Иск

Иск

На самом юге Хедмарка, в дремучем лесу у шведской границы, находится озеро под названием Скьярванген. Там у отца Тура Хейердала была дача или скорее даже целый хутор. Он назывался Углевика и состоял из главного дома, амбара, дровяного сарая и сторожки. Владение включало также шестьдесят гектаров леса.

Отец купил Углевику у двоюродного брата в 20-е годы. Как только дела на пивоварне в Ларвике позволяли ему, он сейчас же устремлялся в этот, по его словам, «рай на Земле»{161}.

Однажды во время войны, в феврале 1944 года, когда он жил там, поправляя здоровье, ему пришла в голову мысль составить завещание; вскоре ему исполнялось семьдесят пять лет, и он уже не был в состоянии посещать Углевику так же часто, как и прежде. Он знал, что Тур любит жить в согласии с природой, и считал, что лучшего места, чем здесь, у Скьярвангена, для него и Лив с детьми, не найти, пусть только закончится война. Отец, конечно, знал, что Тур очень полюбил Свиппопп у Лиллехаммера, но «я не сомневаюсь, что Тур предпочтет жить в Углевике», — писал он Алисон{162}.

Отдавая Углевику Туру, он обделял троих детей от первого брака. Но он так любил Тура и восхищался им: «Он мой любимчик, его я люблю больше всех из моих четверых детей»{163}. Но у него были и прагматические соображения. Тур не получил, как другие, «приданое при женитьбе», и, кроме того, «его образование обошлось дешевле»{164}. При этом отец выдвинул одно непременное условие. Если Тур хочет получить Углевику, он должен там жить. Он не может использовать ее только как летний дом.

К разочарованию отца, Тур предпочел после окончания войны остаться в Свиппоппе{165}. Сына не соблазнило и то, что отец значительно потратился на ремонт Углевики. Но после развода с Лив ему понадобился новый дом. Тур согласился вступить в наследство и принял условие отца: Углевика станет его постоянным местом жительства.

Бесконечные разъезды после путешествия на «Кон-Тики» привели к тому, что прошло немало времени, прежде чем он смог добраться до Углевики. Лишь в начале лета 1950 года он переехал туда вместе с Ивонн, прихватив с собой монографию. Наконец он смог на время отойти от полемики. Защищенный тишиной леса, он вплотную занялся окончательной доработкой того оружия, что однажды должно сразу поразить всех его врагов. Чтобы монография наверняка дошла до научного мира, он писал ее по-английски. И пока он писал начерно, от руки, как он привык, Ивонн перепечатывала текст на машинке, так же как до нее это делала Лив.

В лесу. Тур одно время жил в Углевике, на хуторе, унаследованном им от отца. Здесь он закончил свою научную монографию о «Кон-Тики»

Это была кропотливая работа. Монография должна была выглядеть солидно, и, чтобы продемонстрировать размах своих исследований, Тур постепенно создал справочный аппарат с более чем тысячей ссылок, а также обширную библиографию. Размах подчеркивался также большим количеством иллюстраций в виде фотографий и рисунков, которые все должны были получить поясняющий комментарий, прежде чем быть помещенными в довольно объемный текст.

Временами Хейердал работал так быстро, что Ивонн, на ком лежало и домашнее хозяйство, не успевала за ним. Однажды, когда все чуть было не рухнуло, она обратилась с мольбой к своей близкой подруге из Осло: «Я отстаю на 300 рукописных страниц от Тура. Ты должна приехать мне помочь!» «Но я собираюсь пойти в школу домохозяек», — вздыхала та. Ивонн переубедила ее: готовить она сможет научиться и в Углевике. Подруга позволила себя уговорить, но на обучение кулинарному искусству времени не осталось{166}.

Тур и Ивонн провели почти год в Углевике, когда однажды в июле 1951 года к ним вдруг постучался их хороший сосед Уле Углевиген. Туру Хейердалу звонят по международному телефону. Из Америки. Это срочно.

Уле был крестьянином. За один или два шиллинга он предоставлял свои услуги горожанам, приехавшим погостить на дачах у Скьярвангена. Пока там жил Хейердал-старший, дел было немного, хотя кое-что приходилось делать и при нем. Но, как только здесь поселился его знаменитый сын, началась настоящая суета. Постоянно кому-то был нужен молодой Хейердал, и, поскольку в этой местности телефон был только у Уле, он, наряду с хозяйственными работами и другими делами, взял на себя и обязанность по связи с внешним миром.

Из Америки? Кто бы это мог быть?

Тур отложил карандаш и отправился вместе с Уле.

Агентство новостей Рейтер оставило свой номер. Тур пару раз повернул диск аппарата и поднял трубку. Через несколько секунд он связался с дамой на коммутаторе. Не будет ли она так любезна соединить с Нью-Йорком?

Что им было нужно? Поговорить о книге про «Кон-Тики», которая, похоже, побила все рекорды на американском рынке?

— Да, сэр, это говорит Тур Хейердал…

Агентство просило дать комментарий в отношении иска, выдвинутого против него миссис Арлетт Пуреа с требованием компенсации в размере 150 тысяч долларов. Дело будет разбираться в одном из судов Лос-Анджелеса осенью{167}.

Изменившись в лице, Тур положил трубку. Сумма составляла в пересчете на кроны почти миллион, или, по сегодняшним меркам, четырнадцать миллионов. Если Арлетт Пуреа, исполнительница танца хула-хула, с которой он познакомился на Таити, выиграет дело, она разорит его. Он думал, что, возможно, отделается уплатой «подходящей суммы», чтобы отозвать иск{168}, но что она зайдет в своих требованиях так далеко, он не мог представить даже в самом страшном сне.

Как только Хейердал вернулся в дом, он тут же сел за машинку и начал писать письмо адвокату, помогавшему ему в Лос-Анджелесе: «Я, как и Вы, конечно, понимаете, шокирован. Мне представляется, что все это заговор с целью составить себе целое состояние. Я не думаю, что она сама додумалась до этого, напротив, я подозреваю, что кто-то поделился с ней мыслью о том, что это был бы легкий способ заработать деньги. […] Сам размер ее требований доказывает бесчестность ее намерений»{169}.

Этот «кто-то», на кого намекал Тур, был мистер Джон Рассел Розин, американский муж Арлетт Пуреа. Во время презентации книги о «Кон-Тики» в нью-йоркском клубе «Книга месяца» издатель использовал фотографию его жены, взятую из книги. Фотография запечатлела Арлетт Пуреа в традиционной полинезийской юбке во время исполнения танца хула-хула. В гневном письме директору книжного клуба господин Розин утверждал, что фотографию сделали без согласия его жены. Особенно его возмутило то, что в тексте ее упомянули как «танцующую девушку», и это опозорило их обоих как в США, так и на Таити. От себя лично Розину было больше нечего добавить, кроме как выразить недоумение по поводу того, что «организация с таким богатым опытом могла совершить подобную ошибку»{170}.

Письмо переслали Туру, который принес глубочайшие извинения за то, что он поставил господина Розина и его жену в такое неприятное положение. Но он заверил, что получил полное согласие госпожи Розин снять танец на пленку, чтобы использовать фотографии в качестве иллюстраций как к книге, так и в фильме, когда он будет готов. Тур, среди прочего, напомнил Розину: съемка проходила на его собственном пляже, в связи с тем, что Тур и двое его коллег были приглашены туда искупаться. В остальном Хейердал никак не мог понять до конца, почему фотографии стали причиной для обиды, поскольку хулу танцевали везде, куда экипаж «Кон-Тики» возили в течение двухнедельного пребывания на Таити.

Тур также дал ясно понять, что именно он, а не его издатели несет полную ответственность за использование фотографий в книге. В остальном он выразил уверенность в том, что «господин Розин даст о себе знать, если понадобится что-то еще»{171}.

Господин Розин дал о себе знать. На этот раз он воспользовался услугами адвоката. В мае 1951 года, через два месяца после премьеры фильма о «Кон-Тики» в Саттон-театре в Нью-Йорке, он написал письмо Солу Лессеру, который разделил в равной доле с «Артфильмом» права на показ и распространение фильма во всех странах, кроме Норвегии и Швеции.

