Звёзды Мозжинки

Звёзды Мозжинки

Спелые жёлуди звонко падали в ночи на сухую землю, золотые бочонки катились по склону древнего славянского городища, замирали в ложбинках. Катились с сентябрьского неба спелые звёзды. Иван Антонович поднял бинокль, привычно разыскал на небосклоне туманность Андромеды.

Вот и осень — обняла землю, запеленала Москву-реку своими туманами, подсинила небо, высветила каждый колосок на полях, что окружают Мозжинку.

С весны Иван Антонович и Тася переехали жить в подмосковный Звенигород, в академический дачный посёлок Мозжинка. Нет, своей дачей Ефремов не обзавёлся. Он снял второй этаж у академика Ивана Михайловича Майского. Они общались уже много лет; Иван Михайлович, в 1920-х годах живший в Монголии, горячо интересовался экспедициями Ефремова, в рукописи читал «Кости дракона» — первую часть «Дороги ветров». Недавно Ефремов по его просьбе хлопотал о машинке для стрижки газонов (газонокосилки в СССР не производились). Майский, 11 лет бывший чрезвычайным и полномочным послом СССР в Великобритании, хотел устроить на своей даче английский газон.

Многое пришлось пережить Ивану Михайловичу, и казалось, что самые драматичные события его жизни уже позади. Кабинет посла ему приходилось менять не только на дипломатический вагон, но и на одиночную камеру: весной 1941 года он доставил в Москву пакет от Черчилля с поручением вручить лично Сталину. В пакете был план «Барбаросса». Добиваться встречи пришлось через Молотова, и это крайне не понравилось Берии. В итоге чрезвычайный и полномочный посол очутился за решёткой. Ничего личного, просто лёгкий шантаж. После начала войны, когда план «Барбаросса» начал действовать, Майского отпустили. Но за это пришлось заплатить обещанием — снимать для Лаврентия Павловича копии с важных документов.

Берия, который усердно пытался пошатнуть позиции Молотова, не мог оставить Майского в покое. В феврале 1953 года академик вновь был брошен в подвалы Лубянки. Допрашивал его Берия лично, вынуждал признаться в шпионаже в пользу Великобритании. Бывшему послу было почти 70 лет, и после побоев он признался в мнимых преступлениях. Ему инкриминировали статью 58 Уголовного кодекса РСФСР — «измена Родине».

Берию арестовали через четыре месяца после смерти Сталина, в июне 1953 года, и обвинили в шпионаже и заговоре с целью захвата власти. Ивана Михайловича как пострадавшего от его рук должны были отпустить, но у Лаврентия Павловича в сейфе нашли бумаги Майского и ещё два года ему пришлось провести в камере.

Агния Александровна, жена Майского, продолжала приезжать летом на дачу в Мозжинку. Соседи-академики при встречах отворачивались от неё — даже простая беседа с женой изменника родины могла быть опасной. Иван Антонович был одним из немногих, кто поддерживал с ней добрые отношения.

В 1955 году Майского выпустили и даже восстановили в партии. Иван Антонович сразу же возобновил отношения со своим старшим другом. Весной 1956 года, воспользовавшись любезным предложением хозяев, Ефремов снял у них дачу. Здесь он наконец смог погрузиться в работу над первым своим романом. В августе Майский уехал на лечение к Балтийскому морю, и дача совсем опустела. Дожди днём и ночью заливали древнюю Звенигородскую землю, сильные ветры ломали деревья, бурей повредило антенну радиоприёмника. Хозяйский пёс Пушок по ночам скулил и просился под крышу. Но в доме было тепло — грели батареи. Присутствие Таси создавало покой, столь необходимый Мастеру. Визитёры не добирались в Мозжинку, боясь плохой погоды, ничто не нарушало сосредоточенности. Когда хотелось отдохнуть, переключить внимание, Иван Антонович с Тасей ходили в клуб: там каждый вечер показывали кинофильмы, которые редко шли в массовом прокате. Особенно полюбил Иван Антонович фильм «Мост Ватерлоо» с трогательной, нежной и непреклонной Вивьен Ли.

Сосредоточенность не нарушило даже известие о смерти академика Владимира Афанасьевича Обручева, который был для Ефремова старшим другом и критиком, интересным корреспондентом и советчиком. Вот кто много успел на своём веку! Дай бог каждому прожить 92 года и оставить после себя столь богатое научное и литературное наследие.

Иван Антонович и Тася много гуляли — вдоль обрывистых берегов Москвы-реки, в полях и по лесным дорожкам, среди берёз и вековых дубов. Благодатная тишина разливалась над Звенигородской землёй. На границе XIV–XV веков в гордом городе на холмах княжил сын Дмитрия Донского Юрий Дмитриевич, князь Звенигородский и Галицкий, правил по чести, растил сыновей, построил храм, который расписывали Андрей Рублёв и Даниил Чёрный. Именно он по древнему праву и по завещанию отца должен был стать великим князем Московским в случае смерти своего старшего брата Василия. Однако митрополит Фотий пригласил его в Москву для присяги сыну Василия, и это заставило звенигородского князя начать борьбу за восстановление справедливости. Юрий Дмитриевич был умён, удачлив в сражениях, «не творил зла» жителям захваченных городов, завоёвывая их уважение. В 1433 году он первый раз занял Москву, в 1434 году пришёл в столицу во второй раз — как великий князь Московский. Здесь он и умер — скорее всего, от яда. Через века Россия пронесла наследство Юрия Дмитриевича: именно он начал чеканить монеты с изображением Георгия Победоносца, копьём пронзающего змея. Монета получила название «копейки» — от слов «копьё». Этот же символ украсил герб столицы.

