Из воспоминаний Морриса и Леонтины Коэн

Из воспоминаний Морриса и Леонтины Коэн

С Марком — Рудольфом Ивановичем Абелем работать было легко. После нескольких встреч с ним мы сразу почувствовали, как постепенно становимся оперативно грамотнее и опытнее.

«Разведка, — любил повторять Абель, — это высокое искусство… Это талант, творчество, вдохновение…» Именно таким — невероятно богатым духовно человеком, с высокой культурой, знанием шести иностранных языков и был наш милый Мильт — так звали мы его за глаза. Сознательно или бессознательно, но мы полностью доверялись ему и всегда искали в нем опору. Иначе и не могло быть: как человека в высшей степени образованного, интеллигентного, с сильно развитым чувством чести и достоинства, добропорядочности и обязательности, его нельзя было не любить. Он никогда не скрывал своих высоких патриотических чувств и преданности по отношению к России. Кстати, никто даже и не подозревал, что он выходец из России: англичане всегда принимали его за англичанина, немцы — за немца, американцы — за американца, а в Бруклине, где он писал картины маслом, занимался графикой и фотоделом, все его считали бруклинцем.

Абель был великолепно подготовлен как для разведывательной, так и для любой другой работы. К счастью, он обладал удивительной способностью находить себе занятие. Он имел специальность инженера-электрика, был хорошо знаком с химией и ядерной физикой. В Нью-Йорке Марк имел в качестве «прикрытия» фирму, которая процветала на приеме заявок на изобретения. Он неплохо рисовал, и хотя его картины не выставлялись в США, но однажды его автопортрет с подписью «Эмиль Голдфус»[159] висел в Национальной академии художеств, а портрет с коротковолновым радиоприемником на заднем плане был написан его бруклинским приятелем Бертом Сильверманом. Самое интересное состояло в том, что американский художник не имел ни малейшего представления о том, что его сосед был человеком энциклопедических знаний, мастерски владеющим кистью, фотоаппаратом, игрой на фортепьяно, и в то же время был легендарным разведчиком, отменным радистом и шифровальщиком.

И если бы Мильт не совершил невероятнейшую, на наш взгляд, единственную ошибку, позволившую его помощнику Вику знать, где находится его изостудия, то все могло бы обернуться иначе. А с другой стороны, Марка тоже можно понять: выполняя исключительно важную миссию и имея дело не с агентом-американцем, а с советским разведчиком, рекомендованным всезнающим Центром, Рудольф Иванович Абель не допускал и мысли о возможности предательства с его стороны. Не мог он даже предположить, что ему пришлют столь ненадежного, нечестного и морально распущенного человека, каковым оказался Вик — подполковник Хейханен. Известный американский юрист Джеймс Донован — адвокат Абеля в своей книге «Незнакомцы на мосту» охарактеризовал его как самого ленивого, неудачливого и неэффективного шпиона, когда-либо направлявшегося для выполнения ответственнейшего задания за границей. Что ж, ошибки возможны в любом деле: не ошибается только тот, кто ничего не делает…

* * *

К весне 1949 года плутониевой начинки для атомной бомбы было накоплено столько, сколько требовалось для изготовления первого заряда. Сделать его Курчатов поручил самому виртуозному экспериментатору-ядерщику Георгию Флерову, а нейтронный запал — Виктору Давиденко. Но «для взрыва ядерного заряда, — как писал заместитель И. В. Курчатова профессор И. Н. Головин,[160] — надо или быстро сдвинуть его подкритические половинки, или обжать симметрично со всех сторон, увеличив плотность в несколько раз. Для плутония годился только второй путь. Увеличение плотности металла в несколько раз, хотя бы на долю микросекунды, — такую задачу до создания атомной бомбы никто не решал. Потребовалось развить новый раздел науки — физику импульсных сверхвысоких давлений, создать технику для надежного вопроизведения импульсных сжатий, измерительную аппаратуру и методику наблюдения за этим процессом…»

Первое испытание отечественной бомбы решено было в отличие от американцев проводить на специально построенной на полигоне пятидесятиметровой башне, а не собирать ее, как в США, на самолете перед сбрасыванием на землю. Перед тем как выехать на полигон и получить санкцию на испытание, в Арзамасе-16 было проведено еще несколько «репетиций», и, только когда их результаты окончательно убедили Курчатова, что все системы работают надежно, что все участники предстоящего взрыва бомбы четко усвоили свои задачи, он доложил об этом председателю правительственной комиссии Л. П. Берии.

Лысый тучный «головастик», внимательно выслушав его, сверкнул стеклами пенсне, затем медленно поднялся из кресла и со словами: «А вы уверены в его успехе?» — направился к сидевшему напротив Курчатову.

— Теоретики и конструкторы, Лаврентий Павлович, сделали свое дело на совесть, — уклончиво начал Игорь Васильевич. — Теперь успех испытания будут обеспечивать экспериментаторы. Именно на них ложится основная ответственность за взрыв…

— Нет, товарищ Курчатов, не это я хотел услышать от вас, — прервал его Берия, усаживаясь за приставку к столу напротив академика. — Вам правительство оказало большое доверие — вы назначены лично ответственным за испытание, а это значит, вам будут подчиняться на полигоне все его участники: и воинские части, и все гражданские лица. Вот и ответьте, будет взрыв ожидаемой мощности или нет?

Курчатов не любил давать каких-либо обещаний, особенно в решении научных вопросов. Несколько секунд он держал на Берии твердый, немигающий взгляд, не зная, как лучше ответить. Тот тоже не сводил с него прищуренных пронзающих глаз, придававших его лицу довольно неприятное выражение.

— По законам случайностей вероятность неполноценного взрыва, конечно, возможна, — твердо ответил Курчатов. — Но эта вероятность, — поспешил он успокоить нахмурившегося председателя правительственной комиссии, — составляет всего пять-шесть процентов. А если учесть, что даже при полноценном взрыве «сгорает» всего лишь несколько процентов плутония, то и этого вполне достаточно, чтобы произвести те чудовищные разрушения, которые дает атомная бомба. Главное, чего мы больше всего боимся, — не произошло бы «хлопка»…

— А это еще что такое? — повысил голос Берия.

