Глава 113

Глава 113

Однако было похоже на то, что нам с Нури поспать не придется. Поднятый нами шум в Нисибе прорекламировал нас так же широко, как и пожары в Мезерибе. Едва мы затихли, как с трех сторон к нам устремились посетители, чтобы обсудить последние события. Ходили слухи о том, что мы совершаем рейды, но не оккупируем территории, что в будущем мы уйдем вообще, как британцы из Сальта, оставив наших местных друзей расплачиваться по счетам.

Ночная тишина час за часом прерывалась все новыми пришельцами, будоражившими наши бивуаки, умолявшими взять их к себе, как пропащих людей, и по-крестьянски припадавшими к нашим рукам, в бормотании, что мы их высшие хозяева, а они преданнейшие нам слуги. Прием этих людей, говоривших, что им было мучительно стыдно нас беспокоить, будить среди ночи, разумеется, не входил в наши планы. Мы были в напряжении три дня и три ночи, отдавали приказания и выполняли приказы, и вот теперь, по дороге на отдых, обидно играть еще и в эту двойную игру завоевывания друзей.

Их подорванное моральное состояние производило на нас все более и более тяжелое впечатление; в какой-то момент Нури отвел меня в сторону и прошептал, что где-то поблизости от нас существовал центр недовольства. Я велел своим телохранителям-крестьянам смешаться с толпой и выяснить истину. По их докладам выходило так, что причина недоверия к нам лежала в первом поселении, в Тайибе, которое было потрясено вчерашним возвращением бронеавтомобилей Джойса, сопровождавшимся несколькими случайными инцидентами, а также страхом, связанным с тем, что это поселение было самым уязвимым местом в случае нашего отхода.

Я позвал Азиза, и мы отправились прямо в Тайибе, через неровные языки лавы, без всяких дорог или троп, через возвышавшиеся настоящими стенами завалы разбитого камня. В хижине старшего сидел конклав, вдохновлявший наших визитеров. Мы вошли туда без предупреждения, когда они обсуждали вопрос о том, кого послать вымаливать милости у турок. Наше появление их явно смутило, поскольку они были уверены в полной безопасности. В течение часа мы поговорили о посторонних вещах, о видах на урожай и о ценах на крестьянскую продукцию, попили кофе и поднялись, собравшись уходить. За нашими спинами снова начался невнятный разговор, но теперь их непостоянные умы повернулись в ту сторону, с какой дул более сильный ветер. К туркам они так никакого обращения и не послали, и уже на следующий день на них посыпались бомбы и снаряды за такой явный сговор с нами.

Мы вернулись к себе перед рассветом и улеглись, чтобы немного поспать, когда со стороны железной дороги донесся громкий гул и за нашим спальным убежищем с треском разорвался снаряд. Турки задействовали бронепоезд с полевым орудием. Проспавшая шесть часов армия поднималась.

Мы стали спешно отходить по ужасной дороге. В небе появился аэроплан противника, ходивший над нами кругами и дававший целеуказания артиллеристам. Снаряды стали ложиться точно по линии нашего марша. Мы удвоили скорость и превратились в беспорядочную процессию, двигавшуюся очень расчлененным строем. Аэроплан-наводчик внезапно словно споткнулся в воздухе, отклонился в сторону железнодорожной линии и вроде бы стал приземляться. Орудие сделало еще один, на этот раз удачный, выстрел, убив двух верблюдов, но потом точность огня снизилась, а после того, как противник выпустил с полсотни снарядов, мы оказались вне пределов дальности его огня. И тогда орудие принялось наказывать Тайибе.

Находившегося в Умтайе Джойса разбудили звуки стрельбы, и он вышел навстречу, готовый оказать нам гостеприимство. Развалины за его высокой фигурой были украшены пестрой лентой, как это было принято в любой деревне, у любого племени в Хауране. Лента эта символизировала почтительное уважение и выражение преданности, в чем можно было сильно усомниться. К усталому неудовольствию Насира, я оставил его, а сам ушел к Джойсу и Уинтертону, рассказал им о приземлившемся аэроплане и предложил послать бронеавтомобиль, чтобы уничтожить аэроплан на контролируемой нами территории. В это время примерно в том же направлении приземлились еще две машины противника.

