Владимир Войнович Телега с лошадью

Владимир Войнович

Телега с лошадью

«Чонкин жил, Чонкин жив, Чонкин будет жить!.. Неповторимый юмор Войновича творит чудеса – будет смешно до слез!» Так представлена третья знаменитая книга знаменитого писателя, автора книг «Иванькиада», «Москва-2042», «Монументальная пропаганда» и других, столь же язвительных, сколь, в сущности, и горьких.

Мы разговариваем в загородном доме Войновича.

Стакан газировки

– Ваш поселок называется «Советский писатель» – вас из советских писателей прогнали, а вы тут…

– Но меня же приняли обратно! —Давно здесь живете?

– Недавно. Три года. У меня умерла жена, и я в гражданском браке, это ее дом.

– Ой, как вы хорошо жену взяли!

– Выгодно, да.

– Повезло. А как вам повезло создать народного героя Чонкина? Что это было: озарение, во сне приснилось, взяли и решили, что напишете характер, который станет всенародно любим?

– Озарение имело место. Я стоял на площади Разгуляя в 58-м году, летом. Там продавали газированную воду. Помните такое устройство, телега на двух колесах, сифоны, сидела полная тетя, наливала за сорок копеек газировку с сиропом и за 5 без сиропа. Я стоял, пил за 5 без сиропа и собирался ехать в журнал «Юность» со стихами. Хотя хотел писать прозу. И вот тетя, которая торгует, говорит другой, какой у нее сын непутевый, 14 лет, ботинки 44-го размера, а уже пьет, курит, в милицию три привода, был бы отец, дал бы ремня, но нет отца. Другая спрашивает: а где ж отец? А он, отвечает, в начале войны ушел на фронт, полковник, и не вернулся. Я посчитал, понял, что цифры не сходятся, и думаю: врешь ты все, не было у тебя никакого полковника. Я таких много видел в армии, когда служил, обычно они при столовых работали. Я тут же изменил свое намерение, не поехал в «Юность», а вернулся в общежитие и написал рассказ «Вдова полковника». О женщине, у которой был какой-то солдат, он ушел на фронт, она не получала писем и стала сама себе писать от его имени. В письмах она его награждала, повышала в званиях, в конце войны он стал у нее полковником, Героем Советского Союза, а потом война кончилась, он не вернулся, и она сама себе написала извещение, что он геройски погиб. А я стал думать: кто мог быть этот человек и как сложилась его судьба. Я, конечно, представлял, что он должен быть самый рядовой солдат. И год я возвращался к этому замыслу, но не видел его, не видел. И вдруг вспомнил такую картину. Я служил в начале 50-х в Польше, и там, в школе авиамехаников, у нас был плац для строевых занятий. Однажды я стою, смотрю, через плац идет битюг немецкий и тянет немецкую телегу на сдутых шинах. В телеге никого нет. Я удивился. Потом вижу, солдат, ногой за вожжу зацепился, и лошадь тащит его по земле. А на другой день опять та же лошадь, та же телега, но уже наверху солдат, голова перевязана, и вид у него нелепый и геройский одновременно. Я спросил стоявшего рядом солдата: кто это? Он говорит: это же Чонкин, конюх. И все. И я когда вспомнил эту картину, я понял, что будет роман. Появилось ощущение удачи, еще не свершенной, но предстоящей.

– Я помню прогремевший рассказ «Хочу быть честным» – почему желание быть честным власть встретила в штыки?

– Ильичев, тогда второй человек в ЦК по идеологии, возмутился: Войнович хочет сказать, что у нас в Советском Союзе трудно быть честным. Между прочим, первое название – «Кем я мог бы стать?». Там был эпиграф из австралийского поэта: «Когда печаль и горе, и боль в груди моей, и день вчерашний черен, а завтрашний черней, находится немало любителей сказать: ах, жизнь его пропала, ах, кем он мог бы стать…»

– Вся жизнь была в приписках, во лжи, но для того, чтобы это увидеть, нужна была своя судьба. Когда вы написали это, вы как бы программировали судьбу или просто слушали себя?

– И программировал, и слушал.