Сол Лессер не был случайным человеком. Работая вместе с такими знаменитостями, как Чарли Чаплин, и будучи продюсером первых фильмов о Тарзане, он создал себе имя в Голливуде. Заключив новый партнерский договор, он передал половину прав кинокомпании РКО, одной из крупнейших американских студий. Ирония такова, что именно эксперты из РКО сначала заявили, что материал, который Тур Хейердал привез из экспедиции на «Кон-Тики», малопригоден для показа в кино. Он годится в крайнем случае для ролика в новостях на несколько минут.

Теперь этот материал, к всеобщему удивлению, стал золотой жилой, и, по мнению Хейердала, именно поэтому муж Арлетт Пуреа решил попытать счастья. «Человек с Таити, устроивший скандал, разумеется, хочет заработать, потому что его жена выступает в роли „кинозвезды“. Грустно видеть, что даже танец хула используется […] для попытки шантажа», — писал он Олле Нордемару в «Артфильм»{172}.

Арлетт Пуреа с Таити считала, что Тур Хейердал воспользовался кадрами с ее участием в фильме о «Кон-Тики» без ее на то согласия, и потребовала миллионы в качестве компенсации

Адвокат, официально представлявший госпожу Арлетт Пуреа-Розин, утверждал, что фотографии использовались незаконно. Поэтому его клиент желает дать делу судебный ход с целью предотвращения дальнейшего использования фотографий, а также требовать компенсации за нанесенный ущерб — если только Сол Лессер не найдет способ решить вопрос во внесудебном порядке{173}.

Этим маневром супруги Розин изменили свою стратегию. Борьба теперь шла не против иллюстраций к книге, но против кадров в кинофильме. Затем последовала ссылка на американский закон о кинематографе, который для Тура стал «опасным для жизни»{174}. Закон требовал наличия письменного разрешения в случае демонстрации кадров с участием какого-либо лица. Такого письменного разрешения от Арлетт Пуреа у Тура Хейердала не было. Она точно знала, как будут использоваться снимки, и мысль о необходимости закрепления этого на бумаге никогда не приходила Туру в голову.

Опасность для Хейердала состояла в том, что судебная практика по компенсациям в этой области сулила все что угодно. Что было еще хуже — та же практика показывала, что шансы Тура на исход дела в его пользу были лишь теоретическими.

Требование 150 тысяч долларов стало ударом не только для Хейердала. Это известие стало кошмаром как для Сола Лессера и РКО в США, так и для Олле Нордемара и «Артфильма» в Швеции. В принципе, они могли спрятаться за контракты, поскольку вся ответственность за содержание фильма лежала на Туре, и избежать потерь. Но в худшем случае, если весь фильм запретят к показу, они рисковали получить иск о компенсации от директоров американских кинотеатров, что вместе с судебными издержками составило бы сумму, гораздо превышавшую 150 тысяч долларов. Потому они посоветовали Туру согласиться с требованиями на этих условиях, чтобы показ фильма не приостановили{175}.

Новый успех. Народ хлынул в кинозалы, чтобы увидеть фильм об экспедиции на «Кон-Тики», когда в 1950 году состоялась его премьера

К такому совету Хейердал прислушиваться не захотел. Взяв себя в руки, он написал Олле Нордемару: «Я понимаю, что ты занервничал из-за этого дела Розин, когда она озвучила сумму. Сам я воспринял это совершенно спокойно. Во-первых, моя совесть чиста и в этом деле, и я добьюсь того, что хочу».

В полной уверенности в своих силах и не без высокомерия, он добавил: «Если бы я достаточно интересовался делом, чтобы приехать в суд в Лос-Анджелес, я думаю, что Розин вряд ли удалось бы поживиться»{176}.

Сол Лессер и РКО приняли указание к действию и нашли Туру Хейердалу лучших адвокатов. Чтобы иметь надежду на благоприятный исход дела, они должны были убедить судей в том, что госпожа Розин дала свое согласие на съемку, хотя оно и не представлено в письменном виде. Для этой цели требовался свидетель, и Эрик Хессельберг, единственный из членов экипажа «Кон-Тики», кто присутствовал при съемке, подписал заявление, поддерживающее в этом деле версию Тура.

