3

3

Как у конструктора формируется идея новой пушки?

Есть начальные данные: тактико-технические, производственно-экономические и эстетические требования к будущему орудию.

Есть фундамент, без которого вообще невозможна конструкторская деятельность в любой отрасли: теоретические знания, практический опыт всего предшествующего развития артиллерии.

Для конструктора мало владеть приемами компоновки и конструктивно-технологического формирования орудия. Он обязан сочетать заданные требования к будущей пушке с уже существующими различными конструктивными схемами механизмов, агрегатов и пушек в целом. Подобно тому как художник, еще не прикасаясь к холсту, вынашивает в своем воображении сюжет будущей картины, который позволит наиболее полно раскрыть идею, так и конструктор, пользуясь своими знаниями и опытом, в уме создает идею будущего орудия. Затем идея переносится на бумагу в виде эскизного изображения. И в дальнейшем этот эскиз служит основным документом для компоновки, конструктивно-технологической разработки конструкции, а также для составления всей технической документации и для изготовления опытного образца.

Сразу после заседания ГВС, в гостинице, я набросал идею будущей пушки в виде схемы. Не понравилось. Еще раз переделал эскиз, постепенно уточняя идею. Теперь можно было приступать к конструктивно-технологической компоновке, но я был не у себя в КБ, а в Москве, и назавтра было назначено совещание у Ворошилова для более углубленного обсуждения пушки Кировского завода. Не уедешь, пока совещание закончится. Надо было начинать чертить, не теряя ни минуты, а приходилось ждать возвращения в Приволжье. К тому же я физически не в состоянии был не только чертить, но и расписаться мог с трудом. Значит, нужно было подобрать аккуратного и добросовестного исполнителя, который смог бы понять все, что ему будет сказано, и воплотить эти идеи на ватмане. После недолгих колебаний на роль своего помощника я выбрал Володю Норкина, очень молодого и быстро растущего конструктора. Он пришел к нам в КБ в 1935 году, был страстно влюблен в артиллерию и в конструкторскую деятельность, показал себя перспективным работником. Я не сомневался, что он поймет меня и сумеет выполнить мои требования. К тому же схема новой пушки базируется на Ф-22, и ничего принципиально нового изобретать не придется.

Думается, здесь уместно небольшое отступление. Сравнение КБ с оркестром правомерно лишь до очень определенного предела еще и потому, что существует качественная разница в средствах, которыми пользуются при воплощении замысла в жизнь конструктор и музыкант. Что бы вы сказали о композиторе, который очередную свою симфонию решил бы сконструировать из мелодий и частей предыдущего сочинения или, того хуже, из мелодий, уже написанных другими? В лучшем случае отказали бы автору в таланте, в худшем — обвинили бы в плагиате.

А что бы вы сказали о конструкторе артиллерийских систем, который, создавая новое орудие, стремится быть оригинальным и в целом и в частностях?

Максимальное использование типовых схем, принципа подобия, унификация сегодня это азы для конструкторов. Но так было не всегда. Стремление во что бы то ни стало прослыть оригинальным наносило порой ощутимый ущерб.

Помню такой эпизод. Однажды вызвал меня Ванников и предложил срочно выехать на один артиллерийский завод, чтобы изучить там конструкцию 76-миллиметровой горной пушки с заводским индексом 7–1 и дать по ней заключение и предложения. Ванников не объяснил, чем это вызвано, а я не стал спрашивать. С разрешения Бориса Львовича я взял с собой двух наших сотрудников, конструктора Розанова и технолога Антипина, и выехал на завод. Начальник конструкторского бюро завода встретил нас на редкость нелюбезно. Сначала мы ознакомились с чертежами, затем с опытным образцом пушки и только после этого приступили к изучению и оценке конструкции.

По своему замыслу пушка оказалась не на высоком уровне и почти полностью копировала чешскую горную пушку образца 1915 года, а по некоторым механизмам и узлам была даже хуже ее. Мы попросили начальника КБ объяснить, почему избрана именно эта схема орудия. Он категорически отрицал, что скопирована чешская пушка, заявив, что о таком орудии никогда не слышал, особенно настаивал на том, что конструкция совершенно оригинальна. Нам ничего не оставалось, как поверить ему, хотя слишком уж многое указывало на заимствование.

