Эпилог

Эпилог

Мели, мельница, мели,

И Питтак молол когда-то…[70]

Стариная народная песня

Извините, что цел.

Владимир Высоцкий

Разве может вот так закончиться эта книга, в которой столько внутренних эпилогов? Книга жизни. Моей жизни! Не знаю. Но… Acta est fabula[71]. Роман, романс, романтика… на этом заканчиваются.

Вразрез с моими предварительными планами и заклинаниями, эта книга получилась самостоятельной. Не то чтобы она была первой или второй частью чего-то, хотя и до и после нее тоже существовали и существуют слова. Есть даже другие романы с теми же героями. Что поделаешь? Сама наша жизнь — настоящая и цельная — кажется только частью чего-то более значительного. Но и она, наша жизнь, должна быть начата и закончена как первая и единственная.

В этой книге я попытался исповедаться, рассказать о том, как человек может стать коммунистом и как поэт может оказаться на вершине власти.

Как у сердца и у всей вселенной, так и у любой жизни тоже два такта.

Первый — это взрыв, толчок, взлет. Это у меня происходит спонтанно. Иногда мне кажется, что в моей судьбе задействовано много странных случайностей и значительное количество вполне разумных усилий. Но в другой раз мне представляется, что все происходило абсолютно естественно и предсказуемо. Поэтому я назвал свою книгу «Ты следующий». И я верю, что она может принести кому-нибудь пользу.

Второй такт — судорога, возвращение, приземление — стоил мне многих сознательных усилий. А это, по-моему, уже совсем не естественно. Ведь тела падают, подчиняясь законам гравитации. Ведь и энтропия развивается тоже сама по себе? Почему же тогда мне приходилось прилагать столько усилий для того, чтобы спуститься?

Если мне отпущено еще немного времени, придется найти ответ на этот вопрос в следующей книге, которая, возможно, станет чем-то вроде третьей части, не потеряв при этом своей самостоятельности. Думаю, что я должен написать ее по нескольким причинам.

Я обязан рассказать об эксперименте, который мы проводили вместе с Людмилой Живковой, потому что ее деятельность похоронена в невероятных легендах, малопочтенных выдумках и еще более малопочтенном молчании.

Еще один неоспоримый долг — это Софийские всемирные встречи писателей. Национальное богатство, оказавшееся на помойке. Бисер, который метали перед свиньями.

Мне нужно рассказать о невероятных вещах, которые я узнал за время нашей долгой дружбы с ясновидящей Вангой.

И наконец, я должен поведать о крушении системы. О Большом взрыве. Сомнамбулического видения, которым начинается эта книга, — недостаточно.

Что касается моей собственной судьбы, я не думаю, что она представляет собой нечто важное. Если кто-нибудь ею заинтересуется, он найдет ее полное отражение в моей поэзии. Все остальное — бегство от политики, мучительный спуск с вершины — можно рассказать в нескольких словах. Вот что произошло после тех событий, которыми оканчивается эта книга.

Пока я был в ОФ, мой номенклатурный ранг усаживал меня в президиумах выше министров. А как предсказывал знаменитый Николай Антикаджиев (еще один житель города Петрич): «Эти сейчас видят лишь номер на твоей спине и никогда тебе этого не простят».

Когда умер Георгий Трайков, на его место был выбран Пенчо Кубадинский. Он изъявил желание работать со мной. Но я уже обещал Людмиле Живковой, что примкну к ее команде. Тодор Живков был сильно озадачен, когда я заявил, что хочу уйти с поста в ОФ. Как будто он не был осведомлен о личных пасьянсах его дочери! Деградация, на которую я шел, озадачивала и выглядела подозрительной. Какое-то время спустя, объясняя свои идеи по кадровой перестановке, на вопрос: «А что будет с Левчевым?» — Живков ответил: «Левчев вернется туда, откуда пришел».

И я пошел туда, откуда не приходил и куда мне не стоило идти: в Министерство культуры, где стал первым заместителем Людмилы Живковой. Ее команда казалась блестящей. Но, по существу, это был оркестр из солистов. При этом, как в анекдоте, одни мечтали поиграть на скрипке Страдивари, а другие — дотронуться до пистолета Дзержинского. Пока дирижерская палочка двигалась прямо у них перед носом, гармония была трогательной. Но как только Людмила поворачивалась спиной, каждый начинал играть что ему вздумается. Я чувствовал себя ужасно одиноким в этой претенциозной группе.

