ГЛАВА ТРЕТЬЯ СМЕРТЬ ВОИСЛАВА

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

СМЕРТЬ ВОИСЛАВА

Вскоре семья переехала в Приштину. Домовитая Даринка принялась вить гнездо, Нушич отправился делать официальные визиты.

Нушич был четвертым сербским консулом в Приштине. Когда первый консул, Лука Маринкович, прибыл в город, народ рассматривал его сквозь щели в калитках, как некое диво. У ворот консульства толпилась многочисленная стража. Теперь турки уже попривыкли, и отношения Нушича с новым мутешерифом Бахри-пашой не омрачались мелкими придирками. Языки — турецкий и албанский — Бранислав знал уже так хорошо, что ему совсем не приходилось прибегать к помощи переводчика консульства Мурата Тержумана-эфенди.

Бахри-паша, бывший адъютант и любимец султана Абдул-Гамида, питал даже симпатию к Браниславу Нушичу, ценя его общительный нрав и остроумие.

Однако в городе было неспокойно. Фанатиков-мусульман раздражала пропаганда, которую вели дипломатические представители Сербии. Сербское население Приштины стало держаться более независимо. Фанатики натравливали народ на «гяуров». Кое-кто грозился расправиться и с самим консулом.

В сопровождении своих гавазов, арнаута Димитрия Печанца и одного черкеса, Нушич ходил по городу, посещал чаршию и даже парикмахерскую, где был зарезан его предшественник, взял в дом прислугу-арнаутку. Он делал вид, что ничего не боится. Но на самом деле у Бранислава не раз замирало сердце, когда он видел свирепые взгляды и грозное перешептывание. Но не в том ли истинная храбрость, чтобы преодолеть страх и продолжать делать свое дело?

Серьезный инцидент произошел, когда Бранислав впервые повел Даринку на прогулку по городу. Впрочем, он знал, что, по кодексу мусульманской чести, нападать на человека, когда он идет с женой, не полагается. Они с Даринкой проходили мимо мечети в тот момент, когда во дворе ее хаджи произносил перед правоверными горячую речь о «сербской опасности». Увидев консула, хаджи показал на него пальцем, а потом провел себе рукой по горлу. Это был недвусмысленный жест. Прямое оскорбление дипломата. Нушич колебался недолго, он быстро подошел к хаджи и на турецком языке спросил, кому адресована эта угроза. Хаджи ответил, что ему. И консул ударил его тростью по голове с такой силой, что палка переломилась. Слушатели хаджи бросились врассыпную, тут подоспели турецкие солдаты, схватившие подстрекателя.

Этот инцидент укрепил позиции дипломата не только среди сербов, но и среди арнаутов. По всей Приштине и ее окрестностям только и было разговоров, что о бесстрашии нового консула. Нушич оказался великодушным и попросил Бахри-пашу освободить хаджи.

В Приштине Нушич снова встретился со своим самым близким другом Воиславом Иличем. На этот раз в качестве его начальника. Поэт тоже служил, имел чин писаря первого класса, и в мае 1893 года его назначили в приштинское консульство. В июне он писал Косте Арсеньевичу:

«Безопасности нет никакой даже в центре города, где резиденция паши. Позавчера ночью возле нашего дома была ружейная стрельба… В общем, такие события здесь нередки…».

Рядом с долговязым Воиславом и статной Даринкой низкорослый консул производил невыгодное впечатление. Местным сербам казалось, что Воислав больше подходит для роли консула. Нушич и сам отпускал шутки на этот счет. Выходя из дому, Воислав опоясывался саблей, что разрешалось только консулу, но Бахри-паша смотрел на такое нарушение сквозь пальцы.

Воислав приехал в Приштину с женой, двумя маленькими дочерьми и с сыном. Это была уже его вторая семья. Пребыванием в Приштине он не тяготился. «Устроился хорошо, — писал он в том же письме, — сажаю капусту, перец… Научился делать наливки… Мертвый будешь, а выпьешь».

Иногда они вместе с Браниславом брали фаэтон (какие и теперь можно увидеть на улицах Приштины) и разъезжали по окрестностям, записывая сказки и народные песни, легенды о Косовской битве. Воислав хотел написать историческую поэму.

По воспоминаниям Нушича, поэт в присутственном месте мог напустить на себя важный вид, но, как только они оставались одни, «Воислав садился, забрасывал ногу на ногу, скручивал на колене сигарету и болтал о всякой всячине. Когда же у меня в кабинете был еще кто-нибудь, хотя бы простой крестьянин, Воислав стоял возле моего письменного стола, выпрямившись как свеча, говорил тихо, по-чиновнически, и всегда величал меня „господином консулом“».

Литераторы запирались в кабинете и писали. Воислав работал над шутливой повестью в стихах «Страсти на селе», а Нушич — над утерянной ныне пьесой-сказкой «Лилиан и Оморика».

«После трех комедий взяться за сказку, — писал Нушич, — я мог только под влиянием Воислава, так как он охотно заглядывал в область мифологии и мистических сказок. Если он и не заставлял меня, то, уж во всяком случае, поддерживал во время работы над этой вещью».

Случалось писать «сочинения» и иного рода. Как-то Белград задержал жалованье, и тогда официальную бумагу казначею министерства иностранных дел они составили, подобно древнекитайским мандаринам, в стихах. Шутливое стихотворение пародировало канцелярский стиль и кончалось так:

«А когда все денежки просадим,

Подавать опять прошенья станем.

Их напишем с кровью и надрывом

И отправим под секретным грифом,

Чтобы были мы вовеки живы

Сразу в кассе вашей и в архиве.

Вице-консул Нушич

 Секретарь В. Илич».

Далее следовала приписка:

«Господин казначей, имею честь препроводить вам сей документ, составленный персоналом вверенного мне консульства, с учтивым напоминанием, что интересы государства, интересы службы, интересы нашей миссии, интересы нашего престижа и вообще интерес на интерес (8 %) требуют, чтобы деньги были присланы как можно скорее… Примите и проч.

Авг. 1893 года, дано в Приштине. Вице-консул Б. Нушич».

«Документ» с намеком на то, что приходится обращаться к ростовщикам, достиг самого министра, и тот прочитал его на заседании правительства, которое «смеялось от всего сердца». Деньги были посланы.

Но шутки шутками, а дела пошли неважно. Воислав все чаще жаловался, что у него болит грудь. Он давно болел туберкулезом. Призванный на осенние маневры, поэт простудился и слег. «Глаза ввалились, губы побелели, а руки стали совершенно прозрачные. Выражение лица такое, какое бывает лишь у безнадежно больных. И все же он старался шутить, рассказывал нам о Белграде… Но время от времени он зажимал рукой грудь и заходился в кашле, а потом тяжело и устало дышал…».

Нушич сидел у постели больного и развлекал его веселыми рассказами. Воислав слушал его невнимательно.

— Не знаю, почему я себе вбил это в голову, — вдруг сказал он, — но день моей смерти будет красивым, весенним, солнечным…

Бранислав брал со стола рукописи Илича и читал стихи. Поэт любил слушать, как читает Нушич. Он жалел, что не написал стихов о Косовском сражении, о пионах, которые растут на поле битвы… Окрестные крестьяне и сейчас считают, что пионы нигде в мире, кроме Косова поля, не растут — эти красные цветы родит только земля, пропитанная кровью павших героев…

Зорька, жена Воислава, напрасно уговаривала больного пить лекарства. Но больной не верил, что выживет. «Руки его дрожали и свисали с постели, как сломанные крылья, из глубины потемневших глаз смотрела смерть…».

Воислава перевезли в Скопле, где были врачи и больше лекарств. Нушич не отходил от друга. Тот вспоминал свою первую жену Тияну, пытался писать… Бранислав перенес его к окну, чтобы больному была видна бурная река Вардар, которой поэт посвятил прекрасные стихи.

Илича увезли в Белград, а Нушич вернулся в Приштину.

В 11 часов утра 19 января 1894 года Нушич получил телеграмму о кончине Воислава, а потом и письмо, которое поэт написал за несколько дней до смерти. Он рассказывал о своей беспомощной попытке встать с постели.

Воислав Илич умер тридцати трех лет. После смерти с его талантом примирились даже недруги. Его провозгласили великим. О нем написали десятки книг. Он классиком вторгся в школьные учебники и университетские курсы, потеснив всех современных ему поэтов.

Браниславу Нушичу шел тридцатый год. Впереди была долгая жизнь, борьба, книги, театр…