– Вы ведь уже были автором знаменитой песни «Я верю, друзья, караваны ракет помчат нас вперед от звезды до звезды…»

– И мог бы стать нормальным советским писателем. Но я не мог. У меня натура была другая. Большинство моих сверстников, литераторов, заканчивали школу, Литературный институт или какой другой, и все. А я уже в колхозе работал, в армии служил, на заводе, на стройке… Человеком руководят разные устремления. У кого-то корыстные, у кого-то честолюбивые. Я начинал писать слепо, но когда стал осознавать, куда это идет, я понял, что, действительно, хочу быть честным, чтобы мне было не стыдно жить. Пока я был плотником или солдатом, я знал, что мое мнение ничего не стоит. А тут понял, что встал на ступеньку, где я за что-то должен отвечать. И за свое звание писателя, кстати.

– Перед кем отвечать? Перед мужиком, с которым вместе служили, или кем?

– Во всяком случае, перед самим собой. Но и когда я служил в армии, мои товарищи знали, что я не предам, не солгу. Мне эта репутация была дорога. И когда я понял, что в советской литературе можно достичь каких-то высот путем лжи, обманывая и себя, я уже знал, что не хочу этого, что мое честолюбие зовет в другую сторону.

Олин талисман

– Когда вас исключали из Союза писателей, вы написали письмо, что не придете, поскольку спорить не о чем, у вас свое мнение, а они повторяют чужие слова…

– Я еще написал, что не приду на ваше заседание, потому что оно будет проходить при закрытых дверях, втайне от общественности, то есть нелегально, а я ни в какой нелегальной деятельности принимать участия не желаю.

– Страшно не было? Идти против всех?

– Конечно, было. Но в это втягиваешься. Это сравнимо с войной. Человек приходит на войну, свистят пули, он вдавливается в землю, он не может поднять голову. Потом привыкает, начинает ориентироваться и смотрит, какая пуля правильно свистит, какая неправильно. Так и тут. Особенно когда меня отравили. Это была серьезная угроза жизни.

– Как это было?

– Я целую книгу написал об этом. В 75-м году меня вызвали в КГБ, сначала был не допрос, а разговор. А потом второй вызов: как бы вас вернуть в советскую литературу, вы такой хороший писатель. После чего я вышел оттуда больной. Как я подозреваю, я был отравлен сигаретами.

– Вы стали болеть?

– Да, тяжело и непонятно. В 92-м году я обратился к Ельцину, чтобы мне открыли дело. Ельцин распорядился. А они все равно крутились, а дело не дали. Сунули какие-то бумажки, что все сожжено. И какие-то бумажки из своих рук трясущихся показывали. Была конференция «КГБ вчера, сегодня, завтра», я выступил и опять рассказал про это. И какой-то гэбешник сказал: да, Войновича отравили, но все общество было отравлено.

– Мне рассказывала Белла Ахмадулина, как вы уезжали в эмиграцию и у вашей шестилетней дочери Оли отобрали подаренный Беллой грузинский медальончик. Оля заплакала и бросилась к ней: у меня отнимают твой талисман-чик! И Белла басом гаркнула, откуда-то у нее прорезался бас, чтобы ребенку вернули игрушку. И игрушку вернули…

– Да. Мне предъявили ультиматум: или я уеду, или они со мной покончат. В 1980 году, после высылки Сахарова, я написал письмо, ерническое, в «Известия», что вот позвольте через вашу газету выразить мое глубокое отвращение ко всем трудовым коллективам, а также отдельным товарищам, включая передовиков производства, инженеров человеческих душ, академиков, лауреатов и депутатов, которые приняли или еще примут участие в травле лучшего человека нашей страны Андрея Дмитриевича Сахарова. Я много таких писем написал, но тут явился человек, который сказал, что уполномочен сообщить, что терпение советской власти и народа кончилось…

– А почему вы так лезли на рожон?

– А у меня другого выхода не было. Если уж вступил с ними в войну, надо воевать до конца. Они мне угрожали, а я показывал, что для меня жизнь – копейка. Хотя на самом деле это было не так.

– Вы родились с чувством юмора?

– Я читал у Жванецкого, он считает, что приобретенного не бывает. Но оно как-то развивается.

– Жванецкий замечательно говорит, кого выбирать: из писателей, из женщин, из президентов. Называет черты и одну неизменно: чтобы веселый человек.

– Быть юмористом – не значит быть веселым. Эта эстрадная юмористика, она к великому юмору никакого отношения не имеет. О Жванецком я не говорю, он замечательный. Сейчас я попробую сформулировать, что такое юмор, я никогда не формулировал. Почему человек юморист? Это смех от бессилия. Видишь какие-то пороки общества, человеческие пороки, и знаешь, что это безнадежно.

– То есть или стреляться, или смеяться?