Больше месяца мы занимались пушкой 7–1, но не нашли ни одного агрегата, который можно было бы назвать удовлетворительным. Нам самим было неприятно, что буквально по каждому узлу и по каждой командной детали приходилось давать отрицательное заключение. Хотелось хоть что-нибудь признать хорошим, но не было для этого никаких оснований.

Между тем начальник КБ делал все, чтобы скомпрометировать наше заключение, настраивал против нас своих конструкторов, пытался заручиться поддержкой в других КБ. На причины его нелюбезности, если не сказать откровенной враждебности, пролил свет случай. Как-то я заметил под брезентом пушку и попросил открыть ее. Работникам завода пришлось выполнить мою просьбу. Под брезентом оказалась чешская горная пушка. Вот тебе и оригинальность 7–1! Я попросил, чтобы в цех пригласили начальника КБ. Когда он увидел меня возле открытой чешской пушки, я повернулся, не говоря ни слова, и ушел. Меня глубоко возмутило не то, что была использована схема чужого орудия, а то, что конструктор, наделенный властью и ответственностью, так бессовестно врал.

На техническом совещании завода я изложил наше заключение по конструкции. От пушки остались только калибр и колеса, да и это не было заслугой КБ: калибр был указан заказчиком, а колеса спроектированы конструкторским бюро под руководством Розенберга, которое специализировалось на проектировании ходовых частей, передков пушек и зарядных ящиков. На том же совещании я изложил наши предложения по проектированию 76-миллиметровой горной пушки. Один экземпляр этих документов был оставлен на заводе, другой передан Ванникову. Борис Львович утвердил наши выводы, затем при мне позвонил начальнику Главного артиллерийского управления. ГАУ согласилось с предложением спроектировать новую горную пушку по разработанной нами схеме. Пушка эта была создана, получила индекс 7–2 и была принята на вооружение. Однако в начале Великой Отечественной войны к нам на завод доставили горную пушку 7–2 с крупным дефектом: две пружины накатника разделяла очень тяжелая деталь, при откате она приобретала огромные усилия и работала, как молот. Оказалось, что КБ завода-изготовителя все же отступило от наших предложений. Опыт знакомства с начальником этого КБ давал мне основания думать, что немалую роль в этом сыграло его стремление все же хоть в чем-то проявить «творческую самостоятельность». Полезно было бы подсчитать, во что обошлась эта «самостоятельность» в мирное время и особенно во время войны.

Кстати, много позже Ванников рассказал мне, чем была вызвана необходимость ревизии пушки 7–1. Заказчик, испытав пушку, рекомендовал ее на вооружение и, следовательно, для постановки на валовое производство. Ванников категорически возражал, считая, что пушка негодная. Военные настаивали, обвиняли Ванникова в тенденциозности. Чтобы получить объективное заключение, Борис Львович и поручил мне эту работу. Результаты экспертизы помогли ему доказать свою правоту. Для меня же этот случай стал веским подкреплением правила, которое было незыблемым и для всего нашего КБ: никому ни в коей мере не возбраняется при проектировании использовать схемы рациональных конструкций других машин, как своих, так и чужих, но никому не разрешается при использовании проверенной конструктивной схемы делать ее хуже.

Таким образом, мое решение создавать новую пушку на основе Ф-22 было не только вполне допустимым с точки зрения конструкторской этики, но и прогрессивным, поскольку этот путь давал возможность создать новое орудие быстрее и лучше. Этим, кстати сказать, и ценно сохранение конструкторского рода артиллерийской системы.

Тактико-технические требования давали возможность значительную часть узлов пушки Ф-22 оставить без изменений, часть агрегатов нужно было лишь доработать. Нового конструктивного решения требовали тормоз отката, поворотный механизм, подрессоривание и боевая ось, колеса, щитовое прикрытие, верхний и нижний станок. Особое внимание следовало уделить экстрактированию гильзы.

Вновь и вновь я вдумывался в проблемы конструктивного характера, которые придется решать, наметил распределение работы между конструкторами. И уже не оставалось сомнений, что мы справимся с созданием новой пушки. Утром меня разбудил назойливый телефонный звонок. Оказалось, меня уже ждут в поликлинике. Для начала предложили зайти к терапевту. После осмотра терапевт заявил, что я здоров. Меня это ошеломило.

— Доктор, вы ошибаетесь, — сказал я.

— Нет, я ничего у вас не нахожу, — ответил он.

— Это другое дело, — не удержался я.

