III

III

В конце 1917 года Крым оказался в водовороте трех основных политических течений: социал-революционного, преобладавшего в сельской местности и в земствах; националистического — среди татар, составлявших треть населения и в период безвластия 1917 года образовавших свой собственный парламент, и анархического — среди солдат и матросов в портовых городах, и особенно в Севастополе, где находилась база Черноморского флота. Хотя непокорных матросов Севастополя переполнял революционный дух, они не проявляли склонности к большевизму, пока из Петрограда в конце года не прибыли вооруженные до зубов балтийские матросы. Захватив в декабре севастопольские Советы, большевики получили власть в городе и устроили первую крымскую бойню (было убито более ста офицеров)15. В остальных районах Крыма обстановка оставалась спокойной, так как татарские отряды контролировали подступы к Симферополю.

Спокойствие сохранялось месяц. По воспоминаниям Набокова, через несколько дней после приезда отца в Гаспру они вдвоем помогали последнему старому слуге перенести тяжелую кушетку из усадьбы в домик для гостей: «Вот так, — заметил с улыбкой Владимир Дмитриевич, — ты понесешь мой гроб к могиле»16. Теперь, когда В.Д. Набокова лишили возможности заниматься политической деятельностью, он смог посвящать семье больше времени, чем когда бы то ни было прежде. Днем или вечерами Набоковы бродили по парку и садам Гаспры, где были собраны деревья из разных климатических зон: гималайские кедры, кипарисы, пальмы и дубы, или совершали большие прогулки под декабрьским солнцем: на восток — в Ялту с ее пыльной набережной; на запад — в Алупку, мимо шишковатой Ай-Петри, самой высокой из здешних гор; вдоль берега — мимо соседних усадеб, более роскошных, чем Гаспра17. Когда в начале декабря Владимир начал новый альбом стихотворений, он назвал его «Цветные камешки» — быть может, потому, что отшлифованные морем камни и осколки стекла напомнили ему раннее детство и пляж в Биаррице.

8 (21) января Набоковы узнали две зловещие новости: в Петрограде вооруженные матросы-большевики, ворвавшиеся на первое заседание Учредительного собрания, разогнали его; Кокошкин и Шингарев, находившиеся под стражей со дня их ареста в петроградском доме графини Паниной, были убиты. Вероятно, Владимир Дмитриевич в очередной раз мог отметить, что лишь чудом избежал преждевременной смерти.

Отсрочка, быть может, была недолгой. На следующий день красные атаковали Ялту, а их тральщик обстрелял город с моря. Поскольку телефонная связь была прервана, Владимиру Дмитриевичу не удалось позвонить брату. В эти дни он записывает в своем дневнике: «Тревоги, опасения. Бесконечно тяжелое настроение… Вечером шахматы с Володей». Обстрел и бои продолжались несколько дней, и лишь 15 (28) января Владимир Дмитриевич узнал, что в дом С.Д. Набокова попал снаряд и семье пришлось переселиться к Пейкерам18. Ялта была разграблена. Десятки арестованных офицеров выводили на мол — одних избивали, других расстреливали и всех сбрасывали в море, привязав к ногам груз.

В.Д. Набокову с его политическим прошлым в любой момент грозил арест. «В этом краю специалистов по легочным заболеваниям», — заметил Владимир, — отец «принял… мимикрическое обличие доктора, не сменив однако же имени». После падения Симферополя было сформировано первое крымское правительство, неимоверно жестокое даже по меркам тех кровавых времен. Зверства в других городах превзошли ялтинские ужасы. Вооруженные солдаты проводили повальные обыски, иногда по шесть раз в день, и каждому, у кого находили оружие, выносился смертный приговор. Целый месяц в Ялте и по всей округе не хватало продовольствия, и к тому же Владимира Дмитриевича начали угнетать серьезные денежные проблемы. Гувернантка его детей Евгения Гофельд еще до революции советовала ему перевести капиталы в иностранные банки. «Во время войны я не могу забирать золото из России», — ответил он тогда. Сейчас он страдал от собственного бессилия и, пытаясь отвлечься, каждый вечер играл с Владимиром в шахматы. «Он стал играть оч. недурно»19.