– Совершенно верно.

– А когда вы писали сатирические письма к разным начальникам – для чего? Вы же не верили, что ваши письма помогут чему-то?

– Нет, я не верил. Но я верил, что они ставят начальников в смешное положение. Что над ними будут смеяться. Это передавалось иностранными радиостанциями, ходило по рукам. И мне было приятно, что мои враги в дураках.

– Сейчас вам жизнь нравится?

– Моя собственная или жизнь страны? Мы как-то с Юрием Домбровским спорили. Он говорит: жизнь – это счастье, а смерть – несчастье. А я говорю: а я не знаю, жизнь – счастье или нет. Потому что она вся идет на фоне потерь бесконечных. У меня никогда не было мыслей о самоубийстве, но сказать однозначно: хорошо, что я родился, я не могу. После смерти моей жены Иры я впал в прострацию. Она четыре года умирала. Мне не то что было плохо. Мне было никак. Мы прожили без малого сорок лет. И я стал сразу очень сильно болеть. Вот прохожу несколько метров и прыскаю себе нитроглицерин, потом еще, еще. Это не вызывало во мне страха. Полное безразличие. Я сидел вечерами, мне не хотелось ни по телефону говорить, ничего. Иногда выпивал. Немножко.

– А то, что есть Оля, не помогало?

– Помогало, но у Оли своя жизнь. Она слишком на мою не похожа, у нее там, в Мюнхене, свои друзья, свои привычки, свои пристрастия. И это продолжалось три года. А потом я встретил Светлану, она меня потащила к врачам. Одну операцию сделали, потом другую, третью. Меня спрашивают: ты счастлив? Я не могу сказать, что я счастлив, но мне хорошо, уютно с этой женщиной, и в этом доме, не потому что дом большой, а вообще – просто хорошо.

– Вы живете на два дома: Мюнхен и Москва?

– Нет, я живу на один. Я живу здесь.

Рабство и ложь

– Вы один из немногих, кто позволил себе вслух понасмешничать над сакральной фигурой Солженицына. Насколько мне известно, ваше отношение к нему не было неизменно. Началось с дружества, подписывания писем в его защиту, признания его литературных и общественных заслуг. Что произошло, что заставило поменять оптику? Не жалеете ли вы о чем-то сейчас, когда его уже нет с нами?

– О перемене отношения к Солженицыну я написал подробно в книге «Портрет на фоне мифа». Жалею ли я, что его уже нет? Хотите честный ответ? Я никогда никому, кроме Сталина, смерти не желал. Не желал и Солженицыну. Но о том, что его нет, не жалею. Он себя полностью изжил, ничего хорошего уже не писал, перед смертью опубликовал книгу глупую, бездарную и лживую, а лживая книга талантливой быть не может. Я имею в виду «Двести лет вместе». Свою историческою роль – огромную – он сыграл задолго до смерти. Роль его по возвращении в Россию была реакционной, но вреда большого не принесла, потому что влияние его на разочаровавшееся в нем общество последнее время было нулевым. Чему никак не помогали попытки власти это влияние усилить путем, например, принуждения губернаторов к чтению «февральских» глав «Красного колеса».

Я, мне кажется, спорил с Солженицыным по существу, не оскорблял его – если не считать критику оскорблением, и мое несогласие с ним с его смертью не изменилось. Это нормально, что идейные споры продолжаются и за пределами жизни одной из сторон. Например, Набоков спорил с Чернышевским, Солженицын с Лениным и так далее.

– Что изменилось в нашей общей жизни? «Хочу быть честным» – а по-прежнему врем…

– Ложь трудно искоренима. Если Чехов выдавливал из себя раба, нам надо всем народом выдавливать из себя лжеца. Рабство и ложь – рядом, одно от другого зависит. Лгут все и на всех уровнях. В Америке была знаменитая история Клинтона с Моникой Левински, а до этого с Памелой Джонс. Американцы больше всего были потрясены тем, что их президент врет. Вранье там считается преступлением. А у нас не считается.