Стояла осень 1979 года, когда однажды вечером Людмила Живкова вызвала меня к себе в кабинет, чтобы поговорить. Она попросила убрать ручку и блокнот, потому что разговор пойдет о деле исключительно важном.

— Почему ты так сильно хвалишь моего отца? — начала она свое неожиданное нападение. — Зачем ты его постоянно цитируешь? Ты ведь ему ничем не обязан, чтобы так поступать!

Хотя я был сильно шокирован, я все же заметил:

— Нет, обязан! Он спас мне жизнь, когда вытащил из села Бяла Карловской области, где я мог бы прозябать до сих пор.

— А кто тебя туда заслал?! — Ее голос был острым и холодным, как инструмент стоматолога.

— Извини! — сказал я, смутившись. — Я что-то не могу понять смысл нашего разговора. В нем есть что-то абсурдное. Выходит, что я защищаю твоего отца, а ты меня в этом упрекаешь. Впрочем, я себя неважно чувствую и, может, поэтому чего-то не понимаю.

Людмила засмеялась:

— Во всех религиях повторяется одна и та же формула: «Если хочешь быть свободным, не связывай себя ничем, кроме Бога». И я говорю тебе: не слишком прочно связывай себя моим отцом, потому что он не бог. Придет время, когда мы будем работать без него, а может, наступит момент, когда нам придется действовать и против него…

Эти слова показались мне невероятными, поскольку я знал, с какой любовью и восхищением относились друг к другу отец и дочь.

Мой взгляд инстинктивно уперся в люстру, о которой однажды Павел Писарев в шутку сказал мне: «Вон там у тебя вмонтированы микрофончики».

— Послушай, Мила, я и правда неважно себя чувствую и прошу тебя, давай отложим этот разговор на потом.

— Потом будет поздно, так что подумай над тем, что я тебе сказала.

Мои размышления отсылали меня к тайным советникам, к закулисным нашептываниям и к таинственным доброжелателям, которые безошибочно нащупывали мои слабые места, советуя мне перестать то писать, то говорить.

Я выждал месяц и тогда уже по собственной инициативе пригласил Людмилу на «важный разговор». Беседа началась с того, что я сообщил: я очень устал и очень медленно восстанавливаюсь после микроинфаркта («награда» со времен организации детской ассамблеи). После чего сообщил, что чувствую себя бесполезным в ее команде:

— Ты человек идеи. Я тоже. Замещать тебя означало бы тебя вытеснять. Тебе нужен гениальный исполнитель, потому что многие твои воззрения так и остаются миражами. Тебя обманывают, говорят, будто они существуют наяву, в действительности, но это просто мечты. Я не тот исполнитель, который тебе нужен. Я не могу быть тебе полезен и прошу тебя меня освободить.

Я никогда не слышал, чтобы Людмила кричала. То состояние, в которое она впала, походило на истерику.

— Что, и ты меня предаешь?! Почему вы все меня оставляете? Неужели ты правда думаешь, что мы проиграли сражение? А можешь ли ты быть мне полезным, решаю я! Ты же знаешь, я возложила на тебя то, что никто другой сделать не сможет… Ты моя левая рука.

— Левая?! — воскликнул я, потому что тоже перевозбудился. — Если бы ты сказала, что я твоя правая рука, я бы остался.

Ее гнев сменился молчанием. Придя наконец в себя, Людмила сказала:

— Хорошо. Ты же знаешь: я никого не держу и не заставляю работать насильно. Возьми отпуск и отдыхай, пока мы не примем какое-нибудь решение по поводу твоей отставки.

Я поблагодарил ее самым искренним образом, заверив, что это не бегство, что я никогда ее не брошу… и так далее. Но и она и я понимали, что наступает конец. Конец мечтам и иллюзии, которая нас объединила. Иллюзии, что, помимо Пражской, возможна и Софийская весна. Иллюзии, которую я не могу поименовать… По дороге домой меня переполняло великое чувство свободы. Я спустился по вертикальной ледяной стене, которую обходили стороной все «альпинисты». Дора похвалила меня за смелость.

Честно говоря, я немного скучал по той вершине, с которой при ясной погоде можно было увидеть будущее. Но стоило вспомнить о тумане, называемом администрацией, чтобы почувствовать себя счастливым и спасенным. Трех лет вполне хватило, чтобы я понял, что работа в сфере государственного управления мне противопоказана. Игра в прятки за грудами документов, постановлений и законов давала огромное преимущество тем людям, которые олицетворяли собой мою антипатию.