— Это когда обжатие плутония в ядерном заряде происходит в явном несоответствии с нашими расчетами. То есть когда критичность может наступить несколько раньше расчетной…

Очевидно, ничего не поняв из объяснений Курчатова, быстрый в движениях Берия стремительно встал, молча прошел к своему креслу и, сев за стол, торопливо сделал на листке пометку: «если на испытаниях РДС[161] произойдет „хлопок“, проверить, не вредительство ли это?» Отложив бумагу на край стола, он взглянул на притихшего собеседника тяжеловесным взглядом и решительным начальственным голосом произнес:

— Надо, Игорь Васильевич, сделать все, чтобы взрыв бомбы получился ожидаемой силы. О готовности к испытаниям изделия вы должны вместе с Харитоном и Зерновым[162] доложить лично товарищу Сталину. Я со своей стороны поставлю его об этом в известность.

В Кремль в назначенный Сталиным день поехали только двое — Курчатов и Харитон. Они доложили вождю о степени готовности к испытаниям всех своих подразделений, в том числе и на казахстанском полигоне. Что уже «взорвали» не одну «бомбу», чтобы убедиться, что все должно получиться, как при настоящем взрыве. После этого сообщения Сталин поинтересовался у Харитона:

— А нельзя ли вместо одной бомбы изготовить две, но более слабые?

Харитон посмотрел на Курчатова, тот слегка кивнул ему, давая понять, что надо говорить вождю все как есть, откровенно.

— Можно, конечно, сделать с меньшим количество плутония, — ответил Харитон, — но на это потребуется много времени. А нам же надо скорее, чтобы мир знал, что и у нас есть своя атомная бомба…

Только после этого Сталин успокоился и дал согласие на испытание.

* * *

В мае 1949 года Курчатов выехал на полигон под Семипалатинск, где уже на протяжении двух лет шла секретная подготовка к первому взрыву атомной бомбы. Ответственным за строительство полигона был назначен М. Г. Первухин — ранее он вместе с В. М. Молотовым несколько лет подряд курировал советскую атомную программу.

К первому взрыву ядерной бомбы готовились очень тщательно. Вокруг ограждений из колючей проволоки строились деревянные и кирпичные дома без отделочных работ, бетонные столбы, блиндажи с изогнутыми хоботами, железнодорожный мост и полотно с вагонами, рядом была поставлена наземная боевая техника — все это готовилось как мишени для разрушения и испытания силы атомного взрыва в зависимости от расстояния. В разных местах располагались стойла с подопытными животными, конуры с собаками, виварии с крысами и кроликами. Повсюду устанавливались приборы для измерения давления ударной волны, различных этапов взрыва и разрушений.

Для проведения взрыва на полигон были собраны научные сотрудники многих институтов, военачальники, представители министерств и ведомств. За несколько дней до испытаний под Семипалатинск прибыл со своей свитой председатель правительственной комиссии Л. Берия. Ознакомившись с положением дел, он остался доволен увиденным и услышанным и доложил по ВЧ-связи лично Сталину о готовности изделия к первому испытанию. Вождь тоже был доволен сообщением и потому без лишних слов «благословил» всех на проведение взрыва. Только после этого Курчатов объявил коллективу, работавшему на полигоне, дату и время испытания атомной бомбы: 29 августа 1949 года, шесть часов утра.

За восемь дней до этого необычайного, исторического события в действие вступила почасовая программа завершающего, самого напряженного и самого изнурительного этапа — начала сборки бомбы. Люди спали теперь по три-четыре часа в сутки. Ошибки или оплошности были недопустимы: все проверялось и выверялось по нескольку раз. Заметно нервничал и Берия: он ежедневно приезжал на полигон и чаще всего появлялся в зале под башней, где под наблюдением Завенягина, Зернова, Курчатова и Харитона шла сборка самого изделия.

Когда до взрыва бомбы осталось четыре часа, по указанию руководителя испытаний все покинули эпицентр полигона и переехали на командный пункт. Было тогда уже за два часа ночи, но спать никто, кроме Берии, не пошел. Больше всех волновался Курчатов. В каземате, где вместе с ним находились Харитон, Первухин, Флеров, Завенягин, военачальники и охрана из госбезопасности, стояла полная тишина. Ответственный за испытание атомной бомбы И. В. Курчатов переживал больше других потому, что он прекрасно понимал: если из-за какого-нибудь шального нейтрона или чего-нибудь еще совершенно непредвиденного сорвется эксперимент, то не одному ему, а всей его команде угрожает отставка. Тревога академика усилилась еще больше, когда на командный пункт прибыл со своим сопровождением Берия. При общем молчании он вдруг неожиданно ляпнул:

— А ничего у вас, Игорь Васильевич, не получится!

Курчатов мгновенно побагровел и, сжав руками плечи, воскликнул:

— Что вы говорите, Лаврентий Павлович! Обязательно получится! Предварительные опыты нами были проведены очень тщательно, и, представьте себе, все сработало безукоризненно…

Сказав это, Курчатов тревожно переглянулся с Флеровым и Харитоном, лицо его при этом сделалось мрачно-сосредоточенным. После сказанного Курчатовым снова установилась тишина. Через некоторое время в репродукторах начался счет секунд последней минуты.

— …Десять… девять… восемь… три… две… одна! Пуск!

На башне, расположенной за 15 километров, вспыхнула точка ярче тысячи солнц. Небо мгновенно померкло и стало черным. Потом вдруг вырос огненный шар, он начал быстро расширяться и подниматься вверх, наполняя все вокруг немыслимо фантастическим светом, медленно меняющим свою окраску. Тут же взмыли клубящиеся серые вихри, образовался гигантский бурлящий гриб, рвущийся в высоту. На глазах людей вырастало чудовищное видение, а затем до них дошла ударная волна, и тут же раздались крики «ура». Разрядившиеся после усталости участники испытания ворвались в каземат, чтобы поздравить тех, кто стоял у истоков создания атомной бомбы. Первым обнял и расцеловал Курчатова председатель правительственной комиссии Л. Берия.

— Было бы большое несчастье, если бы не получилось! — заметил он, не отпуская от себя бородатого академика.

Курчатов молчал, он хорошо знал, какое было бы это несчастье. И вдруг Берия всполошился, стал задавать всем один и тот же вопрос:

— А такой ли силы был взрыв у американцев?