Но Хейердалу нужен был еще один, более независимый свидетель. Он надеялся, что им станет близкая подруга Арлетт Пуреа, Андреа де Бальманн. Они вместе танцевали перед камерой Тура. Фотографии Андреа не были использованы в книге, но она присутствовала в танцевальных сценах фильма. Тур не сомневался, что она поддержит его версию, согласно которой обе женщины знали, как будут использоваться снимки. По большому секрету, Андреа была «его женщиной» во время пребывания на Таити{177}.

Андреа, получившая медицинское образование, вышла затем замуж за француза и обосновалась в Париже. Ей надоело это разбирательство, и она с удовольствием поддержала бы Тура. Но ей не хотелось свидетельствовать против подруги, она считала это «несправедливым». В то же время Андреа была бы рада вновь повидать Тура, если он случайно окажется в Париже{178}.

Несмотря на заверения о своем непоколебимом спокойствии, Хейердал все больше нервничал, по мере того как приближались слушания. Отказ Андреа стал для него сюрпризом, но он не мог ее винить. «Большие проблемы», как он это называл, заключались в другом. В конце сентября он писал Торстейну Роби:

«Большие проблемы для меня начнутся 22 октября, когда я должен буду предстать перед судом в Лос-Анджелесе, где Пуреа и ее муж работали уже несколько недель в непосредственной близости (и за мой счет), чтобы подготовить все для своего иска. […] В любом случае, я должен буду покрыть судебные издержки, а это выльется в немалую сумму. Если я проиграю дело и мне придется выплатить компенсацию, после того как всяческие налоги будут выплачены, я влезу в долги еще больше, чем те, с которыми я надеялся справиться в тяжелые для меня дни 1947 года»{179}.

Хейердал очень надеялся, что ему, по крайней мере, не придется терять время на поездку в Лос-Анджелес. Но за дело переживал не только Тур. Сол Лессер и РКО были убеждены в том, что если и существует хоть какой-то шанс выиграть дело, то Тур сам должен присутствовать в суде. Хейердалу снова позвонили из США. На этот раз в РКО настаивали, чтобы Тур приехал. У него не оставалось другого выбора, кроме как сесть на самолет, «несмотря на то что это нарушило ход всей работы» над монографией{180}. В последней отчаянной попытке переубедить Андреа он заехал в Париж. Там его хорошо приняли у нее в доме, но она не передумала. Вместо этого она воспользовалась случаем и поблагодарила за французское издание книги о «Кон-Тики», которую Тур прислал ей и которую она с удовольствием прочла{181}. Она не нашла фотографии Арлетт Пуреа по той причине, что Тур, желая угодить супругам Розин, попросил французских издателей не делать этого. Но жест не возымел успеха, единственное, чем можно было им угодить, — деньги.

С миллионным иском в мыслях Тур устало опустился в кресло самолета, который должен был доставить его через Атлантику. Моторы загудели, и стюардесса последний раз обошла салон, чтобы проверить, все ли пассажиры пристегнули ремни. Но пессимизм не был свойствен Хейердалу, и, пока самолет набирал высоту, он ругал себя за то, что ему придется отбиваться, когда через неделю он займет свое место в Верховном суде Калифорнии, округ Лос-Анджелес. В который раз, готовясь к своей будущей речи, которую он произнесет перед Арлетт Пуреа и судьей, он не мог собраться с мыслями. Так или иначе, они унесли его на Раройа, счастливый остров, где все началось.

Никто на этом маленьком южном островке не мог припомнить более значительного события. С тех пор как первые люди однажды много лет назад прибыли сюда под парусами и обосновались под пальмами, дни монотонно сменяли друг друга, с таким же постоянством, с каким ветер дул с востока. Только когда кто-то в деревне умирал, вспоминали о счете времени. Но тот августовский день 1947 года и последующие дни стали совсем не такими, как другие, в том числе и для Марианны Пойа, девочки пятнадцати лет.

Рано утром она, как обычно, пошла на пляж. Там, когда она сидела на корточках и умывалась, она обнаружила вдруг много интересного, плавающего вокруг. Она увидела туфли, консервы и сигареты, и — Боже мой! — она нашла даже шоколад, драже и печенье. Она украдкой глянула через плечо — нет ли тут кого. Не попробовать ли?