Целый месяц я сидел дома и уже было решил, что обо мне позабыли. Но неожиданно мне позвонили из всемогущей канцелярии ЦК. Когда я там появился, мне дали прочитать решение секретариата со словами: «Если ты согласен, подпишись».

Этим решением создавался новый, пока еще безымянный (потом я назову его «Факел») журнал о советской литературе. Его отнесли к самой низкой для того времени категории и выделили на удивление маленький штат сотрудников. На должность главного редактора предлагалась кандидатура Любомира Левчева.

Я поставил свою подпись. И, не выходя из здания ЦК, сразу же записался на встречу с Тодором Живковым. Мне хотелось понять, что именно со мной происходит.

— Что происходит? — улыбнулась Дора. — Тебя ощутимо понизили, зато оставили больше времени на себя и семью.

Когда я вошел в кабинет Живкова, он сам задал мне мой же «задушевный» вопрос:

— Что с тобой происходит, Левчев?

Я сказал, что подписал решение секретариата, что благодарю за оказанное доверие и что пришел получить инструкции по изданию журнала.

Он смотрел на меня как бы сквозь улыбку, которая казалась мне презрительной:

— Левчев, а точно ли есть необходимость в таком журнале?

Я мог ожидать чего угодно, но только не такого поворота событий. В подобных случаях я часто теряю контроль над собой.

— Как это — нужен или нет?! Не я же выдумал этот журнал и предложил себя в главные редакторы! Я только подписал решение, которое было принято вами в секретариате.

— Левчев, все журналы, которые вы издаете, напичканы советской литературой. Зачем вам еще один? Во Франции или в Польше, может, и нужен такой журнал. Но в Болгарии?! Мне кажется, в нем нет никакой нужды. Еще есть вопросы?

— Нет, — сказал я и вышел.

— А вот это уже никуда не годится, — констатировала Дора. — Назначить тебя главным редактором журнала, который не должен выходить, — это не самая лучшая из пропастей, куда ты мог сорваться. Ничего не предпринимай. Просто жди.

Долго мне ждать не пришлось. Меня снова вызвали в канцелярию. На этот раз документ, который я должен был прочесть, выглядел не столь внушительно. Торжественное заседание, посвященное Николе Вапцарову, в Народном театре. Присутствуют члены Политбюро во главе с Тодором Живковым. Доклад будет читать академик Пантелей Зарев. Вести заседание поручено тов. Л. Левчеву. С этой ролью я был знаком. Мне предстояло просто-напросто открыть заседание и давать слово ораторам. Когда же президиум корифеев в полном составе соберется за кулисами и появится сам Тодор Живков, мне следовало прервать словоизлияния и сообщить: «Что ж, пора в зал. Товарищ Живков, пожалуйста, прошу вас». А он должен будет сказать: «Не я, а ты руководишь заседанием. Выходи первым».

За столом президиума я сидел рядом с ним. На меня в упор глядела красная лампочка микрофона. Пантелей Зарев читал свой доклад, а я изучал фрески Дечко Узунова на потолке театра. Мне было известно, что неприлично говорить с Первым номером, когда на тебя смотрит весь зал, можно было лишь поддерживать разговор, если к тебя обратятся. В какой-то момент Тодор Живков спросил меня:

— Что это за женщина вон там, в первом ряду президиума?

Я ответил, что это Бойка Вапцарова.

— Как она изменилась… — сказал он и снова замолчал.

И вдруг пронзил меня вопросом:

— Левчев, тебе уже сказали, что ты будешь направлен в Союз писателей?

Я задрожал от волнения. И первым делом погасил красный глаз микрофона. Не хватало еще, чтобы нас слышали в зале.

— Нет, никто мне ничего не говорил. В писательском кафе носятся слухи, но…

— Ну, то, что я тебе говорю, я знаю не по слухам.

Я почувствовал, что говорю глупости, и замолчал, а немного погодя Тодор Живков задал мне очередной вопрос:

— Левчев, а ты знаешь, что из себя представляет Союз писателей?

Я уже взял себя в руки и нагло ответил:

— Нет.

— Не волнуйся, я тебе сейчас объясню. Союз писателей — это мясорубка председателей. И тебя в нее затянет.