Природа, по крайней мере, вроде бы улыбнулась. 28 января расцвели первые желтые крокусы, а 29-го показалось, что пришла весна. В этот день Владимир написал свою первую пьесу «Весной» — лирическое нечто в одном действии. В ней четыре действующих лица — двое молодых любовников, шахматист и незнакомец. Поглощенный игрой с незнакомцем, шахматист, у которого пробуждение весны ничего, кроме досады, не вызывает, ищет способ надежно защитить все свои фигуры, и ему мнится, что он нашел беспроигрышную стратегию. Тем временем молодой человек (на самом деле это шахматист в юности) и девушка в таком согласии воспринимают птиц, цветы и звезды вокруг, что их любовь обещает лучезарное будущее. В этот момент шахматист самоуверенно предлагает своему партнеру сдаться, однако в ответ безымянный противник — не кто иной, как сама судьба, — немедленно объявляет ему мат: когда возлюбленные находят друг друга, это представляется осуществлением планов шахматиста, но на самом деле впереди их ждет боль неизбежного поражения и утраты. Хотя в этой пьеске, написанной гекзаметром, всего 61 строка, она как бы открывает нам будущего Набокова: шахматы, судьба, переход из одной реальности в другую, время как неизбежная утрата. Три дня спустя Владимир прочитал восхищенным родителям свою пьесу, однако еще до этого налетевшая буря успела разоблачить лживость весенних обещаний, щедро засыпав склоны снегом20.

Вероятно, окрыленный успехом пьесы, Владимир перечитал все стихотворения, написанные им с июля 1916 года, и отобрал лучшие для публикации. Отвергнув «после строгой оценки» 100 стихотворений, он оставил 224, которые намеревался включить в книгу под названием «Раскрытые окна»21. Этот замысел не осуществился, а в антологию поэзии Набокова, вышедшую через шестьдесят лет — в 1979 году, — попало лишь одно из 224 стихотворений.

Вечером 13 (26) февраля мать, большая любительница карт, играла с сыновьями в покер, а отец и Евгения Гофельд читали. Неожиданно в дом ворвалась «разбойничьего вида фигура в чем-то кожаном и меховом» — это был Осип Дорженик, поляк, слуга В.Д. Набокова, который привез, во-первых, деньги (вероятно, от Евы Любржинской, действительно посылавшей им в тот год какую-то сумму), во-вторых, добрые вести о вырской усадьбе и доме на Морской и, в-третьих, пачку писем. Одно из них было от Люси Шульгиной, которая жила в это время на украинском хуторе. Ошеломленный Владимир унес письмо с собой в ночь. Поднимаясь по крутой каменистой тропе у татарских частоколов и кремнистого устья ручья, он взглянул на тонкий серебряный месяц и внезапно почувствовал всю боль изгнания22.

Скоро, как только утих ветер, яркая крымская весна скрасила ему далекую ссылку. Через неделю он поймал свою первую крымскую бабочку, а в конце мая стал совершать регулярные вылазки, поднимаясь по горным тропам под ослепительно сверкающим солнцем или в пестрой тени оливковых и тутовых деревьев. На тропинке над морем, среди кустарника с восковыми цветами какой-то колченогий большевистский часовой с серьгой в одном ухе хотел арестовать Владимира за то, что он сигнализировал — вероятно, рампеткой — английским судам. После трудных объяснений с военными властями он наконец убедил их в безобидности своих занятий, и на следующий день солдаты принесли ему большую, хотя и не очень ценную, коллекцию бабочек23.

Набоковым еще несколько раз пришлось соприкоснуться с большевиками. Однажды, гуляя с сыновьями, Владимир Дмитриевич нарвался на пьяного красногвардейца — возможно, именно этот эпизод лег в основу намного более драматичной сцены в «Подвиге». За месяц до этого в Гаспру явился комиссар, чтобы национализировать ее, как и все окрестные усадьбы; для Набоковых дело ограничилось тем, что их обязали платить за домик в местные Советы. Один раз к ним пришли с обыском, но, хотя в доме хранилось огнестрельное оружие, это осталось без последствий. Осип «знал, как говорить» с чекистами24.

Когда началось наступление немецкой армии, в Ялте три недели не выходили газеты, не работала почта и единственным источником информации стали слухи. С гор доносились выстрелы, въезд в Ялту был закрыт. 9 (22) апреля Владимир Дмитриевич записал в своем дневнике: «Происходило что-то смутное. Очень разные слухи». На следующий день, когда толки о грабежах и расстрелах стали еще упорнее, было решено выставить в усадьбах дозоры. Судя по его стихам, Владимир уже успел испытать восторг от крымских ночей: лунный свет, отражающийся на лопастях магнолий, отбрасывающий тени в аллеях, где, как часовые, стоят кипарисы, или оставляющий дорожку на сиреневых водах бухты. Эта картина особенно сильно отпечаталась в его памяти, когда он караулил дом вместе с отцом, братом или Осипом, напряженно вглядываясь в предрассветные сумерки25.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >