Эпилог

Эпилог

Весна, слякоть.

– С самого утра в бегах. Есенин и Сахаров собираются «скорым» в Москву, – долетают до нас запоздалые воспоминания о Сергее Есенине его друга В. И. Эрлиха. Впрочем, отчего же запоздалые. Скорее, преждевременные, он напишет их через пару лет после смерти поэта. Когда соберется книга «Есенин в воспоминаниях современников».

Часам к четырем мы попадаем в ресторан на Михайловской. Налицо не менее полутора десятков представителей русской литературы. Понемногу хмелеют. Есенин кричит, поматывая головой:

– Что ты мне говоришь – Пильняк![177] Я – более знаменитый писатель, чем Пильняк! К черту Москву! В Париж едем!

Все соглашаются. Действительно, в Париж – лучше.

– Ну вот! А теперь я буду стихи читать!

Он читает долго и хорошо.

Наконец его прерывает Сахаров:

– Кончай, Сергей! На вокзал надо!

– К черту вокзал! Не хочу вокзал! Париж хочу!

Его долго уговаривают и объясняют, что в Париж тоже по железной дороге надо ехать.

Наконец он соглашается.

– Ну хорошо! Едем! Но только в Париж! Смотри, Сашка!

К самому отходу поезда поспеваем на вокзал.

Сахаров и Есенин на ходу вскакивают в вагон и отбывают.

Странная история уже потому, что в Париже Есенин бывал только с Айседорой, и, судя по его же комментариям к этой поездке, получалось, что век бы он этого самого Парижа не видел. И вдруг теперь, пусть и по пьяному делу, а вот, оказывается, екало его сердце при воспоминании о городе цветущих каштанов. Стало быть, что-то все-таки понравилось ему за границей, что-то ненароком да запало в душу, или, быть может, запоздалое воспоминание о любимой и любящей его женщине вдруг мелькнуло в сознании, как мелькает из-за поворота до боли знакомый длинный шелковый шарф… Догнать бы, поймать, напугать, взъерошив крашенные хной рыжие волосы, обнять и поцеловать, нежно, нежно…

Не в силах оставаться в Париже, где ее донимали журналисты, Айседора едет в Ниццу, где танцует в последний раз. В программе «Незаконченная симфония» Шуберта, траурный марш из «Гибели богов» и в заключение «Смерть Изольды».

– Я рыдала о нем много долгих часов, сколько могла… Сейчас у меня полоса сплошных страданий и невзгод, поэтому меня часто посещает искушение последовать его примеру. Только я уйду в море[178], – признается она Ирме.

Честно поведав о своих планах, Айседора направилась к берегу, не раздеваясь, скинула туфли. После чего, подняв руки к небу, вошла в воду и шла так, уходя все глубже и глубже. Вода достигла шеи, добралась до подбородка, поцеловала Айседору в ярко накрашенные губы… еще несколько мгновений… и… Заметивший Айседору с берега английский офицер вытащил ее из воды.

«Не правда ли, какая прекрасная сцена для фильма!» – произнесла она, очнувшись.

Одной попытки самоубийства оказалось довольно.

В ноябре 1926-го, находясь в стесненных денежных условиях, отдавая долги, распродавая недвижимость, Айседора вдруг получит привет от своего покойного мужа. Извещение на получение денег за переизданные книги – 400 тысяч франков. Оказалось, что, женившись на Толстой, Есенин позабыл расторгнуть брак с Дункан. В то время и не такое случалось. Деньги были ей очень нужны, кроме того, это ведь она изначально вкладывала собственные средства в переводы и издания книг Сергея. Тем не менее Айседора отказывается от наследства в пользу матери и сестер поэта.

14 сентября 1927 года Айседора села в гоночную машину, закинув за плечи край ярко-красного шарфа с желтой летящей птицей. Повернувшись к своим знакомым, она помахала им рукой и, победно улыбаясь, воскликнула: «Прощайте, мои друзья. Я иду к славе!».

Соскользнувший с плеча Айседоры шарф накрутился на заднее колесо ее машины, Айседора погибла мгновенно.

– Хорошо помню дни после сообщения о смерти отца, – рассказывает Константин Есенин. – Мать лежала в спальне, почти утратив способность реального восприятия. Мейерхольд размеренным шагом ходил между спальней и ванной, носил воду в кувшинах, мокрые полотенца. Мать раза два выбегала к нам, порывисто обнимала и говорила, что мы теперь сироты.

Но в детстве смерть близких воспринимают своеобразно. Верят на слово тому, что человека больше не увидят, но как это может быть – еще не осознают. Так и мы с сестрой. Помню, что тоже плакали, но, наверное, из-за того, что плакала мама. Потом был Дом печати (ныне – Центральный дом журналистов), Таня читает стихи… Какие-то тетеньки и дяденьки поочередно подходят и что-то говорят с сочувствием. Еще непонятный мир – Ваганьковское кладбище. Деловитые, краснощекие могильщики. Земля, что заставили кинуть в яму детской рукой. И где-то без логической связи – настольная лампа в маминой спальне. Бутылка вина. Мать как-то спокойнее, тише. Говорит, что завтра – Новый год. Ее младшая сестра – наша тетка Александра Николаевна – куда-то собирается на встречу этого Нового года.

Вот, пожалуй, и все, что я помню сейчас. Возможно, кое-что еще сохранялось в памяти в больших подробностях, когда мне было 20, 25, 30 лет. Как-то я записал все, что помнил. Но записи эти затерялись где-то в моих домашних архивах…