянского анархиста Малатесты, чилийского демократа Франсиско Бильбао, испанского социалиста Пабло Иглесиаса.

Теперь Чичо совсем другими глазами смотрел на окружавшую его действительность: на толпы изможденных от недоедания и болезней рото, в прохудившихся одеждах, страдающих зимой от холода и летом от жары, на самодовольных, разодетых по последней моде богачей, претендовавших на роль вершителей судеб страны. Армия, полиция, судьи, духовенство — прислужники эксплуататоров, с жаром убеждал своего юного друга старый анархист, и Чичо с каждым днем все больше верил ему, ибо сама жизнь подтверждала рассуждения Демарчи.

В 1924 году Чичо закончил с отличием лицей и стал чемпионом страны среди юношей по десятиборью и плаванию. Он с самозабвением отдавался спорту, обожал верховую езду, стрельбу по мишеням. Юноша рос крепким, выносливым, энергичным, веселым. Но любовь к жизни и ее радостям не превратила его в беззаботного и бездумного повесу, как часто случалось со многими сверстниками его круга. Юного Альенде все больше и больше волновала судьба обездоленных, их борьба за социальное освобождение. Он уже понимал, что это проблема «номер один» для его народа, хотя и не видел еще конкретных путей ее решения.

На семейном совете согласились, что Чичо посвятит себя медицине, следуя укоренившейся в семье традиции. Это совпадало и с его собственным желанием. Ведь врач, как подтверждали своей деятельностью его прадедушка и дедушка, может принести много добра нуждающимся и отверженным. А творить добро Чичо уже тогда считал основной целью человеческого существования.

В то время медицинское образование в Чили можно было получить только в Национальном университете в Сантьяго на медицинском факультете, деканом которого некогда был прадедушка Чичо. О том времени напоминал студентам портрет доктора Висенте Падина, висевший в кабинете декана.

Согласно чилийскому законодательству каждый мужчина, достигший 18-летнего возраста, должен пройти военную службу. Чтобы не прерывать потом учебу в университете, Чичо решает поступить добровольцем в армию еще до достижения совершеннолетия, сразу же после окончания лицея. Военную службу он проходит в кирасирском полку, расквартированном неподалеку от Вальпараисо, на аристократическом курорте Винья-дель-Мар. Здесь Чичо сталкивается со слепой, бездушной дисциплиной, привитой прусскими инструкторами.

Еще в конце XIX века в Чили усилилось влияние германского капитала, резко возросла иммиграция немцев в страну, где они оседали целыми колониями. В Вальдивии, например, их стало так много, что эта провинция походила на немецкое княжество. В 1895 году правительство пригласило германскую военную миссию, поручив ей реорганизацию и модернизацию чилийской армии. Немцы принялись за дело со свойственной им профессиональной деловитостью. Они внесли в армию «прусский дух». Офицерский корпус, и без того гордившийся одержанной в Тихоокеанской войне победой, стал еще более заносчивым, спесивым и замкнутым. В нем быстро росло число выходцев из Германии, немецкие колонисты считали лучшей карьерой для своих сыновей военную.

Не прошло и десяти лет, как чилийская армия внешне стала походить на германскую. Армейская форма, прусский гусиный шаг, палочная дисциплина — все напоминало больше прусские, чем местные традиции.

Чичо не приемлет палочную дисциплину. Когда однажды его товарища по службе несправедливо наказал офицер, Чичо запротестовал, за что был послан на гауптвахту. Офицеры-профессионалы с недоверием относились к отпрыску семьи Альенде, за которой укоренилась слава масонов и радикалов. Однако поводов для претензий он не давал. Чичо безупречно нес строевую службу, отлично управлялся с конем, был отменным стрелком, прекрасно разбирался в военном деле.

В то же время за месяцы пребывания в кирасирском полку Чичо смог убедиться, что офицеры, в особенности молодые, далеко не все реакционны. Среди демократически настроенных офицеров — выходцев из средних слоев, вынужденных жить на скудное жалованье, — пользовался популярностью полковник Мармадуке Грове. Он был близко связан с семьей Альенде: его брат Эдуардо был женат на сестре Чичо — Инее. Дон Марма, как называли в семье полковника, сын ирландского врача, осевшего в Чили, служил не только в сухопутных войсках, но на флоте и в авиации, был военным атташе в Лондоне и Берлине, где стал сторонником социал-демократии. Он часто бывал в доме дона Сальвадора, и Чичо неоднократно был свидетелем политических споров и дискуссий между его отцом и полковником, отличавшимся резкостью суждений и вынашивавшим планы социальных реформ.

Тем временем в жизни дона Сальвадора произошли новые перемены. Он был назначен членом Комитета жалоб, которому поручалось наблюдение за проведением плебисцита в Такне. Плебисцит должен был решить дальнейшую судьбу этой территории. Семья Альенде в этой связи вновь переезжает в Такну, с нею едет Чичо.