Так и получилось. Только Тодор Живков тогда не мог еще знать, что через десять лет в эту мясорубку затянет нас обоих…

Когда я принял предложение стать председателем Союза болгарских писателей, я был более чем убежден в двух вещах: во-первых, в том, что я уже спустился на политическую равнину. И во-вторых, что даже на этой предпоследней ступеньке лестницы власти я задержусь не более трех лет. Людмила знала об этих жестких условиях, которые я сам себе поставил, и одобряла их. К сожалению, оказалось, что это были иллюзии. Непредсказуемая Смерть лишила мои планы силы.

Мог ли я что-нибудь изменить, если бы остался в министерской команде Людмилы? Думаю, что нет. Зловещие силы в Болгарии и за ее пределами зорко следили за ней и пытались предугадать, что она предпримет в следующий момент. Каждый раз, когда Людмила меняла слово «революция» на «эволюцию», из пещеры догматиков доносилось рычание разъяренного Минотавра. Каждый раз, когда «воспитание в духе коммунизма» заменялось «всеобщим эстетическим воспитанием», каждый раз, когда Леонардо или Рерих теснили Ленина, зверь выпускал когти. Что уж говорить о ее религиозных взглядах?..

Она хотела радикальным образом изменить систему. Конечно, не отреставрировать капитализм. Политическое вольнодумство на пятничных встречах у нее дома было поначалу достаточно осторожным. Но позднее, в более тесном кругу, во время разговоров, которые она называла «мозговыми атаками», наша дерзость поднималась до опасных отметок. Недовольство уродливой стагнацией, иначе говоря — той сыростью и затхлостью, которой веяло от советских институций, стало основным нашим мотивом. Тем не менее мы ошибались, когда убеждали друг друга в том, что капитализм уже не существует даже на Западе. Мы говорили о постиндустриальном и информационном обществе как о новой социальной формации. Людмила считала, что к этому новому обществу, сохраняющему все добродетели предшествующих ему образований, нас может повести великая сила. И эта великая сила — не СССР. И даже не США. А потенциальная творческая энергия, которая дремлет в бездействии в каждом из нас, то есть — в нации. Это была утопия.

Время зрелого и перезревшего социализма раскрывало гораздо больше эгоизма и алчности, чем возвышенных творческих сил «нового человека». В волков превращались те, кто, казалось бы, принадлежал к самым привилегированным сферам общества. Все это Людмила могла наблюдать на примере своего собственного окружения. И наконец, кто-то открыл ей на это глаза — но, как мне кажется, не ради добра, а для того, чтобы еще ближе подтолкнуть ее к пропасти.

Главным обвинением против Людмилы стало то, что она пытается оторвать Болгарию от социалистического сообщества.

В последние полтора года ее жизни мы встречались крайне редко, а если и виделись, то на официальных мероприятиях, где невозможно было говорить серьезно. А ведь именно тогда произошел перелом в ее душе. Мне мало о нем известно. Даже когда она пригласила меня сопровождать ее во время официального визита в Индию, я не понял, что это — ее прощальная встреча с мечтами.

Ее программа была ужасно напряженной: от недоступного города света Лакхнау до таинственного Ауровиля Шри Ауробиндо в мадрасских джунглях…

Молодой интеллигентный индус, который представился мне как доктор магии, попросил меня принять меры, потому что Людмила постоянно посещала храмы Кали, иначе говоря — святилища смерти. Это явно не предвещало ничего хорошего.

О, Кали! Ужасная Кали с высунутым кровавым языком, держащая в четырех руках меч, нож и две отрезанные человеческие головы. Кали, известная также под именем Каларатри, что значит — мрак времени… Мне она хорошо известна!

Но прежде чем я придумал, какие «меры» можно принять, у Людмилы случился тяжелый приступ. Было страшно наблюдать, как во время встречи с интеллектуалами Индии она вошла в транс. Говорила с пророческим пафосом, но ее слова становились все непонятнее. И было ясно, что она теряет сознание. Я впервые видел ее в таком состоянии. Вдруг она выкрикнула: «Любо, продолжай!» — и вышла. Ее изолировали в номере отеля «Ашока». Все делали вид, что ничего не заметили, но, разумеется, шушукались между собой. (Мне даже не хочется вспоминать, какие гадости были написаны потом об этом ее путешествии высочайшими ничтожествами.)

На обратном пути, когда мы летели специальным правительственным самолетом, Людмила сидела в одиночестве в переднем салоне. Иногда она вызывала туда некоторых лиц из своей свиты.