Между тем был почти готов завтрак, первый за долгое время. Мы уселись для трапезы, и Джойс рассказал нам, как жители Тайибе стреляли по нему, когда он проезжал по деревне, по-видимому для того, чтобы продемонстрировать мнение об иностранцах, которые растревожили осиное гнездо турок, а потом ушли.

Завтрак завершился. Мы объявили, что нам нужен доброволец с автомобилем, чтобы изучить аэродром противника. Все сделали шаг вперед, молчаливо выразив добрую волю и готовность, отчего у меня перехватило горло. Джойс выделил два автомобиля – один для Джунора, другой для меня, и мы проехали пять миль до долины, в устье которой, по нашему расчету, приземлились аэропланы.

Заглушив моторы, дальше мы пошли по долине пешком. В том месте, где до железной дороги оставалось около двух тысяч ярдов, она поворачивала дугой в сторону ровной луговины, в дальнем конце которой стояли три машины противника. Это было великолепно, мы рванули вперед и сразу же наткнулись на совершенно непроходимый глубокий ров с растрескавшимися отвесными стенками.

Мы побежали вдоль него по диагональной дороге и остановились в тысяче двухстах ярдах от аэропланов. В этот момент стартовали две машины. Мы открыли по ним огонь, определяя дальность стрельбы по фонтанчикам пыли от пуль, но аэропланы, оторвавшись от земли, уже набирали высоту, покачивая крыльями над нашими головами.

Двигатель третьей машины не заводился. Пилот и его помощник изо всех сил вертели пропеллер, а мы тем временем подходили все ближе. Видя это, они попрыгали в кювет под насыпью, а мы вгоняли пулю за пулей в фюзеляж машины, выпустив по ней не меньше пятисот пуль, после чего вернулись в свое расположение. Вечером того же дня турки сожгли эту машину.

К сожалению, обе улетевшие машины успели долететь до Дераа и теперь, вернувшись, в ярости принялись нас бомбить. Один пилот, видно не слишком опытный, сбросил свои четыре бомбы с большой высоты и, разумеется, сильно промазал, другой же, снижаясь каждый раз почти до бреющего полета, укладывал бомбы очень точно. Не имея возможности защищаться, мы медленно пробирались между камней, чувствуя себя как обреченные сардины в банке, так как бомбы разрывались совсем рядом. Одна из них обрушила на нас настоящий дождь мелких кусочков железа. Часть попала в смотровую щель броневика, лишь оцарапав нам костяшки пальцев. Один пробил шину переднего колеса, и броневик чуть не перевернулся.

Так или иначе, мы благополучно вернулись в Умтайю и рассказали обо всем Джойсу. Мы дали туркам понять, что они не могут пользоваться этим аэродромом и что Дераа по-прежнему оставалась не защищенной от нападения бронеавтомобилей. Я улегся в тени броневика и уснул. Ни арабы пустыни, ни бомбившие нас турецкие аэропланы не могли нарушить мой сон. В суматохе событий люди становились лихорадочно возбужденными, забывая про усталость, но в тот день мы, к счастью, завершили наш первый круг, и мне было необходимо отдохнуть, чтобы трезво спланировать очередные действия. Я проснулся только после полудня.

Нашей стратегической задачей было удерживать Умтайю, что обеспечивало нам контроль и инициативу в отношении всех трех подходивших к Дераа линий железных дорог. Если бы мы удерживали ее еще неделю, мы могли бы взять турок измором, что бы ни делал Алленби. И все же с тактической точки зрения Умтайя была опасным местом. Сосредоточенные около нее силы противника, состоявшие исключительно из регулярных частей, без партизанского заслона надежно контролировать ее были не в состоянии, и мы могли бы быстро их подавить, если бы не наша незащищенность с воздуха.