Нет, на это она не решилась. Надо сказать взрослым, без разрешения вождя она не может ничего трогать.

Девочка обежала хижины и рассказала обо всем, что увидела. Вскоре на пляж сбежался народ. Среди плавающего добра они увидели также деревянный ящик, на котором стояло «Тики». Вождь, которого звали Тека, остановился и внимательно вгляделся в горизонт. Может быть, судно село на риф?

На следующее утро Марианна встала еще раньше. Она побежала в лагуну, как только рассвело. И конечно же, девочка снова увидела много всего странного у берега; она твердо была уверена, что даже больше, чем вчера.

Тека больше не сомневался. Кто-то потерпел крушение. Но Тики? Это ведь имя бога!

Он поманил к себе Этьена, тоже из рода вождей, и попросил взять с собой несколько человек и проверить. Они спустили на воду два каноэ и направились к коралловым островам на другой стороне лагуны.

И тут Этьен их увидел — бородатых и почти голых мужчин. Они стояли перед пальмами на самом маленьком из островов и махали незнакомым флагом. Он помахал в ответ и подплыл поближе. Тут же он услышал, как кто-то кричит: «Иа орана!» Этьен остолбенел. Люди белые, но говорят на его языке?

Каноэ подошли к берегу. Этьен вышел первым и пожал по очереди руки пришельцам.

Несколько белых птиц летали вокруг с криками, напуганные присутствием людей. Остров получил название в честь этих птиц — Тахуна Мару, остров, дающий убежище птицам. Он достигал ста пятидесяти метров в диаметре и лежал на кольцевом рифе, образующем Раройа, атолл архипелага Туамоту. Территория относилась к Французской Полинезии, и в знак уважения к Парижу прибывшие издалека путешественники подняли на дереве триколор.

Затем Этьена и его спутников заинтересовало, а где же, собственно, судно? Этьен немного говорил по-французски и осмелился спросить.

Тур повернулся и указал на плот. Полинезийцы недоверчиво направились вброд к рифу и увидели его воочию. Они потрогали бальзовые бревна и связывавшие их веревки, они что-то говорили себе под нос и жестикулировали.

— Но это не судно, — сказал Этьен. — Это пае-пае.

— Пае-пае, пае-пае, — подтвердили другие.

Тур почувствовал, как по коже побежали мурашки. Пае-пае — это он знал, это означало «плот»!

Туземцы осмотрели «Кон-Тики». Такие огромные бревна — и никакого мотора!

Этьену захотелось узнать, зачем же они предприняли такое путешествие.

Тур рассказал им о своем путешествии на Таити и Фату-Хиву десять лет назад. Там он встретил человека по имени Теи Тетуа, который рассказал ему об их великом вожде и родоначальнике Тики, который первый открыл острова. Потом он узнал о другом великом вожде, которого тоже звали Тики, но он жил в Америке. Однажды Тики взял с собой свой народ и отправился через океан на пае-пае. Когда Тур утверждал, что это, должно быть, один и тот же Тики, люди, откуда он сам приехал, из Европы и Америки, стали смеяться над ним и сказали, что у Тики не было судна, а только пае-пае и поэтому он не мог приплыть из Америки в Полинезию. Тогда он сказал европейцам и американцам, что он докажет, что Тики мог приплыть из Америки на Раройа на своем пае-пае{182}.

Туземцы слушали рассказ, как сказку, и радовались каждый раз, когда Этьен им переводил. Он рассказал, как все в деревне удивились, когда нашли ящик с надписью «Тики».

— Тики — наш праотец, — торжественно объяснил Этьен.

Через несколько дней в деревне устроили праздник для людей с плота. Все хотели послушать рассказ Тура о том, как они плыли через океан. Когда он закончил, вперед вышел человек, по имени Тупухое, тоже из знатного рода. В глазах Тура он был «настоящее дитя природы и истинный человек, с первобытным духом и силой, которую редко где встретишь. Его могучая фигура и королевский лик выглядели как раз так, как представляют себе чистокровного полинезийского вождя»{183}.

Тупухое взял слово и со временем вошел в экстаз{184}. Он говорил о том, что его отец, дед и его предки рассказывали о Тики, их первом вожде, и о белом народе из Южной Америки, откуда он был родом.

