Глава восьмая ТАЙНА ЛИДИИ НОРД
Глава восьмая
ТАЙНА ЛИДИИ НОРД
![](https://storage.yandexcloud.net/wr4img/215009_9_image33.jpg)
Для вернувшегося с подавления Тамбовского восстания командующего Западным фронтом Тухачевского наконец-то настали мирные будни. Но еще до командировок в Кронштадт и Тамбов, вскоре после завершения польской кампании, в личной жизни Михаила Николаевича произошло важное событие: он во второй раз женился. Вот как описала обстоятельства этого брака журналистка Лидия Норд, к книге которой о Тухачевском мы уже не раз обращались: «Неподалеку от Смоленска, где тогда находился штаб Тухачевского, в лесной чаще стоял большой деревянный двухэтажный дом. В нем жил лесничий „со своим выводком“, как говорили лесники. Выводок состоял из пяти молодых девушек. По существу, сам лесничий в этом изобилии девиц был неповинен. Их подбросили ему на попечение родители, дабы уберечь девушек от всех принесенных революцией бед, и они приходились ему родными и двоюродными племянницами. Лесничий и его жена действительно опекали весь „выводок“, как наседки. Время было тяжелое… Они сами случайно нашли приют в этом глухом уголке вздыбленной революцией страны. Правда, у лесничего был охранный мандат совслужащего и даже разрешение на ношение оружия, но все же жена зарыла все уцелевшие драгоценности, да и наиболее ценные вещи, под кормушкой в конюшне, где стояли принадлежащие лесничеству лошади, и каждое утро протыкала тоненькой железной палкой землю, чтобы удостовериться — не выкопал ли их кто-нибудь».
Дальше события развивались почти как в женском романе или «жестоком романсе». В лесничестве появился прекрасный принц в лице нашего героя и покорил сердце одной из барышень «выводка», предоставленного заботам переквалифицировавшегося в лесничие предводителя дворянства одной из губерний в центре России. Лидия Норд продолжает: «Как-то случилось, что Тухачевский с начальником артиллерии Садлуцким заехал по делу в лесничество. Садлуцкий заговорил с лесничим, и их пригласили к обеду. С тех пор Тухачевский с Садлуцким, или один стал заезжать довольно часто. Анна Михайловна (жена лесничего Евгения Ивановича. — Б. С.) сообразила, что не беседы с мужем являются приманкой для красного генерала, а какая-то из племянниц». Избранницей Михаила Николаевича оказалась самая младшая и озорная из них — шестнадцатилетняя девушка, которую Норд называет Ликой, любимица лесника: «Если старшие племянницы все отличались красотой и… добрым нравом, то у младшей и того, и другого сильно недоставало. И эстетические чувства Анны Михайловны часто страдали от вида вечно растрепанных кос, синяков, ссадин и царапин на лице и руках, следов бешеной скачки на лошади и лазания по деревьям».
Любовь Михаила Николаевича открылась довольно быстро. Как-то раз Анна Михайловна заметила, как он, здороваясь с Ликой, дольше обычного задержал ее руку в своей, а потом поцеловал. Анна Михайловна с удивлением говорила мужу: «Ты можешь себе представить — он ведь увлекся Ликой. Я думала, он ездит ради Ани или Веры… Не понимаю… Ну что ему в ней понравилось?» Лесничий забеспокоился: «Она ведь совсем ребенок, он может вскружить ей голову. Надо придерживать ее теперь дома».
Дальше события развивались стремительно. После того как две попытки увидеться с Ликой были пресечены бдительным дядей, не питавшим симпатий к красному генералу, Тухачевский сделал официальное предложение руки и сердца. Евгений Иванович ответил, что племянница слишком молода для брака. Но тут на помощь ошеломленному полководцу пришла Анна Михайловна: «Я сама вышла замуж шестнадцати лет и считаю, что согласие зависит не от нас, а от Лики». Она вызвалась поговорить с племянницей, но Тухачевский настоял, что сделает это сам. Лидия Норд рассказывает: «Он нашел Лику во дворе. Скинув варежки, она лепила снежки и бомбардировала ими старшую кузину, укрывшуюся за стоявшим у сарая большим деревянным щитом и взывавшую оттуда о пощаде. Увидев Михаила Николаевича, девушка смутилась, но озорство взяло верх, и она ловко угодила бывшим у нее в руках снежком в поспешившую вылезти из-за щита кузину. Тухачевский усмехнулся и взял ее покрасневшие от холода руки в свои: „Лика, я полюбил вас. Могу я надеяться, что вы станете моей женой?“
Та явно опешила. Потом кровь отхлынула от ее лица и, вырвав руки, она понеслась куда-то… „Мне тогда стало очень страшно“, — после призналась она журившей ее тетке. Анна Михайловна, наблюдавшая всю эту сцену из окна, накинула шубку и поспешила спасать положение: она объяснила, что девушка сильно смутилась, обещала поговорить с ней и просила его приехать на другой день за ответом. Тухачевский уехал, не заходя в дом. Но Анна Михайловна простилась с ним как с будущим родственником.
После его отъезда в доме лесничего воцарилась необычайная тишина. Евгений Иванович, крупно поговорив с женой, из своего кабинета не показывался. Лика, после долгого разговора с теткой с глазу на глаз, вышла из спальни с покрасневшими глазами и бродила по дому притихшая, растерянная. Старшие девушки, узнав от тетки о предстоящем браке, — ахнули… Тишину нарушал только шум швейной машины — Анна Михайловна успела сбегать к жене делопроизводителя лесничества, бывшей московской портнихе, и та спешно переделывала два вынутых из сундука платья Анны Михайловны для невесты.
На другой день был сговор. Лесничий, дав, скрепя сердце, согласие, поставил условием, чтобы брак был церковный. Тухачевский согласился. Но венчание должно было быть тайным (коммунисту Тухачевскому не пристало прилюдно участвовать в том, что партия называла «религиозным предрассудком». — Б. С.). Оно должно было состояться через месяц — Тухачевский заявил, что и это очень долгий срок. Его всегда могут назначить на другой пост.