У турок было по меньшей мере девять аэропланов. Наш лагерь находился в двадцати милях от их аэродрома, среди голой пустыни, около единственного источника воды, а поить нужно было крупные табуны верблюдов и множество лошадей, поедавших подножный корм вокруг лагеря. Стоило туркам начать бомбардировку, этого было достаточно для того, чтобы привести в смятение наши нерегулярные части, которые были нашими глазами и ушами. Турки быстро разбили бы нас и вернулись к себе, и все выгоды нашего положения свелись бы к нулю. Тайибе, эта первая деревня, которая прикрывала нас от Дераа, тоже была беззащитна и дрожала от страха перед повторявшимися нападениями турок. Если бы мы оставались в Умтайе, Тайибе была бы довольна нами.

Ясно, что решающее значение имело для нас обеспечение воздушной поддержки со стороны Алленби, которому удалось послать в Азрак одну новую машину. Я решил, что мне будет полезно отправиться повидаться с ним. Вернуться я мог бы двадцать второго числа. Умтайя могла бы продержаться это время, потому что мы всегда умели сбивать с толку аэропланы, двигаясь к следующей деревне, на этот раз – Ум-эль?Сураб.

Будь то Умтайя или Ум-эль?Сураб, чтобы оставаться в безопасности, нам следовало удерживать за собой инициативу. Дераа была временно для нас закрыта из-за подозрительности крестьян. Оставалась Хиджазская линия. Мост на 149?м километре был почти восстановлен. Мы должны разрушить его снова, как и еще один, к югу, чтобы отрезать подход к нему ремонтных поездов. Вчерашняя попытка Уинтертона показала, что первая акция – это задача пехоты и артиллерии. Вторая требовала рейда. Я отправился посмотреть, смогу ли это сделать я со своими телохранителями по пути в Азрак.

Что-то было не так. У моих телохранителей были красные глаза, они колебались, просто трусили. В конце концов я понял, что утром, пока я отсутствовал, арабские командиры жестоко наказали тех, кто уклонился от выполнения моего приказания в Нисибе. Это было их право, так как, начиная с Тафилеха, я оставил дисциплину моей роты на ее собственное усмотрение. Но в данный момент в результате этого наказания люди оказались совершенно бесполезными для достижения моей цели. Такому наказанию сначала обычно предшествует страх, а потом память об экзекуции провоцирует самых сильных из ее жертв на пренебрежение законом и на жестокие преступные действия в отношении свидетелей. Эти люди могли быть опасны для меня, для других, для самих себя или для противника, если бы мы выступили той ночью на выполнение боевой задачи.

Поэтому я предложил Джойсу вернуть египтян и бедуинов племени гуркас в Акабу и попросил его одолжить мне один броневик, чтобы поехать с ними к линии железной дороги – первому этапу их маршрута – и сделать все, что будет возможно. Мы пошли к Насиру и Нури Саиду, чтобы сказать им, что я вернусь двадцать второго числа с истребителями, которые избавят нас от воздушных разведчиков и от бомбежек. Тем временем мы должны умаслить Тайибе, дав крестьянам денег в качестве возмещения ущерба, нанесенного турками, а Джойс – подготовить посадочные площадки здесь и в Ум-эль?Сурабе к моему возвращению с нашим авиационным усилением.

Диверсионная операция проходила той ночью фантастически бестолково. На заходе солнца мы двинулись в долину, от которой было три мили легкого пути до линии железной дороги. Угроза могла исходить от станции Мафрак. Мой броневик и сопровождавший его «форд» Джунора должны были охранять этот фланг от возможного появления противника. Египтянам дали приказ продвинуться до самой линии и взорвать свои заряды.

Мой проводник куда-то запропастился. Мы три часа бродили по лабиринту долин, но так и не обнаружили ни железнодорожной линии, ни египтян, ни нашего исходного рубежа. Наконец мы увидели какой-то свет, поехали на него и оказались напротив станции Мафрак. Повернули обратно, чтобы вернуться на обозначенное место, и услышали лязг паровоза, двигавшегося от станции на север. Мы погнались за ним, ориентируясь по периодически вырывавшемуся из его трубы пламени, надеясь захватить его на подходе к разрушенному мосту. Вдруг мы увидели далеко впереди пламя и услышали взрывы: это Пик взорвал свои тридцать зарядов.