Никто из присутствующих не мог или не захотел ему ответить после только что пережитых событий. Смущенный Курчатов тоже не проронил ни слова, он лишь недоуменно пожал плечами и начал нервно теребить свою «козлиную» бородку. Вспылив, Берия приказал немедленно соединить его по телефону с М. Г. Мещеряковым, который был послан для наблюдения за взрывом на противоположный контрольный пункт. Два года назад Мещеряков вместе с академиком Д. В. Скобельциным был приглашен учеными США на атолл Бикини и видел там взрыв американской атомной бомбы.

Когда на другом конце трубки Мещеряков отозвался, Берия во всеуслышание бесцеремонно бросил:

— Михаил Григорьевич! Вы видели наш атомный «гриб»?.. Он похож на американский? Курчатов случайно не втирает нам очки?.. А как по мощности? Мы тут не сплоховали?.. Нет?.. Ну хорошо… Значит, можно докладывать товарищу Сталину, что испытание прошло успешно?.. Хорошо, хорошо!

Все, кто слышал этот короткий, мучительно неприятный разговор, только тогда испытали облегчение, когда Берия возвратил трубку дежурившему у телефона испуганному генералу, которого он тотчас попросил соединить со Сталиным по ВЧ-связи.

* * *

В начале сентября 1949 года американцы получили от своей военной разведки фотоснимки верхних слоев атмосферы над территорией Советского Союза. На фотографиях отчетливо просматривался грибовидный след от атомного взрыва. На основании анализа проб воздуха в атмосфере комиссия доложила Трумэну, что в Советском Союзе произведен взрыв плутониевой бомбы. В США это вызвало состояние шока. «Невероятно, но Россия ликвидировала отставание, вызванное годами войны»; «Советская атомная бомба положила конец американской ядерной монополии»; «Рушится одна из главных подпорок „холодной войны“»; «Большевики украли бомбу!» — такими заголовками запестрели западные газеты.

Американская администрация была потрясена тем, что их страна неожиданно утратила военное превосходство и потеряла монополию на атомное оружие, которая, по заверениям Трумэна, должна была продержаться 10–15 лет.

Президент США в обращении к американскому народу старался дать понять, что в России произошла авария с ядерным устройством, причем он ни разу даже не употребил слово «бомба».

А в это время в Кремле торжествовал Сталин: обрадованный успешным испытанием «изделия», он затребовал у возвратившегося с полигона Берии список ученых, особо отличившихся при создании атомной бомбы.

— Список, товарищ Сталин, давно уже готов.

— А почему давно?

— Этот список я составил заранее… так… на всякий случай…

— Это как понимать? — прервал его вождь.

— Очень просто. Если бы бомба не взорвалась, то мы строго спросили бы с каждого, кто попал в этот список. Вплоть до расстрела…

— А кто же тогда должен был делать вторую бомбу?

— Для этого была подобрана вторая, запасная команда ученых.

— Значит, получается так: или грудь в крестах, или голова в кустах…

— Да, так, товарищ Сталин. В ход вступала двойная бухгалтерия: или расстрел, или звание Героя…

— Ну, а ты, Лаврентий, в том списке тоже есть? — спросил вдруг вождь.

— Да, есть.

— Под каким номером ты там идешь?

Берия насторожился, совершенно не понимая, зачем он это спрашивает.

— Под первым, товарищ Сталин. Как положено, по алфавиту…

— А ты помнишь, что писал академик Капица? У товарища Берии, сказал он, основная слабость в том, что дирижер должен не только махать палочкой, но и понимать партитуру. А с этим у тебя слабо, подчеркнул он… И еще он заметил, что ученые в этом деле ведущая, а не подсобная сила. Ты, Лаврентий, напрасно не поставил в тот список впереди себя таких ученых, как академики Алиханов и Арцимович… И далее по алфавиту…. Ну, хорошо, Лаврентий, мы разберемся, кого чем наградить. Подвези мне завтра этот список…

Сталин и Берия келейно решили тогда присвоить звание Героя Социалистического Труда Курчатову, Харитону, Завенягину, Зельдовичу, Ванникову, Щелкину, Флерову, Духову. Им же по указу вождя были выданы крупные суммы денег и бесплатные автомобили ЗИС-110 или «Победа», а также предоставлялось право на обучение своих детей в любом вузе страны и разрешалось для всех членов семьи пожизненно пользоваться правом бесплатного проезда по всей стране на всех видах транспорта.

О разведчиках на какое-то время забыли. Лишь через несколько дней после сказочно высокого поощрения основных разработчиков атомного проекта заместитель Председателя Совмина СССР Авраамий Завенягин пригласил в Кремль одного из руководителей научно-технической разведки Леонида Квасникова для встречи с академиком Курчатовым.

В процессе беседы Игорь Васильевич, обращаясь к Завенягину, обронил с пафосом:

— Если быть объективным, Авраамий Павлович, мы должны сказать огромное спасибо разведке. Вклад ее в создание первой советской атомной бомбы составляет шестьдесят процентов, остальные сорок — наши…

Завенягин, подмигнув Квасникову, с улыбкой на лице заметил:

— А по-моему, ты, Игорь Васильевич, преувеличиваешь ее заслуги. Слишком ты ей даешь. Пятьдесят на пятьдесят — так будет справедливее…

Курчатов пожал плечами и, посмотрев на Квасникова, негромко и уже безо всякого пафоса произнес:

— Согласен, пусть будет фифти-фифти. Но это не обидит вашу разведку, Леонид Романович?

— О чем вы говорите, Игорь Васильевич?! — воскликнул Квасников, обрадованный высокой оценкой Курчатова. — Мы считаем, что атомное оружие создано общими усилиями ученых, специалистов, производственников и в какой-то мере нас, разведчиков. Но мы, согласитесь, не вели расчетов, не занимались экспериментами и не стояли за станками. Мы в меру своих знаний и понимания важности для Родины обладать как можно скорее ядерным оружием добивались, не жалея себя, выполнения тех заданий, которые вы определяли разведке. Мы делали свое обычное дело и очень довольны тем, что наша информация попадала на благодатную почву, всегда получала высокую оценку и почти вся шла в дело. Вот и сейчас вы еще раз подтвердили свое отношение к нашим разведывательным данным. Большое вам спасибо за это. Нам очень дорого сознание честно и бескорыстно исполненного долга перед Родиной… Скажите, Игорь Васильевич, я могу сообщить своему руководству об этом самом «фифти-фифти»?

Завенягин и Курчатов с улыбкой переглянулись.