Первое время Лика держалась с ним отчужденно и больше льнула к дяде. Но став в доме на правах жениха своим человеком, Михаил Николаевич сбросил с себя панцирь спокойной, даже чуть холодной вежливости, которой он устанавливал дистанцию между собой и окружающими, держал себя просто и с большим тактом. Не навязываясь невесте, он сумел завоевать ее доверие. Единственная интимность, которую он позволял себе с ней — это обертывать ее длинные, тугие косы вокруг своей шеи, серьезно уверяя всех, что он пойман и привязан „этим арканом“.
Венчание произошло вечером, в деревенской церкви. Когда сани с невестой подъехали к церкви, — лошади вдруг захрапели и поднялись на дыбы, едва не вывернув всех. Вошли в церковь, — и женщины вскрикнули, а Лика тяжело опустилась на руки успевшего подхватить ее лесничего: в церкви стоял гроб с покойником.
Пока на паперти невесте терли виски, покойника перетащили в дальний угол притвора и чем-то закрыли. Тухачевский со своим свидетелем комкором Уборевичем опоздали и приехали, когда суета окончилась».
И здесь Норд делает интересное наблюдение над поведением жениха во время обряда: «Когда мне приходится слышать разговоры о чуть ли не кощунствах Тухачевского, то я невольно вспоминаю его, когда он стоял под венцом… Не могло быть сомнения, что он глубоко чувствовал весь обряд. Одна из родственниц невесты, с большим трудом добравшаяся из Петербурга до лесничества с единственной целью помешать свадьбе, смягчилась в церкви до того, что поздравляя его после венца, сказала: „Надо было вам первому стать на платок…“»
С этого колоритного эпизода начинается мемуарная книга Лидии Норд о Тухачевском, впервые полностью опубликованная в 1957 году в парижском журнале «Возрождение». Отдельного издания «Маршалу Тухачевскому» пришлось дожидаться 21 год. А вот та часть книги, где рассказывалось о мнимом «военно-фашистском заговоре», увидела свет еще в апреле 1950 года в парижской газете «Русская мысль». И с тех пор до самого последнего времени не прекращались гадания, кто же скрывается под псевдонимом Лидии Норд. Сама мемуаристка сообщает о себе только то, что она — одна из пяти племянниц лесника, с которыми познакомился Тухачевский, и приходится второй жене Михаила Николаевича сестрой, но не родной, а двоюродной или даже троюродной. Позднее Лидия Норд вышла замуж за приятеля Тухачевского, советского военачальника, казненного вместе с маршалом. Дружбу с Тухачевским она сохранила до его последних дней.
То, что «Норд» — это псевдоним, сомнений не вызывает. Насчет имени Лидии тоже нет уверенности, что оно — подлинное, а не выдуманное. Интересно, что избранницу Тухачевского Норд называет Ликой — сокращенным именем от Лидии (вспомним чеховскую Лику — Лидию Мизинову). Если это — подлинное имя ее кузины, то выходит, что они с Норд — тёзки. Однако на самом деле вторую жену полководца звали Ниной Гриневич. Возможно, мемуаристка наградила несчастную кузину своим собственным именем — быть может, сама питала неразделенную любовь к красавцу военному? В 1921 году, когда Нина вышла за Тухачевского, ей было не 16 лет, а больше двадцати. К тому же она уже была замужем за армейским комиссаром Лазарем Аронштамом. Есть серьезные подозрения, что ее роман с Тухачевским стал причиной самоубийства его первой жены Марии Игнатьевой. Обо всем этом Лидия не пишет, заменяя не слишком приглядную историю супружеской измены романтической легендой. Это заставляет с осторожностью относиться и к другим местам ее довольно путаных воспоминаний. Однако психологический портрет Тухачевского нарисован ею точно; их общение явно было достаточно близким и долговременным. Одно это уже делает мемуары женщины-псевдонима ценным историческим источником.
Лидия Норд написала не только книгу о Тухачевском, но и роман «Офелия» о жизни советской интеллигенции в 20-е и 30-е годы. Этот роман публиковался в «Возрождении» за два года до «Маршала Тухачевского». В «Офелии» среди персонажей есть некая Лена, жена военного. В эпилоге, написанном в 1958 году, уже после «Тухачевского», рассказывается о ее судьбе «20 лет спустя»: «Мужа Лены, красного генерала, расстреляли в 1937 году и месяцем позже арестовали и ее, хотя они давно разошлись… С тех пор Леночка пропала без вести…» Возможно, прототипом Лены послужила та, кто в книге о Тухачевском названа Ликой (как мы увидим, их брак с Михаилом Николаевичем продлился недолго).
Французский журналист русского происхождения Виктор Александров, выпустивший в 1962 году книгу о деле Тухачевского, утверждал, что настоящая фамилия Лидии Норд — Загорская. Но и это свидетельство не проясняло вопрос. Было непонятно, идет ли речь о девичьей фамилии свояченицы Тухачевского, и если это так, то носила ли Лика фамилию Загорская? Или Александров назвал фамилию ее мужа? И сколько мужей было в действительности у Лидии Норд? Ведь среди осужденных вместе с Тухачевским не было человека с фамилией Загорский. А, быть может, Загорская — это еще один псевдоним, под которым Лидия Норд была известна в Париже?