Когда пришла моя очередь, я был поражен грустью в ее глазах. Как будто они уже ей не принадлежали. И внезапно до меня донеслись ее слова:

— Любо, тебе будет трудно, очень трудно. Ты встретишься с ненавистью и подлостью близких людей. С предательствами, которые могут сломить любого. В самые трудные моменты просто начинай думать обо мне — и я тебе помогу. Если мой образ не всплывет в твоем сознании, представь себе огонь.

Потом она протянула мне белый платочек:

— Возьми на память. Он тоже тебе поможет. В нем завязан серебристый порошок. Аккуратно, не рассыпь…

Думаю, я достаточно точно воспроизвожу ее слова.

Слишком скоро пришлось мне произносить прощальное слово над ее могилой. Я перефразировал ее слова, чтобы они не относились только ко мне: «Думайте обо мне как об огне».

Уже тогда некоторые наши «титаны» напали на меня: мол, те же слова Людмила сказала и им, но задолго до нашего разговора. Огонь светит всем… Они могли говорить что им вздумается. Мертвая Людмила была в их руках — ее рукописи, ее архив, ее библиотека… Когда эти люди, как саперы, обезвредили все, что к ней относилось, они же первыми отреклись от нее — и от огня и от дыма.

Сегодня любая наша Бони может сказать своему Клайду: «Чао! Думай обо мне как об огне!» Да и я кажусь себе тем самым «солдатом бумажным» из песни Булата Окуджавы, который все время мечтал об огне и наконец сгорел в нем.

Но тогда в аэропорту Софии, в зале правительственных делегаций, Людмилу встречало все бюро Комитета по культуре. Она назначила заседание и предложила остаться и мне.

— Зачем тебе работать прямо здесь, едва сойдя с самолета?

— Потому что через два часа я лечу в Мексику. Я только повидаюсь с детьми и уеду.

В Мексике с Людмилой случился приступ еще более страшный. Там (по рассказам ее охранника Мурджева) ее лечил какой-то советский доктор (?!).

После этого случая мы встретились всего один раз. В ее маленьком кабинете в ЦК она пожаловалась, что люди, с которыми она работает, ее обманывают и опаснейшим образом компрометируют. Они присваивали себе подарки. Брали взятки за квартиры. От ее имени распространяли всякие небылицы. Я смотрел на нее с ужасом не только из-за фактов, которыми она со мной делилась, но и из-за страшного перелома, который произошел в ее душе.

Однажды, вернувшись от Ванги, я рассказал этой мечтательнице, как знаменитая ясновидящая из Петрича назвала ее святой. Людмила посмотрела на меня с иронией и сказала: «Я даже больше, чем святая». И вот эта самая «мадам нечто большее» сейчас стояла передо мной вся в сомнениях, заметно испуганная, раздавленная… Может, она тоже видела будущее? Я не помню, чтобы Людмила когда-нибудь попросила у меня совета, как жить. Но ей оставалось всего несколько дней жизни, когда она спросила:

— Что мне делать?

У меня не было ответа. Я сболтнул одну из тех глубокомысленных фраз, которые и сам терпеть не мог:

— Не торопись, но и не забывай — нужны глобальные изменения, потому что беда эта всеобщая…

Смерть Людмилы стала внезапной смертью и моих социальных иллюзий.

Почему ее оставили в таком состоянии? Лечил ли ее кто-нибудь и почему он молчит? Почему врачи после вызова приехали с таким опозданием? (У «скорой» лопнула шина!) Почему свидетельства очевидцев не совпадают с экспертизой? Даже время и дата смерти фальсифицированы…

У меня не может быть собственной версии смерти Людмилы. Я всего лишь сопоставляю факты, которым доверяю.

Из того, что обнародовано, можно прийти к выводу, что Людмила покончила жизнь самоубийством. (Я принимаю на веру свидетельства Мурджева.) Но если это так, какие были на то причины? Может, ее вынудили принять такое решение?! Сократ и Сенека — кто они? Самоубийцы — или осужденные на самоубийство?!

Через несколько дней после смерти Людмилы я узнал, что Ванга перенесла инсульт и парализована. Поскольку мне ничего не было известно о ее состоянии, я поспешил навестить свою старую приятельницу в Рупите. Она скулила, как побитый ребенок. Причитала, мол, какие же жестокие люди, так огорошили ее новостью о смерти Людмилы. Это был Удар. От него ее и парализовало.