— Да ради Бога! Так и передайте: разведка оказала нам неоценимую помощь в создании советского атомного оружия. А потом я обязательно напишу в Комитет информации письмо с выражением благодарности. Кстати, передайте также слова особой благодарности тем иностранным источникам, которые, рискуя своей жизнью и научной карьерой, передавали для нас весьма ценные сведения. Их объективная, выверенная информация помогала нам сократить сроки изготовления атомной бомбы, сэкономить сотни миллионов рублей. — И, обращаясь уже к Завенягину, Курчатов спросил: — Авраамий Павлович, а нельзя ли как-то отметить правительственными наградами сотрудников разведки?

— Ты опоздал, Игорь Васильевич, со своим предложением. Вот посмотри, что мы направляем сегодня на утверждение товарищу Сталину. — Завенягин протянул ему наградные представления, отпечатанные на мелованной бумаге с гербом СССР.

Курчатов, взяв из рук зампреда документы, начал внимательно просматривать: среди большой группы ученых и специалистов, представленных к орденам Ленина и Трудового Красного Знамени, он встретил лишь пять незнакомых фамилий и понял, что это были сотрудники внешней разведки МГБ. Фамилия Квасникова в списке не значилась. Курчатов, взглянув на Завенягина, с удивлением произнес:

— Здесь представлено к наградам пять чекистов. Но почему именно пять, а не шесть или семь? И почему в списках нет уважаемого Леонида Романовича?

— Нам пришла, как обычно, разнарядка из ЦК, которая лимитировала количество наград… В том числе и для сотрудников МГБ… Фамилии этих пяти разведчиков нам дало само МГБ.

Курчатов недоуменно пожал плечами:

— Странно, очень странно… Возможно, тут произошла какая-то ошибка… Или же просто забыли об этом человеке… Леонид Романович, я сам тому свидетель, сделал много полезного и в добывании, и в реализации «атомной» информации. Что надо сделать, Авраамий Павлович, чтобы исправить несправедливость?

Завенягин развел руками:

— Ничего не поделаешь: лимит на награды исчерпан. Поезд уже ушел…

— Нет, не ушел! — воскликнул Курчатов. — Пока списки лиц, представленных к наградам, лежат у вас на столе, есть возможность успеть подпечатать еще одну фамилию… Вы придержите эти документы на одни сутки, не отправляйте их в канцелярию Сталина. А я сегодня же свяжусь с Абакумовым и Берией и попытаюсь убедить их в необходимости представления к награждению товарища Квасникова…

— А может, не надо, Игорь Васильевич?.. — смутился Квасников. — Тем более если придется решать этот вопрос и с Лаврентием Павловичем.

— Нет, Леонид Романович, без согласования с Берией и его визы на документе нам никак не обойтись, — вставил Завенягин.

— Тогда это пустой номер. Берия одно время грозился спустить меня в подвалы Лубянки…

— Но сейчас другое время, и он стал уже другим, — заметил Курчатов. — Как-никак, теперь он Маршал Советского Союза. Так что не все еще потеряно, я попробую его переубедить…

После успешного испытания советской атомной бомбы авторитет академика Курчатова поднялся на небывалую высоту, и поэтому ему удалось доказать Берии, что Квасников заслуживает не меньшей, а, может быть, даже и большей награды, чем те пять разведчиков, которые были внесены в длиннющий список представленных к награждению лиц. Нашлось в нем место и Леониду Романовичу: за вклад, который Квасников внес в дело создания атомной бомбы, он был удостоен ордена Ленина. Семен Семенов (Твен), Анатолий Горский (Вадим), Александр Феклисов (Калистрат), Владимир Барковский (Джерри) и Анатолий Яцков (Яковлев) были награждены орденом Трудового Красного Знамени.

* * *

Лишь 25 сентября 1949 года, спустя почти месяц после взрыва, Москва сама объявила всему миру, что Советский Союз тоже имеет свою атомную бомбу.

Создание Советским Союзом ядерного оружия настолько ошеломило правительственные круги США и Великобритании, что Трумэн и Эттли срочно созвали секретные заседания своих кабинетов, на которых предусматривалось рассмотреть военно-политические аспекты этого события. Президента США и премьер-министра Великобритании интересовали два вопроса: как могло получиться, что Советский Союз, до крайности истощенный опустошительной войной с Германией, не обладающий промышленной мощью Америки, лишенный необходимого сырья, сумел создать за столь короткий срок ядерное оружие и почему ни ЦРУ, ни МИ-6 ничего не знали об этом?

Всего год назад директор Центрального разведывательного управления адмирал Роско Хилленкоттер утверждал, что «существует чрезвычайно слабая вероятность того, что русские создадут свою первую атомную бомбу к середине 1950 года, но наиболее вероятная дата, по нашему мнению, — середина 1953 года». Не избежал ошибки и корифей американской разведки Аллен Даллес, заверявший сенат, что ЦРУ будет знать, когда в России появится своя атомная бомба. За то, что ЦРУ ничего не знало о разработке и производстве в СССР нового оружия, Хилленкоттер был смещен со своего поста. Должность директора ЦРУ занял генерал Уолтер Беделл-Смит.

Но критиков американской разведки замена руководства не удовлетворила, они требовали укрепления спецслужб, с помощью которых можно было бы противостоять чудовищным устремлениям «врага» и более эффективно получать информацию о его нежелательных действиях по отношению к США. Еще дальше пошел конгрессмен Ричард Никсон: он потребовал от президента Трумэна обнародовать факты о существовании советских шпионских групп, которые «похитили и передали СССР самые важные тайны об атомной бомбе, которыми когда-либо обладало человечество».

В ответ на такие заявления директор ФБР Эдгар Гувер приказал своим сотрудникам во что бы то ни стало найти «атомных» шпионов, которые дали возможность русским так быстро создать свою бомбу. Это указание привело к тому, что Америку снова захлестнула война шпиономании. При повторной проверке всех ученых и специалистов, работавших до 1946 года в Лос-Аламосе, подозрения пали на группу английских исследователей, но больше всего на Клауса Фукса.