Попытаемся подойти к решению задачи с другой стороны. Вот как Лидия Норд отвечала на упрек в том, что она «упорно не называет фамилию своего мужа»: «Да, не называю. Ибо я еще не сошла с ума и не настолько обессовестилась, чтобы рисковать участью своих родственников, которые, возможно, частично уцелели в СССР. Мне могут возразить, что Советы-де всё равно уже знают, кто я. Возможно. Но дело не в том — знают ли они или не знают, но пока я сама не назвала себя, мои близкие имеют юридическое право отрицать свое родство с Лидией Норд. А для эмиграции совершенно не важно, кто был мой муж — важно — кто я и кем навсегда останусь, независимо от всех советских реабилитаций. Я никогда не могу простить коммунистической власти гибели моего мужа, гибели наших родственников и друзей, а также зверского уничтожения в советских тюрьмах и концлагерях лучшей части российского народа. Советское правительство, какое бы оно ни было, не купит меня никакими пожизненными пенсиями и другими земными благами».
Сегодня давно уже нет в живых и той, что писала в Париже под псевдонимом Лидия Норд, и искренне ненавидимого ею Советского Союза. Раскрыв псевдоним автора «Маршала Тухачевского», мы никому теперь не нанесем ни малейшего вреда. Для решения этой непростой задачи нам с вами, дорогие читатели, придется обратиться к списку тех, кого судили вместе с Тухачевским. Лидия Норд однажды перечисляет их, но с одним примечательным исключением: «Тухачевский был смещен в мае 1937 года, а в июне того же года Особое заседание военного трибунала под председательством Ульриха творило суд „скорый и справедливый“ над Тухачевским, Уборевичем, Примаковым, Корком, Якиром, Путной и Эйдеманом…» Здесь блистательно отсутствует один человек, игравший далеко не последнюю роль в руководстве наркомата обороны и являвшийся одним из самых ближайших друзей Тухачевского. Речь идет о комкоре Борисе Мироновиче Фельдмане, начальнике управления по начальствующему составу РККА (по сегодняшней терминологии — Главного управления кадров). Кстати, дальше в своих мемуарах Лидия Норд всё-таки называет это имя среди подсудимых на процессе Тухачевского, но тогда, когда цитирует рассказ анонимного очевидца, присутствовавшего на суде. Таким образом, может показаться, что она выполнила свое обещание ни разу прямо не назвать подлинной фамилии своего мужа и что именно Фельдман и был этим мужем. Столь нехитрым способом — пропуском одной фамилии в списке подсудимых, — Лидия Норд могла дать понять вдумчивому читателю, кем именно был ее супруг.
Чтобы еще больше замаскировать подлинные факты своей биографии от бдительных читателей из госбезопасности, она сознательно путала даты и хронологию событий, иногда давая взаимоисключающие утверждения. Например, в одном месте годом вступления Тухачевского в партию назван 1921-й, в другом — 1919-й (оба раза — неверно, как мы уже убедились). Сдвинуты и перепутаны сроки командования Тухачевским Ленинградским военным округом и его назначения заместителем наркома обороны. В то же время делаются намеки, будто муж Норд — кадровый офицер царской армии, а в 20-е годы — преподаватель одной из ленинградских военных академий. Однако приводится и немало деталей, этому образу не соответствующих. Выясняется, в частности, что муж Норд запросто общается с Фрунзе и другими руководителями военного ведомства, часто ездит в инспекционные поездки, что как-то не свойственно рядовому преподавателю, и ко всему прочему в 30-е годы непонятно почему и как перебирается в Москву.
Здесь стоит сказать несколько слов о Фельдмане. Борис Миронович долгие годы был начальником штаба Ленинградского военного округа, а в 1934 году, когда его друг Тухачевский стал заместителем наркома обороны, перевелся в Москву, где возглавил управление по начальствующему составу. Он, кстати сказать, никогда не был офицером царской армии. Призвали Фельдмана на военную службу перед Первой мировой войной, и к 1917 году он был всего лишь унтер-офицером. Вместе с Тухачевским Борис Миронович служил на Западном фронте, потом — при подавлении Тамбовского мятежа и в бытность будущего маршала командующим Ленинградским военным округом. Как вспоминает один из офицеров штаба округа, генерал-майор Д. Н. Никишев, именно Фельдман представлял Тухачевского сотрудникам штаба при его вступлении в должность. Их дружба продолжилась и в Москве, сыграв, как мы убедимся в следующей главе, роковую роль в фабрикации «дела Тухачевского».
Лидия Норд часто сознательно искажает даты и должности руководящих военных работников, в чем ее неоднократно уличали критики. Однако в раде случаев сведения ее абсолютно точны, причем о людях достаточно малоизвестных, что называется, не первого ряда, о которых могли знать только те, кто действительно служил вместе с Тухачевским. Например, как мы помним, описывая визит Михаила Николаевича в лесничество, свояченица в качестве его спутника называет некоего Садлуцкого — начальника артиллерии Западного фронта. Эту должность в самом деле занимал человек с такой фамилией, ни в какие энциклопедии попасть не удостоившийся. О нем упоминает в своих мемуарах такой надежный свидетель, как главный маршал артиллерии Н. Н. Воронов. В 1921 году Николай Николаевич вернулся из польского плена и стал командовать батареей одной из дивизий Западного фронта, оказавшись в подчинении у «инспектора артиллерии фронта В. К. Садлуцкого». Норд точна в перечислении командующих военными округами в середине 30-х годов, что неудивительно, если ее муж ведал высшими командными кадрами Красной армии. Упоминает она и подтверждаемый другими источниками конфликт Тухачевского с политуправлением Западного округа, связанный с обвинениями в «моральном разложении».
Создается впечатление, что источником всех этих сведений мог быть именно Борис Фельдман. Похоже, к такому же выводу пришла советская госбезопасность. Хотя в январе — феврале 1957 года Тухачевский и его товарищи были реабилитированы как в судебном, так и в партийном порядке, но Борис Миронович оказался единственным из них, кто так и не попал ни в одну советскую энциклопедию, изданную с тех пор. Нет его в «Советской военной энциклопедии», ни в «Большой советской энциклопедии», ни в двух изданиях энциклопедии «Гражданская война и военная интервенция в СССР» (последнее издание вышло в 1987 году, уже в начале перестройки), хотя не только Тухачевский, но Корк, Путна, Эйдеман и прочие удостоены там отдельных статей. Сейчас как раз выходит российская «Военная энциклопедия», но до буквы «Ф» она еще не дошла. Интересно, простят ли Фельдмана теперь, удостоят ли хотя бы краткого биографического очерка?