То же самое повторилось у невропатолога и психиатра. Вот здорово, того и гляди в симулянты запишут! Стою и не знаю, что делать. Хотел уже уходить, но вижу на одной из дверей табличку: «Эндокринолог Шерешевский». Думаю, дай зайду, хоть мне его и не рекомендовали. Открыл дверь, сделал шаг и вдруг слышу повелительный голос:

— Немедленно на операцию!

Осмотрелся: в кабинете, кроме меня и Шерешевского, никого нет. Спрашиваю:

— Это вы мне предлагаете ложиться на операцию?

— Да, вам.

— Профессор, вы же меня еще не осмотрели.

— Мне все уже видно — и смотреть нечего!

Чудеса, да и только: одни после тщательного обследования объявляют меня здоровым, а этот без осмотра приказывает ложиться на операцию! Я всего ожидал, только не операции.

— Заходите, я вас послушаю, — предложил Шерешевский.

Осмотр не занял много времени. Шерешевский послушал, пощупал, сказал, чтобы я глотнул. Я глотнул.

— Ну вот и все, дорогой мой. У вас такие-то симптомы, верно?

— Все, кроме одного.

— А вы подумайте хорошенько.

Я подумал и подтвердил: верно.

— Теперь и вам ясно, что смотреть было незачем. Вам обязательно нужно сделать операцию, — заключил Шерешевский. — И не откладывайте, будет хуже.

На этом наш разговор прервался — я уже опаздывал на совещание у Ворошилова. Попрощался и быстро вышел. Пришлось почти бежать, а из головы не выходил Шерешевский. Таких врачей я еще не встречал.

В приемной Ворошилова дежурный подозрительно посмотрел на меня, спросил фамилию и документ, удостоверяющий личность, сверился со списком и только тогда пропустил, предупредив, что совещание уже идет. Возле кабинета маршала меня остановил адъютант, доложил Ворошилову о моем приходе. Вернувшись, предложил:

— Пожалуйста, заходите.

В кабинете маршала я хотел незаметно пристроиться где-нибудь с краю, чтобы не нарушать хода совещания, но Ворошилов поднялся, поздоровался и, выслушав мои извинения за опоздание, предложил сесть и проинформировал меня о вопросах, обсуждавшихся до моего прихода. После этого совещание продолжилось. Оно было многолюдным, присутствовали военные из ГАУ, маршал Кулик и Воронов, из штатских были Ванников, главный конструктор КБ Кировского завода Маханов, директор этого же завода Зальцман, представитель НКТП и другие. Вначале детально рассматривалась конструкция пушки. Никаких принципиально новых замечаний со стороны участников обсуждения не было. Затем перешли к основным дефектам пушки и к определению сроков доработки. Здесь Ворошилов обратился к представителю ГАУ, который на вчерашнем заседании делал доклад, и обрушился на него с гневным выговором за то, что пушку в таком «сыром» состоянии предложили на вооружение. Как мне подсказывал опыт, упреки эти были не по адресу. Мои догадки не замедлили подтвердиться. Нужно отдать должное маршалу Кулику, он не счел возможным укрыться за спиной своего подчиненного. Поднявшись, заявил, что лично повинен в этой ошибке. Не хотелось бы мне оказаться на его месте — так крепко отчитывал его Ворошилов.

После обсуждения дефектов пушки приступили к вопросам технологии производства. Делал сообщение Маханов. Он подробно и глубоко охарактеризовал производственные вопросы и не без гордости отметил новинку — сварку отдельных агрегатов орудия. Сообщение о сварке вызвало оживление. По тем временам это было смелое новшество. Мы еще в 1934 году пробовали применить сварку, но, как я уже писал, последствия оказались тяжелыми. Перечислив преимущества сварки, Маханов сказал, что для валового производства пушки сварочное оборудование придется закупать во Франции. Это произвело на всех крайне неблагоприятное впечатление. Ворошилов прервал Маханова:

— Как, оборудование закупать во Франции?! Да вы что думали?!

— Нужно закупать, — подтвердил Маханов. — У нас такого оборудования не производится.

— Пушка, для которой оборудование нужно закупать во Франции, Красной Армии не нужна! — последовал на это ответ Ворошилова.

