Письмо V

Письмо V

Из Аблона, 5 мая 1727.

Как поживаете, сударыня? Не сообщите ли что-либо о себе? Или вы решили наказывать меня за долгое молчание? Слишком уж суровая кара со стороны такой справедливой особы, как вы, и к тому же она несоразмерна вине. Ведь не можете же вы усомниться в моем сердце? Для этого вы слишком хорошо его знаете. Ваше молчание сродни неблагодарности и забвению. Ради всего святого! Не забывайте, что на всем божьем свете нет у меня никого, кого бы я любила и почитала больше, чем вас; вам следует любить меня если не по велению сердца, то хотя бы из здравого смысла. Дочь ваша несколько раз оказывала мне честь своими посещениями; не будь я до такой степени занята, мы виделись бы с ней чаще – я ведь всегда очень ее любила, а теперь, признаться, полюбила еще больше. Эту фразу люди неблагожелательные могли бы истолковать неверно в том смысле, что вы-де злонамеренно старались отдалить нас друг от друга. Но людям здравомыслящим и знающим человеческое сердце легко понять, что чем дальше от нас предмет нашей любви, тем дороже становится нам все, что до него относится.

Я все это время жила надеждой на путешествие в Пон-де-Вель, которое позволило бы мне съездить повидаться с вами. Однако. с грустью убеждаюсь, что до тех пор немало еще воды утечет. Меня все кормят обещаниями, и чует мое сердце, что они решили пока этого путешествия не предпринимать. Очень мне это досадно; им доставляет удовольствие обнадеживать меня, чтобы вслед затем эти надежды разрушать. Иногда я твердо решаю выказывать перед ними полное безразличие по этому поводу, но всякий раз мне так и не удается скрыть свою радость или печаль.

У нас более чем когда-либо, толкуют о войне, наши воины опасаются, как бы не пришлось подолгу стоять лагерем: они рады бы сразу в бой, единым духом взять несколько городов и через неделю обратно – в Париж.

Принц де Конти [88] вечером вчерашнего дня скончался от воспаления в легких. Перед смертью он говорил с женой своей самым любовным и чувствительным образом. Он просил ему простить необоснованные его подозрения касательно ее поведения, назвал ей имя того лакея, который, будучи к ней тайно приставлен, возвел на нее напраслину, и поклялся, что никогда не доверял его донесениям. Своей любовнице госпоже де Ла Рош [89], бывшей в известной мере причиной его неладов с женой, он велел передать, чтобы та незамедлительно покинула его дом. Он завещал по две тысячи ливров пенсии четырем лицам, из коих я запомнила только двоих – гг. де Монморанси и дю Белле [90]. Г-ну Матону [91], которого он всегда очень любил, оставил он бриллиант ценою в две тысячи ливров. Президенту де Люберу [92] – свой портрет во весь рост, а двум его дочерям [93] по золотой табакерке со своим портретом. Что касается слуг, то он завещал принцессе де Конти наградить их по собственному усмотрению. Принцесса очень убивалась, когда он захворал, даром что перед этим они были в ссоре и даже собирались расстаться. Он выказал ей столько любви и раскаяния, что она уже не помнит о горестях, кои он ей причинял. И однако, я думаю, через несколько дней она утешится. У герцога [94] был небольшой удар, но он уже выздоравливает. На рынке говорят, что вот-де кривого и смерть не берет оттого, что слишком злой, а принц оттого умер, что был добрым. Эти бедные люди, бог знает почему, приписывают ему доброту – должно быть потому, что никогда не видели от покойного ни добра, ни зла.

Как только представится к тому случай, пришлю вам одну книгу, которая имеет здесь большой успех – «Путешествие Гулливера», перевод с английского, автор ее доктор Свифт. [95]Книга весьма забавная – много в ней остроумия, выдумки и тонкой насмешливости. Детуш написал премилую комедию «Женатый философ» [96], есть в ней и чувство и хороший вкус, но до таланта Мольера ему далеко. Еще идет «Критика» того же сочинителя [97] – это панегирик «Женатому философу», и, говорят, довольно плохо.

Ваше поручение постараюсь выполнить как можно скорее. Вы обижаете меня, полагая, будто оно может сколько-нибудь меня обременить. Нет, сударыня; да прикажи вы завтра, чтобы я из любви к вам ходила на голове, я с радостью вам повинуюсь, верьте этому, если не хотите смертельно меня огорчить. То место вашего письма, где вы пишете, что мы больше не увидимся, заставило так сжаться мое сердце, что я чуть не заплакала. Нет, что бы ни случилось, я непременно вас увижу, если, конечно, до тех пор не умру. Но ведь здоровье мое не столь уж дурно; так что позвольте мне надеяться, что я не раз еще обниму вас, прежде чем умру.

Вы спрашиваете меня о шевалье. Он в Перигоре, со здоровьем у него там, как всегда, довольно скверно. Но он уверяет, что причин для беспокойства нет. Ко мне он относится нежнее, чем когда-либо, и письма пишет такие же, как те, что я давала вам читать в карете незадолго до вашего отъезда. Когда бы я посмела, я послала бы вам с них копии, но слишком уж он меня в них хвалит; однако они так превосходно написаны, что если не знать, о ком в них идет речь, поистине могут привести в восхищение. Никаких парижских новостей я не знаю, сюда они ко мне не доходят, живу здесь словно на краю света – работаю на винограднике, тку пряжу, из которой буду шить себе рубашки, охочусь на птиц. Получила несколько писем от госпожи Найт. Она пишет, что в замужестве своем счастлива, и с тех пор как они поженились, живет в Баттерси; а вот г-н Болингброк [98], сдается мне, не слишком доволен. Не иначе как на милорда нашло умопомрачение, что он так выдал замуж свою дочь. Вы бы поступили разумнее. Надобно было предоставить вам действовать по вашему усмотрению и ни на чем не настаивать. Прощайте, сударыня, не лишайте меня и впредь вашего расположения.