Но вот, наконец, в 2006 году исследователь из Риги Борис Равдин и живущий в Бремене Габриэль Суперфин как будто прояснили подлинную биографию той, что скрывалась под псевдонимом Лидии Норд. Эти авторы совершили настоящий научный подвиг, почти полностью реконструировав биографию женщины-псевдонима, о которой, кроме ее книг и статей, не было известно ничего. Вот что они пишут в эмигрантском журнале «Наша страна» (№ 2792, Буэнос-Айрес, 2006, 18 марта): «Ее настоящее имя — Ольга Алексеевна Оленич-Гнененко, родилась в 1907 (или около 1907 г.), скорее всего, в Полтавской губернии, в имении Кегичевка, принадлежавшем семье ее отца, Алексея Павловича Оленича-Гнененко, присяжного поверенного, выпускника Харьковского университета. Среди родственников Лидии Норд, связанных с литературой и журналистикой: Петр Павлович Оленич-Гнененко, Павел Павлович Оленич-Гнененко и наиболее известный в этом роду в качестве литератора — Александр Павлович Оленич-Гнененко (1893–1963), прозаик, признанный переводчик стихотворений Эдгара По и „Алисы в стране чудес“ Льюиса Кэрролла.
Не исключено некоторое участие Л. Н. в литературно-журналистической (так у авторов — Б. С.) жизни Ленинграда в 1930-х годах, ее реальное знакомство с писателями — обитателями Царского Села.
Весьма сомнительна деятельность Л. Н. в качестве военного корреспондента на советско-финской войне и войне с Германией (слухи об этом, равно как и о том, что она была награждена боевым орденом, Лидия Норд усиленно распространяла в эмиграции. — Б. С.).
Вполне вероятно ее участие в работе газеты РОА «Доброволец» в Италии. Скорее всего, именно ей принадлежит криптоним О.-Г. в газете РОА „Воля Народа“ (Берлин, ноябрь 1944 г.). В послевоенные годы очевидны письменные отношения Лидии Норд с Борисом Ширяевым, Владимиром Рудинским, возможно, с Иваном Солоневичем. Некоторые свои статьи в печати русской эмиграции Лидия Норд подписывала криптонимом „Л. Н.“, вероятно, ей же принадлежит псевдоним „Иван Бурцев“ в газете „Суворовец“ (Буэнос-Айрес), органе „Военно-Национального Движения“ генерала Б. А. Хольмстон-Смысловского.
Вернемся к документальной основе биографии Л. Норд. Не позднее 1948 г. она оказывается в Великобритании, куда, скорее всего, въехала под одним из своих имен: Ольга Алексеевна Мошина (Мощина? Можина?) с указанием в качестве своей девичьей фамилии: Оленич-Гриневич (ср. девичью фамилию третьей жены М. Тухачевского Нины Евгеньевны Тухачевской-Аронштам-Гриневич — Б. С.). В 1948 г., в Лидсе, Л. Норд вышла замуж за Владимира Ивановича Бакалова, эмигранта, участника Гражданской войны, и приняла его фамилию; позднее, в Лондоне, стала женой Бориса Владимировича (?) Загорского (подлинная фамилия?). На конец 1950 г. Л. Норд (под именем Ольга Норд) — секретарь „Объединения русских писателей и журналистов в Великобритании“; в 1953–1955(?) гг. — редактор „Бюллетеня“ Русского общества помощи беженцам в Великобритании. Псевдоним Лидия Норд, под которым она начала печататься не позднее 1948 г., со временем стал ее официальным именем, под которым она и значится (с уточнением Загорская) в свидетельстве о смерти, зарегистрированной в Лондоне 4 июля 1967 г.
Муж Ольги Алексеевны Оленич-Гнененко в 1930 гг. — Николай Николаевич Курков, 1897 г. р., уроженец г. Плоцка (Польша); в 1915 г. окончил ускоренный курс Одесского артиллерийского училища; в годы Гражданской войны проходил службу в отдельной батарее „М“. В дальнейшем на командных должностях в артиллерийских частях РККА, был начальником штаба и заместителем командира артполка по строевой части; в 1930 г. окончил заочное отделение (фактически — курсы) Вечерней Академии РККА при Центральном Доме Красной Армии имени М. В. Фрунзе (по материалам следственного дела Н. Н. Куркова, он в 1937 г. еще раз окончил ту же военную академию — прошел более полный курс? учился по другой специальности?), с 1931 г. — старший преподаватель тактики Артиллерийских Краснознаменных курсов усовершенствования командного состава РККА (АКУКС), расквартированных в Детском Селе; осенью 1938 г. был уволен со службы, а 5 ноября 1938 г. арестован и постановлением Особого совещания при НКВД СССР от 2 июля 1939 г. осужден на 8 лет исправительно-трудовых лагерей. Звание на момент ареста — майор, местожительство — Детское Село. Скончался Н. Н. Курков в Магаданских лагерях 9 декабря 1943 года. Реабилитирован в 1967 году».
Лидия также утверждала, что она была арестована вскоре после ареста мужа и сослана в Сибирь или на Дальний Восток, но год спустя смогла вернуться в Ленинград под чужой фамилией. Не исключено, что это была фамилия ее нового мужа — Мошин или Мощин, под которой она и въехала в Англию. В ноябре 1941 года она попала в немецкий плен, а затем присоединилась к власовцам. Незадолго до ареста мужа она будто бы опубликовала книгу «Встречи» (не очень понятно, под какой фамилией), которая из-за последующих событий была изъята из продажи. В Англии она отнюдь не преуспевала и одно время вынуждена была работать ночной сиделкой в госпитале.