Напомню: шел 1938 год. Гитлеровская Германия уже не скрывала своих захватнических планов. Фашистские солдаты маршировали по Вене — свершился аншлюс. Всего полгода отделяло нас от германского вторжения в Чехословакию. В Испании бомбили Барселону, героически сопротивлялся Мадрид, но трагический исход был уже предрешен. 14 апреля 1938 года республика праздновала свою годовщину, а 15 апреля войска Франко вышли к побережью и разрезали республиканскую Испанию на две части. В Испании на стороне Франко воевали гитлеровские самолеты, гитлеровские пушки, гитлеровские танки. Стратеги фашистской Германии рассматривали войну в Испании как большие маневры. И хотя своих самых затаенных планов, похода на Восток, Гитлер до поры до времени не открывал, даже старательно маскировал дипломатическими ходами, для любого сведущего человека они не составляли секрета. А Франция? Народный фронт официально еще существовал, но Даладье, сменивший Леона Блюма, почти не скрывал своего стремления «договориться» с Гитлером и Муссолини.

Да, в такой обстановке связывать производство пушек с закупками во Франции не слишком разумное предложение. Неодобрение участников обсуждения и гнев Ворошилова нетрудно было понять.

В конце обсуждения было дано Кировскому заводу указание: пушку дорабатывать.

Когда было покончено со всеми вопросами по кировской пушке, Ворошилов довел до общего сведения, что КБ Грабина разрешено включиться в работу по созданию 76-миллиметровой дивизионной пушки.

Я специально наблюдал, какое впечатление произведет это сообщение. Представители ГАУ обменялись недоуменными взглядами. Они были недовольны, хотя от этого соревнования ГАУ только выигрывало: у них появлялась возможность выбора. Заметил я и саркастические усмешки. С удивлением и тревогой взглянул на меня Ванников. Первый вопрос, который он мне задал, когда мы после совещания пошли вместе к нашему наркомату, звучал осуждающе:

— Василий Гаврилович, вы не с ума ли сошли, что взялись проектировать новую пушку, когда у Маханова она уже в металле? Вы же никогда не догоните его. Придется нам за вас краснеть. Почему вы даже не посоветовались в наркомате?

По одному его тону можно было угадать, что если бы я посоветовался в НКОП, то там сделали бы все возможное, чтобы отговорить меня от «безумной» затеи. Все мои объяснения и доводы не изменили настроения Бориса Львовича.

— Фантазер вы, да и только. Попадет вам от наркома.

— Напротив, я надеюсь на благодарность, — пытался пошутить я.

Но ничто не могло переубедить Ванникова.

— Напортачили вы, Василий Гаврилович, и сделанного не отменишь, — сказал он в заключение довольно длительного разговора. — Что ж, если потребуется помощь, обращайтесь, поможем.

— Спасибо, Борис Львович, — поблагодарил я.

В тот же день я зашел в Главное артиллерийское управление, чтобы подробнее ознакомиться с тактико-техническими требованиями.

Мое посещение Главного артиллерийского управления не прошло без пользы, подтолкнуло меня к решению внести коррективы в общепринятую схему подготовки опытного образца пушки к испытаниям на полигоне заказчика. Стало ясно, что требования будут очень жесткими. Значит, нужно особенно тщательно подготовиться к ним. Прежде всего, проводить заводские испытания в гораздо большем объеме, чем их проводит заказчик. Только так можно выявить даже мелкие недостатки. Но орудие, подвергнутое большим и длительным нагрузкам и перегрузкам на заводском полигоне, заказчику отправлять нельзя: у металла есть свой предел усталости. Значит, лучше сразу же запускать в изготовление не меньше шести орудий. Первое — для себя, в программе предусмотреть примерно 2 тысячи выстрелов и 3 тысячи километров обкатки. Пока это орудие испытывается, дорабатывать по результатам испытаний остальные пять опытных образцов. Затем малым нагружением, то есть в щадящем режиме, испытать на заводском полигоне второй образец и отправить его на полигон ГАУ. Остальные четыре орудия готовить к войсковым испытаниям.

Я очень торопился начать работу, поэтому операцию, предложенную Шерешевским, решил отложить до более спокойных времен. В тот же день я выехал в Приволжье. Мне повезло: в купе никого, кроме меня, не было, и я принялся готовиться к техническому совещанию КБ, которое наметил провести сразу же по приезде. Вопросов было много, самых разнообразных. Работу я закончил только к утру, почти одновременно с прибытием поезда в наш город. Тотчас же, не заезжая домой, отправился в конструкторское бюро.