Пребывая в обычном напряжении, которое всегда охватывало меня в ее таинственном силовом поле, я сболтнул глупость, о которой сожалею:

— А чего же ты ждала, пока тебе сообщат о смерти Людмилы, вместо того чтобы предупредить нас о ней?

— Эта смерть не была ей предначертана, Любчо. И меня не предупредили.

Когда я вернулся в Софию, я аккуратно рассказал о ее словах нескольким людям. В результате в который уже раз меня посетил таинственный «доброжелатель». И все та же знакомая формула: он большой поклонник моего творчества, но так случилось, что он работает в органах государственной безопасности, и вот ему довелось узнать, что на самом верху были очень рассержены тем, что я трезвоню о двусмысленных словах Ванги. Так что мне стоит быть осторожнее.

В мой следующий визит к ней Ванга меня отругала. К ней тоже наведались «доброжелатели». И всерьез угрожали.

— Я больше тебе ничего не скажу.

Она, конечно, не выполнила этой угрозы. Я извинился перед ней, заметив, что ее слова долетают до Софии быстрее меня. Она засмеялась:

— Ладно, тогда мы пойдем прогуляемся, и я научу тебя ходить быстрее «тех».

После смерти Людмилы по решению политбюро была издана книга с попурри из прощальных и похвальных слов в ее адрес, произнесенных болгарскими и иностранными политиками и интеллектуалами. Мне же поручили опасную задачу: написать краткий биографический очерк. Несмотря на мои требования, мне никто не предоставил никаких документов — кроме ее кадрового комсомольского досье. Мне пришлось расспрашивать одного за другим свидетелей ее жизни, как будто речь шла о НЛО. (С удивлением я вынужден констатировать, что тогда свидетелей было гораздо меньше, чем сегодня, спустя столько лет.) Один факт вонзился в мое сознание, как игла. Бирюза в кольце, которое носила Людмила, за несколько дней до ее смерти побелела. Об этом мне рассказала одна из гувернанток. Эти слова я вставил в свой текст. Но никто не понял их смысла — или сделал вид, что не понял. А ведь свойства бирюзы известны: камень белеет, когда в организм его хозяина попадает яд. Эта способность предсказывать смерть была описана еще Орфеем в «Литике». Несколько тысяч лет спустя, когда философ и алхимик Альберт Великий посетовал на то, что большинство знаменитых камней потеряли свои магические свойства, бирюза осталась в меньшинстве. В настоящее время этот камень, возможно, вообще находится в одиночестве. Я не хочу комментировать, как и почему бирюзе открылось больше, чем Ванге. Потому что через 16 лет «очевидица» утверждала, что побелевшее кольцо было не с бирюзой, а с опалом, а кольцо с бирюзой принадлежало ей, но оно вовсе не побелело, а сломалось. Александр Сергеевич запретил мне в таких случаях спорить. Но если бирюза и вправду была опалом, побелело уж там кольцо или нет, а скрытое послание отпадает. Бледнеет не камень в кольце, а след, который и так ярким не назовешь.

Эти подруги, которые хвастались тем, что носят ее украшения! Эти друзья, которые хвастались, что носят ее чемоданы! Сейчас они хотят приписать себе заслуги Людмилы. Жалкие потуги! Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем истине войти в их уши. Это делает Мечтательницу еще более обреченной.

После смерти Людмилы ее отец надолго замкнулся в себе. Отменил свои традиционные встречи. Избегал праздников. Такое погружение в скорбь казалось мне естественным. Но Живков вышел из этого состояния с важнейшими решениями о переменах, которые я мог бы сравнить с переворотом. Да, для меня в 1982–1983 годах Живков совершил переворот в себе. И если я прав, то это была единственная успешная попытка переворота. Самые важные люди из команды Людмилы Живковой были заменены, их разогнали. А некоторых жестоко наказали. Этот процесс начался с отставки Александра Лилова и закончился исключением Светлина Русева. Для партии это стало чем-то вроде большой и печальной кадрили.

А что должно было произойти со мной? Я знал это. Друзья из окружных партийных комитетов предупреждали, что Гриша Филипов, член политбюро, о котором Тодор Живков так восторженно отзывается в своих воспоминаниях, во время товарищеских встреч проинформировал руководство: «Мы одолели всю группу Людмилы Живковой. Остался один Любо Левчев, но и ему несдобровать».