Лидия Норд, возможно, действительно состояла в родстве со второй женой Тухачевского, Ниной Гриневич. Не исключено, что у одной из ветвей рода фамилия Гнененко трансформировалась в Гриневич (или наоборот). В своей книге о Тухачевском Лидия Норд смело соединила как лично ей известные факты, так и слухи, часто недостоверные, а что-то просто примыслила, согласно логике развития характеров — литературный талант и опыт литературной работы у нее был. Вероятно, Лика в ее книге — это и есть Нина Гриневич. Тогда становится понятно, почему Тухачевский, уйдя через несколько лет к Юлии Кузьминой, так и не расторг брак с Ниной — разлюбившие друг друга супруги не хотели переступать через венчание. А третья жена, к которой Тухачевский ушел от «Лики» — это и есть Юлия Кузьмина, невенчанная и незарегистрированная в загсе последняя супруга «красного маршала».
В своих мемуарах Лидия Норд приводит пространные беседы с Тухачевским, Фрунзе, другими военачальниками. Приводит по памяти, поскольку никаких записей, даже если вела, в условиях тюрьмы сохранить не могла. Хотя память у нее профессиональная (еще в СССР она, по ее утверждению, занималась журналистикой), трудно поверить, что она воспроизвела речи своего главного героя и других персонажей дословно. Кроме того, Лидия Норд могла что-то и присочинить, как для маскировки, так и под влиянием всепоглощающей страсти к художественному творчеству (именно творчеству посвящен ее роман «Офелия», имеющий подзаголовок «Записки художника»). Поэтому, думается, к книге Лидии Норд о Тухачевском и особенно к речам маршала, его друзей и врагов, надо подходить так же, как к речам героев «Истории» великого древнегреческого историка Фукидида — одного из основоположников исторической науки и критики источников. Он признавался: «Что до речей… то в точности запомнить и воспроизвести их смысл было невозможно — ни тех, которые мне пришлось самому слышать, ни тех, о которых мне передавали другие. Но то, что, по-моему, каждый оратор мог бы сказать самого подходящего по данному вопросу (причем я насколько возможно ближе придерживаюсь общего смысла действительно произнесенных речей), это я и заставил их говорить в моей истории».
Вот так же и мы будем надеяться, что если не букву, то дух высказываний Тухачевского и других действующих лиц своего мемуарного повествования Лидия Норд передает достаточно точно, и позволим себе обильно цитировать их (разумеется, со ссылкой на источник). Ведь никто из тех, кто пережил «красного маршала», не оставил столь откровенных воспоминаний о нем, не подлаженных под требования цензуры, и никто из них не был столь близок к нему в 20-е и 30-е годы, как она. И, кроме того, только в мемуарах Лидии Норд Тухачевский предстает не ангелом (хотя свояченица маршалу симпатизирует) и не дьяволом, а по-настоящему живым человеком.
Теперь стоит привести рассказ свояченицы, чем закончился брак Михаила Николаевича с Ликой:
«Прошло около года, и в жизни молодых вдруг образовалась глубокая трещина. Особенно явно это стало после их поездки в Москву. Что произошло, не знал никто. Лика на все попытки родственников выведать, что происходит, упорно отмалчивалась, но с ее лица сбежал румянец, и всегда грустная, она казалась лет на пять старше (на самом деле Тухачевский был на семь лет старше своей второй жены. — Б. С.). Молчал и Тухачевский — он никогда не жаловался на жену и оставался… неизменно внимательным к ней.
Через некоторое время Лика приехала со своими вещами к дяде — заявила, что она вернулась совсем. Вечером приехал в лесничество Тухачевский. Лика не вышла к нему. Тухачевский долго говорил с Евгением Ивановичем в его кабинете. После его отъезда лесничий прошел к племяннице и долго сидел у нее, но Лика так и не вернулась к мужу. Вместе с тем обе стороны переживали разрыв тяжело. Каждый по-своему… У Тухачевского, помимо других чувств, было больно задето самолюбие».
Лидия Норд передает различные слухи, которые сопровождали разрыв Михаила Николаевича и Лики. Самый пикантный из них, но, как кажется, наиболее далекий от действительности, заключался в том, будто легендарный командарм был поклонником не менее легендарного маркиза де Сада: «Рассказывали о садизме Тухачевского, который якобы бил жену (первую, чем якобы и довел ее до самоубийства. — Б. С.) тонким хлыстом до крови. В связи с этими слухами, военный комиссар Майер решил переговорить с Тухачевским и выяснить истину „по партийной линии“, но через несколько минут он вышел из кабинета командарма, пятясь назад и, наткнувшись спиной на Садлуцкого, смущенно пробормотал, что „все обстоит благополучно“…»
Но в отношениях Тухачевского с Ликой благополучия не было. Лидия Норд намекает, что причиной разрыва стал роман Михаила Николаевича с другой женщиной: «Однажды он появился в театре с поразительно красивой высокой блондинкой — Татьяной Сергеевной Чернолусской. На следующий день об этом судачили все гарнизонные дамы. Сообщались подробности, что Чернолусская является сводной сестрой Луначарского (это было верно), что она приехала из Новозыбкова погостить к крестной матери, потому что давно была влюблена в Тухачевского, еще с тех пор, когда Тухачевский слегка ухаживал за ее сестрой, менее красивой, но очень изящной маленькой брюнеткой Наташей. Михаил Николаевич стал появляться с Татьяной довольно часто. Он даже афишировал свои встречи с ней. Может быть, это была и месть жене.