ФБР давно уже было известно, что Фукс перед приездом в США доброжелательно высказывался о Советском Союзе, что еще в студенческие годы он состоял в Компартии Германии, что в захваченных после войны архивах гестапо физик Клаус Фукс проходил по особому списку под номером 210 с пометкой: «Доставить в Германию, если будет найден в Советском Союзе». Раскручивая заново «дело Фукса», американская разведка подвергла тщательному анализу старые дела на его сестру Кристель Хейнеман и Элизабет Бентли — «королеву красных шпионов». По первому делу Фукс немного «засветился» как связь разоблаченного предателем И. Гузенко агента военной разведки Бэкона — канадского ученого Израэля Гальперина (вот когда аукнулось Чарльзу его короткое пребывание в Канаде); по второму — Бентли дала показания о том, что Гарри Голд (связник Клауса Фукса агент Раймонд) был «шпионом Москвы». Его действительно несколько раз допрашивали в 1948 году, но Голд отрицал свою принадлежность к советской разведке (речь тогда еще не шла об утечке из Лос-Аламоса атомных секретов). Теперь же, когда сотрудники ФБР получили от Кристель описание наружности приходившего к ней в 1945 году американца (это был Раймонд) и интересовавшегося адресом ее брата, они обратили внимание, что внешние черты Голда, его приметы и фотопортрет, находившиеся в деле разработки, очень схожи с описанием личности неизвестного американца. Голд снова был вызван на допрос, но он и на этот раз отрицал, что когда-либо ездил к проживавшей в Кембридже под Бостоном некоей Кристель Хейнеман, что знал ее брата и встречался с ним.

Тогда же, осенью 1949 года, криптографы ЦРУ провели расшифровку некоторых телеграмм НКВД, которыми Москва в 1944 году обменивалась со своим генконсульством в Нью-Йорке. Эта операция, получившая у американцев название «Венона», вывела их на псевдоним Клауса Фукса — Чарльз. ФБР попросило у англичан разрешения на допрос немецкого ученого в Лондоне, однако несносные британцы на это не пошли, но все равно тучи над ним стали сгущаться. И хотя конкретными данными о его шпионской деятельности ведомство Гувера не располагало, оно все же проинформировало МИ-5 о своих косвенных уликах: ФБР сообщило об обнаруженном при обыске у Голда плане города Санта-Фе с пометкой места встречи Чарльза и Раймонда, об упоминании имени Фукса в записной книжке разоблаченного в Канаде советского агента Бэкона, и высказывалась версия о возможной причастности Фукса к утечке из британской научной миссии секретных материалов по «Манхэттенскому проекту». Все это заставило английскую контрразведку ускорить «прощупывание» Фукса.

Начальник службы безопасности Научно-исследовательского атомного центра в Харуэлле Генри Арнольд решил действовать осторожно и методично. Он «обставил» ученого так, что каждый его шаг стал находиться под наблюдением. Но главные свои усилия Арнольд направил на то, чтобы подружиться с ним, расположить его к себе. Действовал он при этом деликатно, ненавязчиво, не лез в душу с вопросами, искал точки соприкосновения, выявляя его слабые и уязвимые места, используя которые можно было бы добиться признания или раскаяния в содеянном.

Фукс, почувствовав, что попал в поле зрения английских спецслужб, стал постоянно испытывать страх за свою судьбу. А когда он узнал, что его отец переехал на постоянное жительство в Восточную Германию, то сообщил об этом Арнольду и поинтересовался: что, может быть, ему, имеющему особый допуск к секретам, следует в этом случае уйти из Харуэлла? Фукс рассчитывал таким образом «по-тихому» уволиться со сверхсекретного объекта и переехать к отцу в Лейпциг. Но обернулось все по-другому. Арнольд пообещал помочь ему чем сможет, но тотчас сообщил в Лондон руководству МИ-5 о своем разговоре с ученым, который был тогда подавлен, растерян и чем-то сильно озабочен.

Шефы МИ-5 после такого сигнала решили форсировать разработку Фукса: началась круглосуточная слежка за ним, подслушивание его телефонов, перлюстрация корреспонденции, а для дальнейших бесед с ним и побуждения его к добровольному признанию связи с советской разведкой (прямых улик его сотрудничества у МИ-5 не было) в Харуэлл поехал опытный следователь и психолог Уильям Скардон. На первой же довольно продолжительной беседе — а по существу это был настоящий допрос с умело расставленными хитроумными ловушками — он дал понять Фуксу, что знает о нем почти все, и в конце предъявил ему обвинение в передаче секретных сведений Советскому Союзу, чем основательно смутил подозреваемого и поверг его в шоковое состояние. Убедившись, что Фукс действительно виновен и поэтому глубоко переживает внутренний кризис, Скардон в тот же вечер уехал в Лондон, решив предоставить своему подопечному необходимое время «дозреть», побыть наедине со своими тяжкими мыслями.

Через неделю следователь провел с ним вторую беседу с единственной целью — заставить его признаться. Тогда же, под новый, 1950 год, Скардон сообщил ему, что по соображениям безопасности он будет уволен с должности начальника отдела теоретической физики. Невзирая на это, Фукс продолжал все отрицать. Не отстранялся он пока и от работы в Харуэлле, и делалось это преднамеренно, чтобы окружающие его коллеги могли давить на его психику. Этот хитрый расчет английской контрразведки оправдался. «Прощупывание» давно уже превратилось во всеобщее достояние, и поэтому ученые-атомщики по-разному стали относиться к его сложному положению: одни сочувствовали, добросердечно сообщали, что его в чем-то серьезно подозревают, но они верят в него и готовы защищать до последнего; другие, наоборот, начали вдруг избегать его, отводить глаза при встрече.

В конце концов доктор Клаус Фукс психологически не выдержал, сломался. Из него выдавили тогда признание не доказательствами, а именно психологически. 2 февраля 1950 года он был арестован, а через месяц состоявшийся в Олд Бейли суд приговорил его к четырнадцати годам тюремного заключения. Вашингтон требовал, чтобы Фукса за содеянные им преступления на американской территории передали в США, где его неминуемо посадили бы на электрический стул, однако английское правительство и на сей раз ответило американцам отказом. Только некоторое время спустя им было дозволено в Лондоне допросить находившегося в тюрьме Клауса Фукса. Приехавшие в Англию сотрудники ФБР показали заключенному список пятидесяти известных ему ученых и специалистов, участвовавших в разработке «Манхэттенского проекта», и попросили его напротив тех, кто, на его взгляд, может вызывать подозрения, сделать любую пометку. Но Фукс категорически отказался от этой унизительной для него процедуры.