Тогда подобные слова говорили мне и другие. Если что-то и остановило людей из органов, то только, вероятно, покровительственная тень Тодора Живкова. И мое одиночество. Я не принадлежал ни к какой группе. Время показало, что большинство моих болгарских друзей были фальшивыми. Но теми, кто доказал в чистилище, что они настоящие, я могу гордиться. Кроме того, я думаю, что умел обзаводиться и настоящими врагами. А от настоящих вещей всегда есть польза. Так я и существовал у Христа за пазухой, как Хиросима и Нагасаки или как Дрезден, прежде чем стало ясно, для чего именно их приберегают. В конце концов все поняли, что меня выбрали козлом отпущения, готовым к жертвенному ритуалу.

На протяжении всего «романа из воспоминаний» я постоянно спрашиваю себя, почему коммунистическая партия, воодушевленная самыми красивыми, человечными и справедливыми идеалами, допускала такую торжественную жестокость? Почему превратила насилие в священный символ? Каким бы ни был философский ответ на этот вопрос, конец идеалистов почти всегда похож на ритуальное убийство, на дикое жертвоприношение.

Что они хотели затеять после торжеств по случаю 1300-летия образования Болгарского государства? Скорректировать политический курс, искривленный Людмилой Живковой и ее группой? Соорудить нечто вроде фракийского могильника, куда, помимо самой мертвой властительницы, укладывали и ее украшения, и ее свиту, и ее утомленных коней?

А какое сладострастное озарение играло на лицах верховных жрецов, когда на исходе последнего тотального жертвоприношения в том 1989 году они оказались в храме Святого Александра Невского со свечами в руках!

— Господи Иисусе Христе! — как будто шептали они. — Мы были грешниками, мы были Твоими блудными сынами. Но Ты поймешь нас, потому что и Ты был кем-то вроде коммуниста, как утверждают блаженные. Мы покинули Твой дом, но сейчас, смотри, вот мы возвращаемся с покаянием (хор поет «Покайтесь! Покайтесь!!»). И приносим тебе в жертву не только отдельных тельцов упитанных, но и души целых трех поколений болгар, которые строили заводы, города и дороги, которые пожертвовали собой ради мечты, во имя Светлого Будущего… Дай нам отойти с миром в историю…

И они отошли.

Став свидетелем таких картин, можно было подумать лишь одно: «Лучше б я умер!»

Но перед тем как написать слово «Конец», я хочу сказать людям, идущим за нами: не торопите Мойру.

Господни мельницы мелют медленно.

Снисхождение к нам! Мы ведем постоянно сраженье на границах грядущего и беспредельного …[72]

Молись за нас ныне и в час нашей смерти[73].

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Эпилог

Из книги Верди. Роман оперы автора Верфель Франц

Эпилог I …Что вы мне оставляете на долгие дни мои в Сант Агате? Жить наедине с плодом своего труда было моим великим счастьем; но теперь оно уже больше не мое, это творение…Верди – либреттисту Бойто в день после премьеры «Отелло»Поездка маэстро Джузеппе Верди в Венецию


ЭПИЛОГ

Из книги Лев Рохлин: Жизнь и смерть генерала. автора Антипов Андрей

ЭПИЛОГ В течение менее чем двух недель после гибели Льва Рохлина в стране произошел ряд примечательных событий.Событие первое.В день убийства генерала совершено покушение на адвоката Юрия Маркина...Событие второе.Президент наградил всех руководителей силовых


Эпилог

Из книги Я – Настя! автора Заворотнюк Анастасия

Эпилог Если быть краткой, то настоящий период своей жизни я могу описать как «все наконец-то встало на свои места». Я привыкла к своей новой жизни, хотя время от времени у меня возникает ощущение, что я была пассажиром потерпевшего крушение «Титаника». Я справляюсь с


Эпилог

Из книги Хулио Кортасар. Другая сторона вещей автора Эрраес Мигель

Эпилог Что стало с Хулио Кортасаром потом? Какой след оставил он после себя? Получило ли его творчество признание в Аргентине? Если судить о творческом наследии писателя по количеству полученных им престижных премий, то при жизни у Кортасара их почти не было. А те, которые


Эпилог

Из книги Артигас автора Хесуальдо

Эпилог Из Итапуа Артигаса перевезли в столицу Парагвая Асунсьон и, по приказу Франсии, поместили в монастыре Мерсед. Диктатор только что раскрыл заговор, организованный Негросом и другими известными деятелями, которые были связаны с Артигасом дружескими отношениями.