Лика, уезжавшая в Петроград к родным, вернулась в это время в лесничество. Еще до ее приезда в Петроград, туда пришло письмо от тетки, которая писала: „Повлияйте на Лику, она делает из пустяков трагедию и хочет разойтись с мужем, который очень достойный человек и любит ее. Лика еще очень молода и сама не понимает, что она делает. К сожалению, меня она не слушает, а Женя потакает ей во всём. К тому же (она, может быть, скроет это от вас) у нее будет ребенок. Куда она денется с ним?“»
Родные стали убеждать Лику помириться с мужем. Особенно усердствовала родственница, которая прежде противилась этому браку, но после знакомства с Тухачевским на свадьбе была очарована им. Она говорила Лике: «Ты не можешь взять с ним церковного развода. Ваш брак был тайным, а развод сопряжен с оглаской, которая может погубить не только его карьеру, но и жизнь. Гражданский развод тебе ничего не дает — перед Богом ты останешься его женой. Потом, ты не имеешь морального права лишать твоего будущего ребенка отца, — это страшный грех… Одна ты всю жизнь не проживешь, а твой второй муж может не полюбить твоего ребенка. Что ты будешь делать тогда? Менять мужей как перчатки? Да скажи же ты, ради Бога, что произошло между вами?»
Однако Лика на все расспросы упорно молчала. До лесничества стали доходить слухи о романе Тухачевского, но Евгений Иванович всячески оберегал от них племянницу. У Лики родилась дочка. О ее рождении Тухачевскому сообщила жена одного из командиров во время торжественного вечера, посвященного годовщине Октябрьской революции. Лидия Норд так излагает этот разговор: «“Я очень рада, что роды прошли благополучно. Ваша дочка — поразительно крупный ребенок — весит девять с лишним фунтов… Анна Михайловна звонила мне по телефону перед самым собранием. Она говорила, что девочка — ваш вылитый портрет, но страшная крикунья…“
Тухачевский расстегнул крючок воротника гимнастерки, потом снова застегнул ее: „Благодарю вас. Извините, я должен позвонить, узнать о здоровье жены“. Он вышел из зала своей ровной, неторопливой походкой.
Как только окончилась торжественная часть, Тухачевский ускакал куда-то верхом. Ординарец рассказывал, что командарм вернулся только под утро».
В результате Чернолусская получила отставку. Тухачевский вернулся к жене. Но по-настоящему они так и не помирились. Лидия Норд рассказывала, что, впервые после долгого перерыва увидев Тухачевского у своей постели, «Лика страшно побледнела и прикрыла глаза. Он нагнулся и слегка коснулся губами ее лба. Потом подошел к колыбельке и долго с любопытством разглядывал дочь». Лика и Тухачевский почти не разговаривали, хотя Михаил Николаевич теперь регулярно навещал дочь, которую назвали Ириной (опять же нет уверенности, что мемуаристка указывает правильное имя, равно как и в случае с Чернолусской). Будто бы на этом имени настоял Тухачевский, заменив другое, данное женой, и сам зарегистрировал дочь. Дома девочку окрестили. Крестным отцом был Евгений Иванович, крестной матерью — двоюродная сестра Лики (уж не Лидия ли Норд?).
Через три месяца отец, взяв девочку на руки, уверенно заключил, что пошла она в Тухачевских. И добавил, обращаясь к Анне Михайловне, но так, чтобы слышала Лика: «Подрастет немного — тогда займусь ею как следует. Надо ребенка воспитывать рано и твердо…» Но жена не принимала попыток мужа заявить свои права на дочь. Лидия Норд отмечает, что делал он это порой очень своеобразно. Например, брал не понравившуюся игрушку или другую вещь и, ни слова не говоря, бросал в печку. Зато в следующий приезд привозил ей замену. По наблюдениям свояченицы, «Тухачевский не требовал возвращения жены, но сумел поставить себя в лесничестве так, что все чувствовали — он муж Лики. После рождения ребенка он аккуратно из своего жалованья вручал Анне Михайловне порядочную сумму денег на расходы, а когда та вздумала сделать в его присутствии какое-то замечание Лике, то Михаил Николаевич вежливо, но решительно остановил ее, указав, что Лика уже не ребенок и его жена. Лесничий, обожавший свою „первую внучку“, был подкуплен отношением Тухачевского к ребенку и защищал перед племянницей „право отца“».
Однако заняться воспитанием Ирины Тухачевскому, к несчастью, было не суждено. Всё испортил неожиданный визит в лесничество Чернолусской. Она представилась сестрой Тухачевского и вызвала Лику на приватный разговор. Уже во время этого разговора Анна Михайловна поняла, кем именно является неожиданная гостья, хотела помешать беседе, но дверь в комнату была заперта на ключ. Через час Татьяна вышла и молча покинула дом. После ее ухода Лика сказала Анне Михайловне: «Да что ты, тетя… Неужели вы думали, что я не знала о ней еще тогда… Только предупреди дядю — я ей дала слово, что Михаил Николаевич не узнает о том, что она была здесь… И потом, не надо нового скандала…» Вечером приехал Тухачевский. Он пытался выглядеть веселым, только прятал под скатертью руку со свежими продольными царапинами — вероятно, след бурного объяснения с Чернолусской. Михаил Николаевич заночевал в лесничестве. Перед сном Анна Михайловна спросила мужа: «Ты думаешь, что она его любит и простила ему еще тогда, когда узнала?» — «Она не простила… Может быть, она его любит, но между ними стало еще что-то другое… Она все равно уйдет от него…»
Так и случилось. Через месяц Лика с дочерью уехала к бабушке в Харьков. С тех пор Тухачевский видел Ирину не чаще, чем раз в полгода, но никогда не встречался при этом с ее матерью: Лика не выходила к нему. Вскоре дочь умерла от дифтерита. Разошедшиеся супруги встретились на ее похоронах. Телеграмма о болезни Ирины не застала Тухачевского на месте, и он увидел дочь уже в гробу. Дома Михаил Николаевич увидел вязанные башмачки Ирины и взял их себе. С тех пор, по уверению Лидии Норд, он всегда носил их с собой на память о дочери и Лике. Много лет спустя, в 1931 году, незадолго до отъезда из Ленинграда в связи с назначением в Москву, Тухачевский, доставая из кармана рецепт, выронил на пол конверт с Ириниными башмачками. По тому, как смутился при этом Михаил Николаевич, по тому, как сразу бросился к выходу и ни с того ни с сего ударил ногой попавшийся на пути маленький круглый столик, да так сильно, что столик отлетел к печке и раскололся, Лидия Норд поняла, что Лику он все еще любит. Да и предшествовавшая скандалу реплика свояченицы о том, что Лика вполне счастлива со вторым мужем, вызвала слишком раздраженную реакцию, показавшую, что ко второй жене Тухачевский все еще неравнодушен: «Счастлива? — рванул он пояс. — Но только он ей не муж… Да… Да!.. Не муж! Пусть она не забывает, что мы были обвенчаны… Она может иметь двадцать гражданских разводов, но в глазах церкви и перед лицом Бога останется на всю жизнь моей женой. Спроси священника, „верующая“ женщина». Лидия Норд не могла скрыть своего удивления: «В глазах церкви — может быть… А Бог правду видит. И мне кажется очень странным, когда коммунист начинает вдруг апеллировать к церкви и к Богу».