В последующие пять дней агенты ФБР пытались заставить его назвать имя, фамилию и внешность человека, через которого он передавал информацию советским разведчикам. Фукс заявлял им одно и то же: он не знает ни имени, ни адреса того человека, что подлинные имена и фамилии связников ему вообще не назывались, что соответствовало действительности. На шестой день ФБР пошло ва-банк: Фуксу показали доставленный самолетом из Вашингтона сфабрикованный фильм об аресте Гарри Голда с «дословным» текстом признаний, которые он якобы давал уже в тюремной камере. Голд тогда не выдал его. А вот Фукс, вспомнив один из допросов, на котором ему был показан план города Санта-Фе с обозначенным местом их встречи, посчитал, что Раймонд предал его, и потому после нескольких минут мучительных колебаний, находясь уже несколько дней в крайне тяжелом психическом состоянии, опознал на предъявленных ему фотографиях своего американского связника.

Фукса не приговорили в Англии к смертной казни только потому, что он сотрудничал в годы войны не с враждебным Великобритании иностранным государством, а, наоборот, с ее союзником по разгрому фашизма — общего врага СССР, Англии и США.

Через несколько дней после приговора союзническая держава, на которую работал Клаус Фукс, опубликовала заявление ТАСС. В нем содержались такие слова:

«…Выступивший на процессе в качестве обвинителя Генеральный прокурор Великобритании Шоукросс заявил, что будто бы Фукс передавал атомные секреты „агентам Советского правительства“. ТАСС уполномочен сообщить, что это заявление является грубым вымыслом, так как Фукс неизвестен Советскому правительству и никакие „агенты“ Советского правительства не имели к Фуксу никакого отношения».

Вот так устами ТАСС Советский Союз отказался от своего самого ценного агента, который и в Англии, и в США ради высоких целей шел на смертельный риск, стремясь оказать помощь стране Советов в обеспечении ее безопасности. А произошло так потому, что когда до Берии дошли сводки с фрагментами признания агента на суде в Лондоне, то вывод его был однозначен: Клаус Фукс — предатель. Протестовать, сомневаться в «мудрости» Берии в ту пору было бесполезно и смертельно опасно. Время было такое.[163]

Когда Клаус Фукс признался в том, что он передавал советской разведке секреты атомной бомбы, в США опять, в который уже раз, изрядно разгорелись страсти по поводу «красной опасности», поднялась новая волна шпиономании. В четвертый — в 1946, 1947, 1948 и вот теперь в 1950 году в последний раз был допрошен, а затем арестован агент Раймонд. Ранее проводившиеся вызовы в ФБР, по его словам, были простой формальностью, никаких доказательств его шпионской деятельности у ведомства Гувера не было. После ареста Фукса в его ситуации следовало бы куда-нибудь исчезнуть, как это сделали некоторые из тех советских агентов, кого оговорила предательница Элизабет Бентли. Но он остался в США по двум причинам: во-первых, был уверен, что Фукс не знал ни имени его, ни фамилии, и потому он мог чувствовать себя спокойно; во-вторых, считал, что официальные вызовы в ФБР освобождают его от каких-либо подозрений, а если даже и продолжалась слежка за ним, то в тот период он не мог уже представлять для спецслужб какого-либо интереса. И это действительно так: после отъезда А. Яцкова из Нью-Йорка с ним никто из советской разведки не встречался и практически он был брошен на произвол судьбы.

Но ошибка Голда заключалась о том, что он недооценил возможные показания Фукса, который хотя и не знал его подлинной фамилии и имени, тем не менее достоверно обрисовал портрет, опознал его на предъявленных фотографиях и назвал настоящий псевдоним — Раймонд. После этого ведомство Гувера снова подняло старое досье на Голда, связало все факты воедино, в том числе и карту Санта-Фе с карандашной пометкой места встречи с Фуксом, и пришло к уверенному выводу: американский инженер-химик Гарри Голд — агент советской разведки Раймонд, связник «атомного» шпиона доктора Клауса Фукса.

22 мая 1950 года Гарри Голда[164] арестовали. Полагая, что ФБР уже все известно, он дал полные показания не только о встречах с Фуксом, но и с другим советским агентом Калибром — Дэвидом Гринглассом. Если бы он умолчал о Гринглассе — а о нем его никто не спрашивал, — тогда бы и не началась цепочка дальнейших провалов.

16 июня того же года на квартиру Калибра нагрянули громилы ФБР с наручниками. За два дня до этого жена агента от неосторожного обращения с газовой плитой получила сильные ожоги и слегла в постель. Муж вынужден был не ходить на работу и ухаживать за ней и за совсем еще маленьким ребенком. Поэтому, когда пришли его арестовывать, до смерти перепуганный Грингласс, даже не потребовав присутствия адвоката, согласился ответить на все их вопросы, лишь бы оставили его с больной женой и маленьким ребенком. Он «раскололся» сразу, признался в том, что в годы войны действительно передавал советской разведке информацию по атомной бомбе. В процессе многочасовой беседы со сменявшими друг друга профессионалами ФБР, имевшими за спиной большой опыт ведения допросов и изощренные приемы игры, контрразведка стремилась добиться от Грингласса ответа на главный вопрос: кто еще из американцев мог быть участником «шпионской атомной сети» и кто из них был его вербовщиком? Лишь в два часа ночи под угрозой ареста жены за соучастие в шпионаже, поскольку она знала о его сотрудничестве с «красной разведкой», Грингласс, испугавшись, что маленький ребенок вообще может надолго остаться без родителей, сообщил ФБР, что он был завербован Джулиусом Розенбергом и по просьбе последнего передавал Гарри Голду известные ему по работе в Лос-Аламосе атомные секреты.

Заполучив об этом письменное заявление Грингласса, ФБР на другой же день взяло под демонстративное наблюдение еще одного советского агента — Либерала.[165] Эту поспешность в действиях ФБР можно было понять — Эдгару Гуверу нужна была ошеломляющая американцев серия судебных процессов над «красными шпионами». Джулиус Розенберг — коммунист, дипломированный инженер, и потому по всем параметрам больше подходил на роль организатора советского «шпионского заговора», нежели малообразованный, малоизвестный техник из Лос-Аламоса Дэвид Грингласс. Кроме того, Розенберг, как никто другой, подходил и для осуществления более важной задачи, выдвинутой Маккарти: доказать, что «каждый коммунист Америки — это шпион».

