«Я пришел в шинели жестко-серой…»

Я пришел в шинели жестко-серой,

выданной к победному концу,

юный, получивший полной мерой

все, что полагается бойцу.

Для меня весна постлала травы,

опушила зеленью сады,

но опять из-за военной травмы

побывал я на краю беды.

Сон мой был то беспробудно жуток,

то был чутче гаснущей свечи,

жизнь мою спасали много суток

в белом, как десантники, врачи.

На Большую землю выносили

сквозь больницы глушь и белизну,

словно по завьюженной России,

первою зимою, в ту войну.

Смерть, как и тогда, стояла рядом.

Стыл вокруг пустынный, черствый снег.

Кто-то тихо бредил Сталинградом,

звал бойцов, просился на ночлег.

Все мои соседи по палате,

в белоснежных, девственных бинтах,

были и в десанте, и в блокаде,

и в других неласковых местах.

Мы врага такого одолели —

никому б его не одолеть,

на войне ни разу не болели,

а теперь случилось заболеть.

Наша воля делалась железной

с каждой новой битвой, с каждым днем.

Есть еще силенки,

и болезни

тоже одолеем и сомнем.

Я угрюмо зубы сжал до хруста,

приказал себе перетерпеть.

Незачем, пожалуй, править труса,

выбор небольшой: жизнь или смерть.

Медленно пошел я на поправку,

вытянули жизнь мою врачи,

как весною чахнущую травку

из-под прели добрые лучи.

Вопреки сомненьям маловеров

и наперекор всем, кто не ждал,

как тогда, в шинели жестко-серой,

на ноги я крепнущие стал.

И опять в больничном коридоре

я учусь ходить —

хожу смелей,

всем ходячим недругам на горе —

став и несговорчивей и злей.

Ждет меня любимая работа,

верные товарищи, семья.

До чего мне жить теперь охота,

будто вновь с войны вернулся я.

Март 1952