Действительно, для правоверного атеиста Тухачевского каким-то неестественным кажется обращение к Богу в минуту душевного смятения. Но, возможно, в глубине сознания у Михаила Николаевича оставалось чувство богооставленности, некие остатки религиозного чувства, которого не вытеснила полностью коммунистическая идея? Может быть, отсюда, из стремления заглушить внутренний зов к Богу, идет его издевательство над обрядами и догматами, как христианскими, так и мусульманскими, о котором рассказывают мемуаристы? Как вспоминает генерал-майор Н. И. Корицкий, однажды в 18-м во время боев в Поволжье кто-то из сослуживцев привез Тухачевскому «широченный татарский халат. Михаил Николаевич облачился в него, соорудил из полотенца подобие чалмы и, усевшись по-турецки, стал на татарском языке призывать правоверных к молитве — ни дать ни взять муэдзин на минарете». А позднее в Смоленске старожилам запомнилось, как Михаил Николаевич гулял по городу со своей собакой по кличке Христосик.
Кстати, с помощью эпизода с башмачками и разбитым столиком Лидия Норд хотя и очень своеобразно, но вводит в свои воспоминания близкую к истинной скрытую датировку событий, замаскированную лежащей на поверхности вымышленной хронологией. Она утверждает, что отъезд Тухачевского из Ленинграда и его назначение в Москву, равно как и сцена с башмачками, произошли в 1925 году, еще до последовавшей в этом же году смерти Фрунзе. Однако в начале повествования свояченица маршала проговаривается, что этот эпизод относится ко времени через двенадцать лет после кончины дочери Тухачевского. По всем данным знакомство и свадьба Михаила Николаевича и Лики состоялись зимой 1920/21 года, так что умереть Ирина могла никак не ранее 1922 года, уже во время вторичного командования ее отца Западным фронтом. Между тем Тухачевский возглавлял Ленинградский военный округ в 1928–1931 годах. Следовательно, история, рассказанная Лидией Норд, случилась в 31-м году.
Думаю, что не только роман Тухачевского с Чернолусской или какой-то другой женщиной привел к тому, что Лика порвала с мужем. Ведь год их брака для Тухачевского был годом Кронштадта и Тамбова, годом расправы с теми, кого еще несколько месяцев назад красные называли «своими» и чьим именем собирались вершить мировую революцию. Я уже привел в главе о Кронштадтском восстании рассказ Михаила Николаевича свояченице о своих чувствах по поводу его подавления. Наверняка убежденность в своей правоте стоила Тухачевскому немалых душевных усилий. И Лика могла ужаснуться нравственной перемене, происшедшей в муже (или только сейчас ею замеченной), его готовности без сожаления расстреливать соотечественников, часто безоружных, доведенных до крайности тяготами войны и продразверстки. А Тухачевский, похоже, любил ее до конца жизни, хотя и женился потом в третий раз, да и любовниц имел достаточно.
В более чем легкомысленном отношении к узам брака Михаил Николаевич принципиально не слишком отличался от других командиров Красной армии и в 20-е, и в 30-е годы. Церковный брак был почти что запрещен, а для коммунистов попросту опасен, поскольку грозил исключением из партии и полным крахом карьеры. И если уж на то пошло, венчание, как мы только что убедились, не спасло второй брак Тухачевского. Да и гражданский брак отнюдь не признавался обязательным. Люди сходились, жили несколько лет, расходились. От подобных непрочных союзов оставались дети, обреченные на безотцовщину при живых отцах. В армии, одной из наиболее закрытых, замкнутых в себе ячеек общества, флирт старших командиров с женами подчиненных расцветал пышным цветом. В архивах сохранилось донесение о любопытном инциденте, происшедшем в середине 30-х в Минске, в штабе Белорусского военного округа на банкете после обильных возлияний. Одному из командиров показалось, надо полагать, не без оснований, что командующий округом командарм И. П. Уборевич (отметим в скобках — близкий друг Тухачевского) слишком откровенно ухаживает за его женой, и он залепил Иерониму Петровичу тортом в физиономию. Примерно к тому же времени относится жалоба одного майора из Ленинграда, что заместитель наркома маршал Тухачевский несколько часов без ведома мужа катал его жену на своем автомобиле. Как знать, может быть, Михаил Николаевич позволил себе и нечто большее, о чем супруга предпочла не рассказывать ревнивому майору. Тухачевский если и выделялся из командирской среды в этом отношении, то только тем, что был кавалером вежливым, галантным (это отмечают все его знавшие), никогда не употреблял грубых слов, не злоупотреблял спиртным. По утверждению Лидии Норд, ее свояк традиционной для красных командиров водке предпочитал коньяк, да и тот стал обильно употреблять лишь в последние месяцы жизни, чувствуя сгущающиеся над собой тучи.