Досье на Розенберга было заведено еще в начале 1945 года, когда он был в первый раз уволен с государственной службы в связи с обвинением в принадлежности к Компартии США. Поэтому, пригласив его на первый допрос, агенты ФБР рассчитывали, что они легко добьются от него сотрудничества, но «подходящий» по всем параметрам объект оказался «твердым орешком». Отвергнув выдвинутые против него обвинения, он потребовал очной ставки с Гринглассом, но контрразведка, не имея весомых доказательств, была вынуждена его отпустить.

Свобода Розенберга длилась недолго — ровно месяц. Именно столько времени понадобилось ФБР, чтобы согласовать детали получения свидетельских показаний и раздобыть «вещественные улики». Несмотря на то что Гарри Голд и Дэвид Грингласс давно уже признали свою вину, им не спешили выносить приговор: постоянный страх перед угрозой возможной смертной казни должен был вынуждать их к даче все новых и новых «показаний» по подсказке агентов ФБР.

Находкой для них оказалась жена Дэвида — Руфь. Надеясь спасти мужа от ответственности, она взяла инициативу в свои руки и не только дополнила его показания, но и переставила акценты: теперь уже получалось, что это она по просьбе Розенберга склонила Дэвида к шпионажу и к последующим его встречам с Голдом. Придуманы были ею словесный и вещественные пароли: «Я от Джулиуса» и оторванные куски картона с неровными краями, которые должны совмещаться. Появились в показаниях и подаренный якобы русскими Розенбергу столик для микрофильмирования, и сфабрикованный в ФБР план побега Гринглассов в Мексику, который якобы готовил для них все тот же Розенберг. Как средство давления на него задумывался и арест Этель Розенберг, которая, по заявлению Руфи Грингласс, будто бы знала, что Джулиус занимался шпионажем, и будто бы она дважды перепечатывала ему на машинке шпионский документ, содержащий секретные сведения о «Манхэттенском проекте».

Но не это послужило главным основанием для принятия решения об аресте супругов Розенбергов. Директор ФБР Гувер решил отдать приказ арестовать их только потому, как свидетельствуют рассекреченные в штаб-квартире ЦРУ летом 1995 года тексты перехваченных и расшифрованных в ходе операции «Венона» телеграмм, что в одной из них упоминалась Этель Розенберг. О ней сообщалось не так уж и много информации, но содержались весьма подозрительные для контрразведчиков моменты. Прежде всего то, что она «является членом „корпорации“, что из-за слабого здоровья после рождения детей и необходимости ухода за ними нигде не работает, характеризуется как преданный „Вавилону“[166] человек и самое главное — осведомлена о работе мужа на „Аттику“.»[167] Произведенная ФБР дополнительная проверка показала, что она в тридцатые годы поставила свою подпись под петицией о включении Компартии США в избирательные списки в штате Нью-Йорк. Вследствие этого было поднято из архива и досье на ее мужа, в котором отмечались его связи в те же тридцатые годы с радикальными студенческими организациями. Но Гувер не мог тогда пойти на открытое использование данных секретной операции «Венона» (о расшифровке американцами кодированных сообщений советских органов безопасности никто не должен был знать, иначе бы терялся смысл дальнейшего проведения «Веноны»), Поэтому основанием для продолжения их допросов послужили данные старых досье и показания старательно натасканных агентами ФБР свидетелей, в том числе и агента советской разведки Калибра. Когда он понял, чего от него хотят специалисты по психологической обработке из ФБР, то предпочел как лучшее для себя дать те показания, которые от него требовали: признать, что пять лет назад через связника Раймонда он передал Джулиусу Розенбергу схему взрывного атомного устройства и пояснительную записку на двенадцати страницах.[168]

17 июля 1950 года, чтобы нагнать страх на американцев «красной угрозой» и чтобы еще больше развернуть невиданную ранее кампанию «охоты за ведьмами», разнузданную травлю коммунистов и всех левых сил, по приказу директора ФБР Гувера был арестован сначала Джулиус Розенберг, а затем его жена Этель. Они были ложно обвинены в «атомном» шпионаже[169].

Дело Розенбергов стало одним из поводов для разгрома левых сил, создания атмосферы нетерпимости к проявлениям политического инакомыслия. На все лады пресса затрубила о виновности супругов Розенбергов в краже «атомных секретов». ФБР стремилось вбить в сознание американского обывателя гуверскую идейку, что «каждый коммунист — это шпион», не скупилось на свои сообщения для прессы, радио и телевидения о завершившемся процессе расследования.

«Холодная война» в США набирала обороты. Агенты ФБР приносили в жертву на алтарь «маккартизма» все новые и новые имена: после допросов умер помощник министра финансов США Гарри Декстер Уайт, арестованы подозреваемые в шпионаже президент международного «Фонда Карнеги» Элджер Хисс и инженер Мортон Собелл. Не за совершение преступления, а за убеждения было брошено в тюрьму несколько человек после нашумевшего в Америке процесса по делу 12 членов Национального комитета КП США, судебному преследованию подвергся руководитель Информационного центра сторонников мира[170] доктор Уильям Дюбуа.

Агенты ФБР ревностно следили за всеми подозреваемыми в «красной крамоле» гражданами США. От профсоюзных лидеров требовалось теперь письменное подтверждение, что они не принадлежат к американской компартии и не участвуют ни в каких заговорах. В поисках сфер возможного проникновения коммунистов и раскрытия их «шпионской сети» начались расследования на промышленных объектах и в научных центрах, особенно на тех из них, где были уже разоблачены агенты советской разведки. Джо Маккарти считал: там, где был хоть один шпион, могли быть и другие. Резко изменившаяся оперативная обстановка в США требовала срочной передачи об этом информации в Центр.