– Но все-таки вы сейчас не пишете таких сатирических писем…

– Не пишу. Хотя можно уже писать. Россия, в конце концов, вернулась сама к себе, к своей натуре. Народ, действительно, избрал себе то правительство, которого он хочет. Правитель должен быть справедливым, должен говорить о том, что надо помочь пенсионерам, тем, этим. При этом он может сажать кого угодно, почти как при советской власти. Судебный произвол, дошедший до предела. Но все одобряется народом. Пока. Кризис обязательно подорвет доверие к верхам. Хотя они очень умные ребята, там, наверху. Но ум чисто полицейский: этих напугать, тех приручить. Это все по законам арифметики. А сейчас уже, наверное, по законам геометрии надо что-то делать. Потому что этот кризис, он будет более серьезным, чем кажется, особенно у нас, в России. И тогда народная любовь превратится в ненависть. Ни к чему хорошему это не приведет.

– А что вы сейчас пишете?

– Мемуары. Чистые мемуары. Подхожу к концу.

Блиц-опрос

– Что значит красиво стареть?

– Не знаю. Может быть, просто мало думать об этом. Не делать из этого трагедию.

– Главная черта вашего характера?

– Ради красного словца не пожалею родного отца.

– А какая черта вам нравится в других людях?

– Мне нравятся люди доброжелательные, не лживые, естественные.

– Если бы вы не стали писателем, кем бы вы стали?

– Летчиком. Я хотел быть летчиком всегда. Только недавно перестал хотеть.

– Есть ли у вас какой-нибудь девиз?

– Бог не выдаст, свинья не съест.

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

Владимир ВОЙНОВИЧ, писатель

Родился в 1932 году в Сталинабаде в семье учительницы и журналиста. Отец репрессирован. В 1941 году с недавно освободившимся отцом и матерью переехал в Запорожье. Работал пастухом, столяром, плотником, слесарем, авиамехаником. Дважды поступал в Литинститут, не был принят. Полтора года учился в Московском пединституте. Работал редактором на радио. Написал песню о космонавтах («Я верю, друзья, караваны ракет…»), получившую всесоюзную известность. В «Новом мире» опубликовал повесть «Мы здесь живем» и рассказ «Хочу быть честным» – так в литературу вошло новое яркое имя. Был принят в Союз писателей СССР. Роман «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина» ходил в самиздате. Первая часть опубликована (без разрешения автора) в 1969 году во Франкфурте-на-Майне, вся книга – в Париже. За правозащитную и писательскую деятельность исключен из Союза писателей СССР. В 1980 году вынужден эмигрировать из СССР. Через год лишен советского гражданства, оно было возвращено спустя десять лет по указу М. С. Горбачева. Жил в ФРГ и в США. Теперь живет в Москве. Женат третьим браком.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Владимир Николаевич Войнович Автопортрет: Роман моей жизни

Из книги Автопортрет: Роман моей жизни автора Войнович Владимир Николаевич

Владимир Николаевич Войнович Автопортрет: Роман моей жизни Предисловие Намерение написать автобиографию развивалось во мне постепенно и вначале как ответ на попытки разных людей по недоброжелательству или неведению изобразить события моей жизни, мои побуждения,


Войнович не еврей

Из книги Беседы в изгнании - Русское литературное зарубежье автора Глэд Джон

Войнович не еврей Газеты мы все мало читали и за политическими новостями не очень следили, но в 1952 году новости о коварных космополитах, то есть евреях, уж больно лезли в глаза. Безродные космополиты разоблачались везде. То космополитами оказывались литературоведы, то


ВЛАДИМИР ВОЙНОВИЧ

Из книги Путешествие в будущее и обратно автора Белоцерковский Вадим

ВЛАДИМИР ВОЙНОВИЧ Колледж Парк, штат Мэриленд, 1981 ДГ. Вам известность принесла песня, которую распевал Хрущев с Мавзолея: На пыльных тропинках Далеких планет Останутся наши следы... ВВ. Дело в том, что я начал писать стихи, а всегда мечтал писать прозу. Но проза у меня не


Солженицын, Войнович и Путин

Из книги Антисоветский Советский Союз автора Войнович Владимир Николаевич

Солженицын, Войнович и Путин В своих последних мемуарах «Угодило зернышко промеж двух жерновов» Солженицын расправляется со множеством своих обидчиков и недругов, и в их числе с Владимиром Войновичем.К слову, как любит Солженицын в мемуарах себя маленьким и обиженным


Пред нами русская телега

Из книги Дорогой Леонид Ильич автора Семанов Сергей Николаевич

Пред нами русская телега Пред нами русская телега, Наш пресловутый примитив, Поэтов альфа и омега, Известный пушкинский мотив. Запряжка нынче необычна. В оглобли, пятясь, входит бык. И равнодушье видно бычье И что к телеге он привык. Вздувая розовые ноздри, Ременным