Вскоре после второй женитьбы Тухачевского у него произошел конфликт с Реввоенсоветом Западного фронта. О нем поведал, хотя и весьма туманно, сослуживец Михаила Николаевича И. А. Телятников, работавший в ту пору в политотделе фронта и являвшийся членом партбюро: «Хорошо помню, какая нездоровая обстановка создалась вокруг Тухачевского в начале 1924 года, незадолго до назначения его помощником начальника Штаба РККА. Поползли грязные сплетни. Исходили они, как мне казалось, от начальника Политуправления В. Н. Касаткина, человека властолюбивого и, безусловно, склонного к интригам. Неблаговидную роль играл при этом и секретарь партийной организации Васильев. Его стараниями в склочное дело было вовлечено почти все партийное бюро. В результате Тухачевский выехал к новому месту службы с очень нелестной характеристикой. На заседании партбюро, когда обсуждалась эта характеристика, Михаил Николаевич держался с завидной выдержкой и достоинством. Но у меня создалось впечатление, что защищать себя он не умеет». Здесь мемуарист явно соединил два конфликта, происшедшие у Тухачевского с Реввоенсоветом Западного фронта. Первый из них произошел в 1921 году, вскоре после второй женитьбы Михаила Николаевича и перед его назначением 25 июля начальником и комиссаром Военной академии РККА в Москве. Само это назначение явно стало следствием сложившихся напряженных отношений с партийным руководством фронта.
Более подробно об обстоятельствах этого конфликта рассказала Лидия Норд. Оказывается, в Красной армии в ту пору еще сохранялся такой «старорежимный пережиток», как дуэли. Одна из них и послужила поводом к началу конфликта. По пьяному делу стрелялись из-за женщины командир и комиссар полка, причем инициатором дуэли выступил комиссар, пообещавший командиру убить его «как собаку», если тот откажется от поединка. В результате комиссар был убит, а командир — ранен в руку. Оба дуэлянта были партийными и, по выражению мемуаристки, «потомственными пролетариями», так что версия об убийстве комиссара «по контрреволюционным мотивам» сразу же лопнула как мыльный пузырь. Отпадала версия и о конфликте по службе, поскольку служили командир и комиссар в разных полках. Поэтому, по свидетельству свояченицы Тухачевского, «Реввоенсовет Западной армии (тогда политуправлений еще не было) (здесь Лидия Норд абсолютно права и не прав Телятников: Реввоенсовет Западного фронта был заменен Политуправлением только в апреле 1924 года, уже после отъезда Тухачевского из Смоленска; отмечу также, что В. Н. Касаткин временно исполнял должность члена Реввоенсовета до декабря 1923 года, и вполне возможно, что описываемый конфликт произошел не в начале 24-го, а еще в конце 23-го года. — Б. С.), разобрав дело, решил его замять».
В приказе объявили, что комиссар «неосторожно разряжал револьвер» и при этом не только смертельно ранил себя, но еще и ухитрился зацепить получившего строгий выговор командира. Почти как у Михаила Булгакова в «Днях Турбиных», где немецкий майор сообщает о мнимом ранении генерала Шратта (под видом которого производят «моментальную эвакуацию» незадачливого «гетмана всея Украины» П. П. Скоропадского, забинтовав ему лицо): «Генерал фон Шратт зацепил брюками револьвер, ошибочно попал к себе на голова». Так и в случае дуэли командира с комиссаром фарсовость официальной версии была слишком очевидна.
«Спустить на тормозах» дело о дуэли не удалось. Лидия Норд так излагает дальнейшее развитие событий: «Донес ли кто о дуэлях в Москву или Реввоенсовет… сам послал туда рапорт — не знаю, но вскоре оттуда прибыли спецуполномоченные для нового разбора дела. Одновременно из Москвы был получен приказ, где Тухачевскому „ставилось на вид“, что в Западной армии „процветает самый отвратительный пережиток офицерщины — дуэли“.
Однажды вечером к командарму явился сильно перепуганный начальник артиллерии армии… Садлуцкий в сопровождении начальника Особого отдела… и армейского комиссара Смирнова.
— Представьте, еще комиссия не закончила работу, а у меня уже заваривается новая дуэль, — сказал, здороваясь, Садлуцкий, — поэтому мы и явились к вам…»
Суть дела свелась к ссоре между помощником командира одного артиллерийского полка и начальником боеснабжения того же полка. Первый съездил второго по физиономии, после того как тот назвал его «золотопогонной контрой». О намечавшейся дуэли успела донести жена начальника боеснабжения, опасаясь за жизнь мужа.
Рассказ Лидии Норд о том, как Тухачевский разрешил ситуацию, кажется достоверным из-за обилия весьма правдоподобных деталей и характеризует Михаила Николаевича с самой лучшей стороны. Его стоит привести почти целиком: «Тухачевский сдвинул брови. Подумал. Потом, оглядев всех, спросил:
— Что же вы решили?
— Мы считаем, — ответил… начальник Особого отдела, — что помощник комполка должен отвечать за рукоприкладство — это не царская армия… — ядовито подчеркнул он.
— Рукоприкладством может считаться, когда старший командир ударит младшего или бойца, у них же звания одинаковы, — сухо сказал командарм и обратился к комиссару: — А что ты думаешь?
— Я считаю, что помощник комполка, еще при первых недоразумениях (а таковые были), должен был прийти к комиссару полка и пожаловаться ему, — ответил Смирнов.
— Жаловаться на товарища, да еще по мелочам, считалось у нас фискальством, — возразил Тухачевский. — От этого отучали еще в корпусах…
— Кто отучал? — быстро спросил начальник Особого отдела.
— Товарищи по классу. Фискалу доставалось так, что он это запоминал на всю жизнь. Какая аттестация у помощника комполка? — спросил командарм Садлуцкого.
— Отличная. До этого он командовал отдельным артиллерийским дивизионом. Его дивизион на всех учебных и показательных стрельбах выходил на первое место. Я его выдвинул вне очереди на должность помощника комполка.
Тухачевский кивнул головой и повернулся к Смирнову:
Данный текст является ознакомительным фрагментом.