Звенигородская земля, пропитанная трудом и радостью, рождала восхищение красотой природы, облагороженной человеческими руками. Может быть, потому так любил изображать Звенигород Николай Константинович Рерих, может быть, потому так хорошо работалось здесь Ефремову.

Как когда-то волей князя Юрия Звенигород соединился рублёвскими росписями с Троице-Сергиевой лаврой, так незримым мостом Мозжинка соединилась с Абрамцевом, где родился замысел новой повести, которая за лето выросла в роман «Туманность Андромеды». Почти десять лет Иван Антонович накапливал научные факты, записывал идеи, повороты будущего сюжета — «Премудрых тетрадей» становилось всё больше. Логика и проблематика повести проявились отчётливо, зримо. Сначала писатель думал озаглавить повесть «Великое Кольцо» — так он назвал союз цивилизаций разных планет, но затем центр тяжести изображения сместился: в фокусе должен оказаться человек будущего. Показать, каким он станет, — вот главная задача. Не затухание и обмельчание человечества, как в «Машине времени» Уэллса, а торжество человеческого духа в гармонии с наукой, эмоциональным богатством и физическим совершенством личности.

Фантасты, изображая будущее, вводили в свои произведения образы простака, пионера-первопроходца или чудака-профессора, неожиданно оказавшегося в новом мире. Таким образом, взгляд на общество будущего получался извне. Ефремов поставил себе задачу показать это общество изнутри, погрузить в него своего читателя, окружить реалиями коммунистического завтра. Эффект получился поразительным: не мы с наших узких позиций взираем на незнакомый мир, но свободно живут в нём герои, обращаясь мыслями к прошлому Земли в её развитии, анализируя ход истории, рассказывая об уроках инферно.

К весне 1956 года Ефремов почувствовал, что предварительная работа закончена, пора писать. В тишине весенней Мозжинки время словно придвинулось к очам, сгустилось вокруг писателя.

«…Но прежде чем на бумагу лягут первые слова, первые строчки, я должен до мельчайших подробностей зрительно представить себе ту картину, ту сцену, которую собираюсь описывать. Перед моими глазами как бы должна «ожить» воображаемая кинолента. Только когда на этой киноленте я увижу, словно воочию, все эпизоды будущей книги в определённой последовательности — кадр за кадром, — я могу запечатлеть их на бумаге. И подчас такой период эмоциональной подготовки, когда весь материал, казалось бы, уже собран, продуман, но всё никак не пишется, продолжается довольно долго. Особенно затяжным он был при создании «Туманности Андромеды».

Работа никак не спорилась, не двигалась с места. Я начал было отчаиваться: мой «экран» не вспыхивал внутренним светом, «не оживал». Однако подспудная работа воображения, видимо, продолжалась. Однажды я почти воочию «увидел» вдруг мёртвый, покинутый людьми звездолёт, эту маленькую земную песчинку, на чужой далёкой планете Тьмы, перед глазами проплыли зловещие силуэты медуз, на миг, как бы выхваченная из мрака, взметнулась крестообразная тень того Нечто, которое чуть было не погубило отважную астролётчицу Низу Крит… Фильм, таким образом, неожиданно для меня начался с середины, но эти первые, самые яркие кадры дали дальнейший толчок фантазии, работа сдвинулась с места».[211]

Иван Антонович настолько отчётливо видел астронавтов на планете Тьмы, что временами даже не успевал записывать. Стук пишущей машинки был слышен целый день, иногда выходило по восемь — десять страниц. Усталости не было — напротив, огромный приток свежих сил, удовлетворение и желание продолжать словно поднимали писателя на гребень волны. При этом детали окружающего мира, быта не исчезали из поля зрения, а продолжали оставаться отчётливыми, ясными. Ивану Михайловичу, отдыхающему на Балтике, Ефремов подробно писал о будке для собаки, о ремонте дорожки, о цементе и песке и завершал: «Дача вымыта, клубника срезана и выполота, огурцы прополоты — это то, что мне видно при прогулках. Отдыхайте и лечитесь спокойно».[212]

За три с небольшим месяца «Туманность Андромеды» была завершена. Прощаясь с осенней Мозжинкой, Ефремов написал письмо хозяевам дачи, благодаря их за приют и доброе отношение. Москва возвращала его к письмам, к палеонтологии и хлопотам о публикации новой книги. Уже с января 1957 года роман в сокращении начал печататься в журнале «Техника — молодёжи», причём тираж журнала сразу резко вырос. Мысль о межзвёздных полётах, о поразительных открытиях и гармоничных человеческих отношениях захватила сердца молодёжи, которая жила словно в предощущении чуда.

4 октября 1957 года это чудо свершилось: первый в мире советский спутник вышел на околоземную орбиту. Человек в космосе — фантастика, но вот эта фантастика приблизилась вплотную, и недолго уже оставалось до полёта Юрия Гагарина.

В 1960 году в Париже проходила ежегодная ярмарка советской книги. Переведённая на французский язык «Туманность…» по числу проданных экземпляров заняла первое место.

После «Туманности…», в 1958 году, на подъёме, на одном дыхании, Иван Антонович написал повесть о первом контакте с представителями иных планет — «Сердце Змеи». К мыслям о далёком космосе он вернётся спустя несколько лет в романе «Час Быка». Пока журналы полнятся критическими отзывами на «Туманность…», а письма читателей не умещаются в почтовый ящик — приходится ставить возле двери большущий деревянный ящик с замком, куда почтальон ежедневно приносит целые мешки писем.[213]