Повозка без кучера, или Езда со слепой лошадью

Из книги Воспоминания "Встречи на грешной земле" автора Алешин Самуил Иосифович

Повозка без кучера, или Езда со слепой лошадью «Удивительные события замелькали на наших телеэкранах в последние годы! Совсем недавно там красовался впавший в младенчество Брежнев, которому чуть ли не каждую неделю навешивали очередную награду. Его сменил старый,


6. История с лошадью

Из книги Не только Бродский автора Довлатов Сергей

6. История с лошадью Начиная с Колонии, мои воспоминания представляют собой более или менее связную цепь.Все дети в Колонии были разбиты на три группы. Старшую вела моя мать, и в нее входили брат, Ляля (старшая сестра Муси) и сама Муся.Руководительницей средней группы была


Юз АЛЕШКОВСКИЙ и Владимир ВОЙНОВИЧ

Из книги Походы и кони автора Мамонтов Сергей Иванович

Юз АЛЕШКОВСКИЙ и Владимир ВОЙНОВИЧ В присутствии Алешковского какой-то старый большевик рассказывал:— Шла гражданская война на Украине. Отбросили мы белых к Днепру. Распрягли коней. Решили отдохнуть. Сижу я у костра с ординарцем Васей. Говорю ему: «Эх, Вася! Вот разобьем


УХОД ЗА ЛОШАДЬЮ

Из книги Портрет на фоне мифа автора Войнович Владимир Николаевич

УХОД ЗА ЛОШАДЬЮ Я знал, что неправильным кормлением можно погубить лошадь, но как это делается правильно, не знал. А спросить совета у старшего не решался из-за боязни насмешки. Я же был очень молод.Горячую лошадь после похода нужно поводить медленно, чтобы она остыла,


Владимир Войнович Портрет на фоне мифа

Из книги Автопортрет: Роман моей жизни автора Войнович Владимир Николаевич

Владимир Войнович Портрет на фоне мифа Когда некоторых моих читателей достиг слух, что я пишу эту книгу,они стали спрашивать: что, опять о Солженицыне? Я с досадой отвечал, что не опять о Солженицыне, а впервые о Солженицыне. Как же, – недоумевали спрашивавшие, – а «Москва


Войнович не еврей

Из книги Анатолий Тарасов. Битва железных тренеров автора Раззаков Федор

Войнович не еврей Газеты мы все мало читали и за политическими новостями не очень следили, но в 1952 году новости о коварных космополитах, то есть евреях, уж больно лезли в глаза. Безродные космополиты разоблачались везде. То космополитами оказывались литературоведы, то


«Телега» на Тарасова, или Хук с правой в исполнении Боброва

Из книги Алла Пугачёва. 50 мужчин Примадонны автора Раззаков Федор

«Телега» на Тарасова, или Хук с правой в исполнении Боброва После поражения в Суперсерии в советских спортивных кругах вновь возникли разговоры о том, чтобы сменить руководство сборной. Снова всплыли фамилии Тарасова и Чернышева, тем более что тарасовский ЦСКА осенью


Композитор и «радийные» мужчины. Владимир Шаинский, Владимир Трифонов, Дмитрий Иванов

Из книги Василий Аксенов — одинокий бегун на длинные дистанции автора Есипов Виктор Михайлович

Композитор и «радийные» мужчины. Владимир Шаинский, Владимир Трифонов, Дмитрий Иванов Вскоре после первых гастролей, в 1966 году, на Аллу Пугачеву обратил внимание редактор популярной воскресной радиопередачи «С добрым утром!» Владимир Трифонов. Он славился тем, что везде


Владимир Войнович

Из книги Сахаровский сборник автора Бабенышев Александр Петрович

Владимир Войнович Нас объединяли возраст и общность судьбы Поздний возраст — это сомнительный подарок судьбы, когда все чаще приходится писать некрологи и воспоминания об ушедших. А тех, с кем жил рядом, работал, встречался, выпивал, вел разговоры «за жизнь», дружил и


В. Войнович АНДРЕЙ ДМИТРИЕВИЧ САХАРОВ

Из книги автора

В. Войнович АНДРЕЙ ДМИТРИЕВИЧ САХАРОВ Сахарова я "рассекретил" раньше, чем это сделали советские власти, и вот каким образом.Году, я думаю, в 1964 сидел я в редакции одного московского журнала и в ожидании вышедшего куда-то редактора листал лежавший у него на столе справочник