Когда из Нью-Йорка в Москву пришло шифрованное сообщение, что по всей Америке начали усердно искать шпионов, особенно среди ученых, дипломированных инженеров, служащих департаментов, министерств и ведомств, а также лиц еврейской национальности и бывших участников гражданской войны в Испании, в Центре серьезно забеспокоились за судьбу агентурной группы «Волонтеры», руководимой Луисом. Но еще большее опасение вызвала информация о том, что «Волонтеры», узнав о провалах агентов советской разведки, стали вопреки конспирации кучковаться вокруг своего «патрона»— Луиса. Учитывая, что Калибр, Раймонд и Розенберга были знакомы с Коэнами, в Центре возникла тревога: если расследование пойдет по цепочке контактов арестованных лиц, то таким образом в поле зрения могут попасть не только Луис и Лесли, но и связанные с ними другие источники информации из группы «Волонтеры», а также руководитель нелегальной резидентуры Абель. Допускать этого было никак нельзя. Учитывая большую ценность для разведки Коэнов и ту огромную пользу, которую они принесли Советскому Союзу, Центр, решив их спасти от провала,[171] направил в Нью-Йорк шифровку за № 126 639:

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ФАННИ БЛАНКЕРС-КОЭН (1918—2004)

Из книги 100 великих спортсменов автора Шугар Берт Рэндолф

ФАННИ БЛАНКЕРС-КОЭН (1918—2004) Легенда утверждает, что в прежние, сказочные для нас дни все военные конфликты между «драчливыми» городами-государствами прекращались во время проведения Олимпийских игр. В наши нынешние времена Олимпийским играм пришлось ждать,


Из воспоминаний Леонтины Коэн

Из книги Нелегалы 2. «Дачники» в Лондоне автора Чиков Владимир Матвеевич

Из воспоминаний Леонтины Коэн Перед тем как отправиться в Лондон, мы несколько недель жили под видом новозеландских туристов в Швейцарии. В этой стране нам необходимо было познакомиться с организацией банковского дела и наладить контакты с влиятельными людьми, чтобы


Из воспоминаний Гей Сёч

Из книги Нелегалы 1. Операция «Enormous» автора Чиков Владимир Матвеевич

Из воспоминаний Гей Сёч Когда Питер и Хелен поселились в соседнем с нами коттедже, мне было четырнадцать лет. Особенно запомнилась Хелен. Она была для всех нас существом, доселе невиданным: носила узкие брючки в обтяжку, чего английские женщины пятидесятых годов никогда


Из воспоминаний Леонтины Коэн

Из книги Одна жизнь — два мира автора Алексеева Нина Ивановна

Из воспоминаний Леонтины Коэн Свой арест 7 января 1961 года мы восприняли без паники, потому что были в какой-то мере уже готовы к этому. Помню, жалко было оставлять книги и спрятанные в них честно заработанные нами несколько тысяч долларов и английских фунтов. Однако все это


Из воспоминаний Морриса Коэна

Из книги Вся моя жизнь: стихотворения, воспоминания об отце автора Ратгауз Татьяна Даниловна

Из воспоминаний Морриса Коэна Находясь в «тюрьме Ее Величества» Брикстон, я сразу же заказал толстую тетрадь в переплете для ведения дневника. Понимая, что мне после освобождения могли и не разрешить взять его с собой, а также принимая во внимание то обстоятельство, что


Из воспоминаний Морриса Коэна

Из книги Самые пикантные истории и фантазии знаменитостей. Часть 2 автора Амиллс Росер

Из воспоминаний Морриса Коэна Да, все это было так: и прозвище «монастырский садовник», и «дон Педро», и то, что отбывал я наказание в так называемой «коммунистической камере» вместе с неким Уолли, который с девяти лет регулярно попадал в тюрьму. Между прочим, он женился на


Из воспоминаний Леонтины Коэн

Из книги Легендарные разведчики автора Долгополов Николай Михайлович

Из воспоминаний Леонтины Коэн Когда мы впервые встретились с Моррисом, он показался мне чуть ли не святым человеком. Я предпочла тогда поостеречься его, потому что люди с ликами святых угодников часто совершали такие поступки, что волосы дыбом вставали. Но Моррис вел себя


Из воспоминаний Морриса Коэна

Из книги Гоголь. Воспоминания. Письма. Дневники автора Гиппиус Василий Васильевич

Из воспоминаний Морриса Коэна Да, я тогда долго не мог решиться, привлекать или не привлекать Лону к сотрудничеству с советской разведкой. Я, конечно, понимал, что играть и дальше в прятки не имело смысла. А тем более мне к тому времени уже сообщили о принятом в Москве


Из воспоминаний Леонтины Коэн

Из книги автора

Из воспоминаний Леонтины Коэн Когда надо, Моррис умел провести свою политическую линию. Способ для этого у него был самый простой — он как будто бы и соглашался с твоими доводами и в то же время делал так, что вопрос в конце концов всегда решался в его пользу. Возможно, он


Из воспоминаний Морриса Коэна

Из книги автора

Из воспоминаний Морриса Коэна Я сумел убедить Лону в том, что посредством шпионажа многие страны испокон веков хотели и хотят знать не только то, что их ждет впереди, но и как лучше обезопасить себя. Что сбором и анализом информации человек начал заниматься еще с


Из воспоминаний Леонтины Коэн

Из книги автора

Из воспоминаний Леонтины Коэн Перед последней встречей с Клодом я встретилась с неожиданно приехавшим из Чикаго Персеем. Он передал мне в тот раз последнюю потрясающую информацию о том, что генералы Пентагона совместно с учеными наметили уже подвергнуть бомбардировке


Таинственные шаги адвоката Морриса

Из книги автора

Таинственные шаги адвоката Морриса Наконец накануне Рождества появился наш адвокат Моррис, с ним пришли господин Джоллис с женой, г-н Бармин с женой и Л. А. Голицына. Мы считали, что из всех, здесь присутствовавших, лучше всех понимает наше состояние г-н Бармин, так как он


Из воспоминаний

Из книги автора

Из воспоминаний Июнь кукушками речист. Под небом ясным и просторным Лесы прозрачен легкий свист Над рябью радужной озерной; Там легкий говорок несет К нам ветер с берегов веселых. Полощут девушки белье, Повыше подоткнув подолы. Я вспомню неба вышину, Рыб серебристое


БОМБА НА БЛЮДЕЧКЕ Моррис и Лона Коэн

Из книги автора

БОМБА НА БЛЮДЕЧКЕ Моррис и Лона Коэн Во время войны Моррис и Лона Коэн добыли для СССР секрет создания атомной бомбы.Звания Героев России им были присвоены уже посмертно, но с Моррисом Коэном (он же Питер Крогер, Санчес, Изра-эль Ольтманн, Бриггс, Луис…) мне удалось


Из воспоминаний П. К

Из книги автора

Из воспоминаний П. К [Неизвестное лицо.]…Я встретил его в кабинете одного ученого; он сидел, держа в руках том «Истории Восточной Империи» Лебо, в издании Сен-Мартена. С ним был еще г. Т. [Вероятно, гр. А. П. Толстой.] Речь шла о способе изложения византийской истории. Спутник