На этот раз Альенде пробыли в Такне недолго. Плебисцит был отложен, комитет распущен, и дон Сальвадор вернулся в Вальпараисо.

В 1926 году Чичо начинает учиться на медицинском факультете столичного университета. Его влечет политика. В Чили, как и в других латиноамериканских странах, по установившейся традиции студенты принимают самое деятельное участие в политической борьбе. В 1918 году по всем высшим учебным заведениям континента прокатилась волна студенческих выступлений — учащиеся требовали осуществления университетской реформы. Студенты добивались признания за ними права на участие в университетском управлении, изгнания из университетов профессоров-реакционеров и клерикалов и других преобразований, которые должны были сделать вузы более демократичными и независимыми от прихотей диктаторов. Движение за университетскую реформу началось в аргентинском городе Кордове, откуда перекинулось в университеты других стран. Коммунисты оказывали ему всемерную поддержку, а студенты — сторонники реформы, со своей стороны, выступали за смычку с рабочим движением.

В Сантьяго, где университет был расположен поблизости от «Ла-Монеды», политические кризисы часто начинались со студенческих беспорядков. И ни один политический кризис не обходился без убитых во время демонстраций или замученных в полиции студентов.

В Сантьяго во главе движения учащихся университета стояла студенческая федерация, руководство которой, как правило, выступало с радикально-демократических позиций. За годы пребывания в университете Сальвадор Альенде стал одним из лидеров прогрессивного студенческого движения. Он был признанным вожаком студентов медицинского факультета, избирался президентом студенческого факультетского центра, вице-президентом студенческой федерации и членом университетского совета. Он возглавлял левую студенческую организацию «Авансе» («Наступление»), был руководителем одной из студенческих забастовок, за что его исключили на некоторое время из университета.

Чичо принимал самое деятельное участие в организации вечерней общеобразовательной школы для рабочих и сам преподавал в ней основы социальной медицины. У него на все хватало энергии и способностей: и на учение, и на политику, и на работу. Ведь ко всему прочему он еще и зарабатывал на жизнь и на оплату университетского курса, ибо отец был не в состоянии нести расходы по образованию всех четырех детей. Дон Сальвадор мог оплатить только образование дочерей и отложить некоторую сумму им на приданое. Чичо, будучи студентом, работал ассистентом на патолого-анатомической и стоматологической кафедрах, затем в «Скорой помощи» и психиатрическом госпитале. Он ежедневно соприкасался с человеческим горем, заботами, нищетой, болезнями. Это был как бы второй его университет.

Альенде говорил потом, что именно в студенческую пору он впервые знакомится с трудами Маркса, Энгельса, Ленина и становится убежденным социалистом и антиимпериалистом, каким останется до последнего дня своей жизни. Работы марксистских авторов, которые он читал в студенческие годы, глубоко врезались в его память, стали основой его мировоззрения. Среди этих работ он выделял «Манифест Коммунистической партии» Маркса и Энгельса, «Государство и революция» и «Империализм, как высшая стадия капитализма» Ленина. Он также штудировал в ту пору «Капитал». Эти и другие работы теоретиков марксизма читались вслух и обсуждались на собраниях организации «Авансе», причем инициатором коллективного их изучения был Чичо Альенде.

Альенде обладал прекрасной памятью, он поражал своих слушателей, цитируя отрывки из различных политических или литературных произведений, строфы классических и малоизвестных поэтов.

Поэзия занимала видное место в его жизни. Вышедший в 1924 году сборник стихов Пабло Неруды (поэт был на 4 года старше Чичо) «Двадцать поэм любви и одна песня отчаяния» на долгие годы стал его настольной книгой. Со страниц этого сборника веяло неуемной жаждой жизни, верой в торжество любви, в ее могучую силу:

Тело женщины — белые холмы, белые бедра, —

отдаваясь, ты подобно целому миру.

Неистовым пахарем вторгается в тебя мое тело,

исторгая дитя из глубин земли.

В то же время Неруда, как бы в предчувствии грядущих грозных событий, раскрывал ограниченность любовных переживаний, их преходящий характер, если им не сопутствуют более глубокие общечеловеческие переживания, надежды, стремления:

О, искусанный рот, пожар исцелованной плоти,

о, голодные зубы, о, тесное тел сплетенье!

О, слиянье безумное наших надежд и порывов,

о, наши объятья и отчаянье наше!

И нежность, невесомей воды и муки,

и слова, что у нас на губах рождались,

то было моей судьбой, по ней моя страсть прошла,

и в ней мой страсть утонула. Все было

кораблекрушением!

Данный текст является ознакомительным фрагментом.