Мимо нас сломя голову галопом проскакали к югу какие-то всадники. Мы открыли по ним огонь. Потом вернулся патрульный поезд, уходивший на полной скорости от угрожавшего ему Пика. Мы помчались рядом с ним, обстреливая вагоны из своих «виккерсов», а Джунор поливал темноту зелеными трассирующими пулями из пулемета Льюиса. Звуки нашей стрельбы и шум паровоза перекрывали вой турок, смертельно напуганных этим сопровождавшимся таким фейерверком нападением. Они яростно отстреливались. Громадный автомобиль внезапно зачихал и остановился. Пуля пробила не покрытый броней край бензобака – единственное незащищенное место всех наших броневиков. Заделка пробоины отняла у нас целый час.

Потом мы снова ехали вдоль линии до скрученных рельсов и зиявших развороченных дренажных кульвертов и никак не могли найти наших товарищей. Тогда мы отъехали на милю назад, и я наконец смог поспать три прекрасных часа до рассвета. Проснулся я посвежевшим и сразу узнал наше место. Мы двинулись вперед, обгоняя египтян и бедуинов племени гуркас, и сразу после полудня приехали в Азрак. Там Фейсал и Нури Шаалан с нетерпением ждали наших новостей. Мы, каждый в отдельности, все им рассказали, после чего я направился во временный госпиталь к Маршаллу. На его попечении были все наши тяжелораненые, но их было меньше, чем он ожидал, и ему удалось припрятать для меня носилки, чтобы я мог использовать их в качестве своего ложа.

На рассвете неожиданно появился Джойс. Он хотел, воспользовавшись затишьем, поехать в Абу-эль?Лиссан, чтобы помочь Зейду и Джафару на подступах к Маану и подтолкнуть Хорнби к племени бени сахр. Потом прилетел аэроплан из Палестины, и мы услышали самый первый рассказ об удивительной победе, одержанной Алленби. Он непостижимым образом громил противника, взламывал его оборону и преследовал турок. Лицо нашей войны изменилось, и мы поспешили рассказать об этом Фейсалу, полагая, что великое восстание должно использовать эту ситуацию в свою пользу. Часом позже я был уже в Палестине.

Военно-воздушные силы предоставили мне автомобиль, на котором я доехал из Рамлеха до Ставки главнокомандующего. Я обнаружил там неподвижно сидевшего человека, с глазами, загоравшимися всякий раз, когда Болс врывался в его кабинет с сообщением об очередном, еще более крупном успехе. Перед началом наступления Алленби был настолько уверен в себе, что каждый такой результат, казалось, чуть ли не навевал ему скуку. Однако ни один генерал (каким бы «победным» он ни был), глядя на то, как его сложнейший план во всех деталях, с одинаково полным успехом воплощался в жизнь на таком громадном театре, не мог бы не испытывать внутреннего радостного чувства. Особенно когда он видел в этом успехе вознаграждение за широту кругозора и суждений, позволявшую ему осуществлять такие неординарные идеи, отказываясь ради них от уставного кодекса управленческих приемов и поддерживая эти идеи всеми своими нравственными и материальными, военными и политическими ресурсами.

Алленби кратко изложил мне свои дальнейшие намерения. Историческая Палестина была в его руках, и разбитые турки ожидали в горах ослабления преследования. Как бы не так! Бартоломью и Ивенс готовились к нанесению трех новых ударов: одного через Иордан по Амману, силами новозеландцев Чейтора, другого через Иордан по Дераа, силами Бэрроу с его индусами, и третьего через Иордан по Кунейтре австралийцами Чевела. Чейтор должен был остаться в Аммане, Бэрроу и Чевел, решив первую задачу, должны были слиться для наступления на Дамаск. Нам же приказано было содействовать проведению всех трех операций, и я понял, что мне уже не суждено выполнить свою дерзкую угрозу взять Дамаск, пока мы не соберемся для этого все вместе.