Эпилог

Из книги Путешествие в будущее и обратно автора Белоцерковский Вадим

Эпилог В послесловии к рукописи «О самом главном», датированном 9 апреля 1971 года, я, напомню, писал: «Что представляет собой эта моя работа? Пробьется ли она в мир живых и я вместе с нею?». Сейчас уже можно ответить на этот вопрос: по форме вроде бы удалось — печатался,


Эпилог

Из книги Пике в бессмертие автора Бегельдинов Талгат Якубекович

Эпилог В начале повествования я уже говорил о моем, воспитавшем меня отце, так искренне гордившемся своим древним казахским родом, своею Сарыаркой. Он учил меня, казахского парня, сыновней любви к нашим безбрежным казахским просторам, зимой укрывавшимся девственно белым


Эпилог

Из книги Солёное детство автора Гезалов Александр Самедович

Эпилог В церковь я ходил всегда. Стоял у входа и смотрел на священников, на иконы… У меня никогда не возникало желания выставить вперед ладошку для милостыни. (Всегда провожаю взглядом бомжей: почему они так живут?) Но что-то тянуло в церковь меня, необразованного, темного,


Эпилог

Из книги Клавдия Шульженко: жизнь, любовь, песня автора Хотулёв Вячеслав Викторович

Эпилог 22 марта 1997 года в газете «Вечерняя Москва» появилась большая статья, озаглавленная: «Жорж. Одинокий рыцарь примадонны» и подзаголовок: «Пенсионер Епифанов живет наедине с портретом своей мечты». Это был рассказ о нем и о ней. Я решил, что лучше, чем Епифанов,


ЭПИЛОГ

Из книги Банкир в XX веке. Мемуары автора

ЭПИЛОГ В декабре 1987 года Михаил Горбачев, энергичный и талантливый генеральный секретарь советской Коммунистической партии, приехал в Вашингтон на свою третью встречу на высшем уровне с президентом Рональдом Рейганом для подписания договора о ядерных силах средней


ЭПИЛОГ

Из книги Изменник автора Герлах Владимир Леонидович

ЭПИЛОГ День 11 сентября 2001 г. оказался тем днем, который, как сказал президент Франклин Д. Рузвельт, «будет жить в бесславии».Я смотрел из окна своего кабинета на 56-м этаже здания «Дженерал электрик» в Рокфеллеровском центре в то утро и видел, как два столба дыма поднимаются


Эпилог

Из книги Опасные мысли. Мемуары из русской жизни автора Орлов Юрий Федорович

Эпилог Прошли года… Давно отзвучали пушки и замолкли самолетные стаи. Давно навеки успокоились и отмучились миллионы погибших. Страна лихорадочно залечивала свои страшные раны. Подрастало новое поколение, дряхлело и уходило с жизненной арены старое. Наступили опять


Эпилог

Из книги Владимир Басов. В режиссуре, в жизни и любви автора Богданова Людмила

Эпилог Попробуем по крайней мере извлечь урок из прошедшего. Величайший и наиболее трагический из человеческих экспериментов почти доведен до конца. Общество «научного социализма», задуманное служить вечным человеческим стремлениям к общности и к равенству интересов,


Эпилог

Из книги Крёстный отец «питерских» автора Шутов Юрий Титович

Эпилог Последние годы Басов прежде всего был отцом. Возможно, он хотел доказать, что сможет прожить один и воспитать детей без посторонней помощи. А может быть, он устал пытаться быть счастливым и хотел просто жить – работать в кино, растить детей. Во всяком случае, он все


Эпилог

Из книги Быть Леонардо Ди Каприо автора Уайт Дуглас

Эпилог Время тонет в тумане прошлого.Дух золотого тельца, выпущенный «демократами», как джинн из бутылки, за короткий срок обезумел и разложил сознание многих, растворив и уничтожив все культурные, а также иные жизненные приоритеты и ценности.Под шумок всеобщей эйфории


Эпилог

Из книги автора

Эпилог Шумиха началась заблаговременно. Был июнь, целых пять месяцев до релиза, но очертания «Волка с Уолл-стрит» уже можно было различить.В начале фильма мы видим Лео в роли Джордана Белфорта, который признается: «Когда мне было двадцать шесть лет, я заработал сорок