Я объяснил наши перспективы и то, как много мы потеряли из-за господства в воздухе турецкой авиации. Алленби нажал кнопку звонка, и через несколько минут в нашем совещании приняли участие Селмонд и Бортон. Их воздушным машинам в плане Алленби отводилась значительная роль (незаурядный ум и изобретательность этого человека позволяли ему использовать взаимодействие пехоты и кавалерии, артиллерии и авиации, военно-морского флота и бронеавтомобилей, обман и нерегулярные формирования, причем каждое из этих средств – наилучшим образом!), и они эту роль сыграли. В небе больше не было турок, за исключением тех, что перешли на нашу сторону. Селмонд сказал, что пошлет в Умтайю два истребителя «бристоль» на все время, в течение которого мы будем в них нуждаться. Есть ли у нас запчасти? А бензин? Ни капли? Как можно все это туда доставить? Только по воздуху? Боевыми машинами? Это неслыханно!

Однако Селмонд и Бортон были людьми, жадными до новизны. Они продумывали план доставки грузов для аэропланов, а Алленби сидел, слушая и улыбаясь, не сомневаясь в том, что все будет сделано. Таким образом, были разработаны принципы гибкого и эффективного сочетания действий авиации, организации всех видов быстрой связи и передачи информации с его планом развертывания. Королевским военно-воздушным силам предстояло превратить отступление турок в беспорядочное бегство деморализованного сброда, уничтожить их телефонную и телеграфную связь, блокировать колонны их грузовиков на дорогах, рассеять пехотные подразделения.

Авиационные начальники обратились ко мне с вопросом о том, пригодны ли наши посадочные площадки для приема аэропланов «хэндли-пейдж» с полным боекомплектом. Я всего один раз в жизни видел эту тяжелую машину, и то в ангаре, но без колебаний ответил: «Да» – хотя было бы лучше послать вместе со мной специалиста, чтобы окончательно удостовериться в этом. Он мог бы вернуться к полудню, а аэропланы перелетели бы к нам в три часа дня. Селмонд поднялся на ноги: «Ол райт, сэр, мы сделаем все необходимое».

Я вышел из кабинета и пошел завтракать. Штаб Алленби находился в превосходном месте: прохлада, много воздуха, чисто побеленный дом, защищенный от мух и в какой-то степени музыкальный, если напрячь воображение и услышать музыку в шуме ветра между листьями окружавших его деревьев. Я чувствовал себя стесненно, словно было безнравственным пользоваться белоснежными столовыми салфетками, пить кофе из чашечек, позволять прислуживать себе официантам-солдатам, в то время как наши люди в Умтайе жили как ящерицы среди камней, ели пресный хлеб и ждали, когда их разбомбит очередной аэроплан противника. На душе у меня было беспокойно, когда пробивавшиеся через просветы в листве пыльные лучи солнца озаряли ромбовидный узор выложенной плиткой садовой дорожки, потому что после долгого пребывания в голой пустыне цветы и трава вызывали подсознательное беспокойство, а повсеместно буйно наливающаяся соками зелень полей представлялась вульгарной.

Безукоризненная сервировка и подчеркнутая предупредительность главнокомандующего были верхом комфорта для усталого человека после долгих дней, проведенных в напряжении. Сидевшие со мной за столом Клейтон, Дидс и Доуни были воплощением самого дружеского расположения, как и весь штаб военно-воздушных сил. Бартоломью принес карты и объяснил, что они намерены предпринять. Я сообщил несколько новых подробностей к тому, что ему было известно о противнике, так как был самым лучшим из его офицеров разведки, а раскрытые им в ответ на это их соображения убедили меня в неизбежности победы, какие бы неожиданности в дальнейшем ни возникали. И все же мне казалось, что выбор принадлежал арабам – либо согласиться с тем, чтобы эта победа была всего лишь еще одной победой, либо, еще раз рискнув собой, сделать ее окончательной. Не то чтобы этот выбор в такой формулировке был реальным, но когда тело и душа были так изнурены, как мои, они инстинктивно заставляли думать о благовидном предлоге избежать опасного пути.