Тупухое раньше не встречал европейцев, веривших в Тики, о котором рассказывали его предки. Для них Тики являлся языческим богом, которого миссионеры прокляли, и поэтому молиться ему было нельзя. Но теперь шесть европейцев приплыли через океан на пае-пае, и Тупухое получил еще одно подтверждение, что предки говорили правду{185}.

Экипаж плота не мог не заметить радости на лице Тура{186}. Сомнений не оставалось — легенда о старинных богах еще жила среди жителей Раройа, как и на Фату-Хиве.

В деревне проживало 127 человек, и две недели Хейердал и его товарищи гостили у них. Семьи боролись за право пригласить их на ужин, и каждый вечер били барабаны, приглашая на танец хула-хула. Тур ожидал найти рай, когда он вместе с Лив отправились в свадебное путешествие на Фату-Хиву. Но мечта о рае разбилась вдребезги, и они, разочарованные, отправились домой. На Раройа мечта вновь стала реальностью, Тур почувствовал такую близость к природе, как никогда раньше. Песни, музыка и дразнящий, почти невидимый танец женщин в темноте между пальмами создавали атмосферу, задевавшую самые глубины его души. Праздник продолжался до поздней ночи, и «туземцы предложили нам своих жен и дочерей, которые сделали все возможное, чтобы завлечь нас в лес»{187}.

В такие ночные часы ему и пришла в голову мысль снять на пленку танцующих женщин. Он хотел использовать эту сцену для «хеппи-энда» в фильме об экспедиции как символ гостеприимства, с которым их встретили в Южном океане{188}. Но дни шли, а снять танец не удавалось — по той простой причине, что он никогда не начинался прежде, чем спускалась темнота.

Наступил последний вечер. Плот уже больше не мог нести свою команду, и губернатор Таити послал за экспедицией шхуну «Тамара». Теперь она стояла на якоре в лагуне, готовая на следующий день поднять паруса.

Жители деревни старались как никогда, и как только стемнело, процессия нарядных людей направилась к маленькой ратуше, где жили люди с «Кон-Тики».

Прощание. Шхуна «Тамара» должна была забрать плот и экипаж «Кон-Тики» на Таити. Две недели наслаждались они безграничным полинезийским гостеприимством на Раройа

Один старик, владевший островом Тахуна Мару, ранее представил Тура своей дочери, которая стала его постоянной партнершей в танце. В этот вечер она пришла с мужем, и он, в знак своего восхищения Туром, подарил ему жемчужину — очень крупную, размером с ноготь. «Это подарок от моей жены», — сказал он с улыбкой, в то время как она смущенно опустила глаза.

Тур поблагодарил и спросил, кто нырял за жемчужиной. Молодая женщина указала на мужа. Тур протянул ему бутылочку пахучего крема от загара и сказал, что это подарок для нее. Со счастливой улыбкой муж передал подарок жене. «Нет никаких сомнений, что они практикуют половую жизнь по эскимосскому образцу, — писал Хейердал в судовом журнале. — Они не чувствуют ревности к своим лучшим друзьям и, если возможно, хотят, чтобы их жены рожали детей со светлой кожей»{189}.

Среди тех, кто пустил слезу, когда «Тамара» исчезла в проливе, был восьмилетний мальчик. Его звали Ронго Токораги, и ему выпал счастливый билет, когда «Кон-Тики» наскочил на риф. Некоторое время он ходил с болезненным нарывом на голове, и Тека рассказал, что такие нарывы отняли жизнь у многих детей в последнее время. Посредством коротковолнового передатчика путешественники с «Кон-Тики» связались с врачом из Лос-Анджелеса, и тот дал совет. Кнут Хаугланд достал нож, вскрыл нарыв, и двое суток мальчик боролся с сорокоградусным жаром. Но затем подействовал пенициллин из аптечки, и все смогли вздохнуть с облегчением, в немалой степени и Тур, который боялся, как отреагируют жители деревни, если мальчик под его присмотром умрет.

Хейердал и его люди распространили радость по Раройа вместе со своим пае-пае, они принесли подарки, и они спасли одну жизнь. В знак благодарности деревня показала все самое лучшее и решила переименовать Тахуна Мару в Моту Кон-Тики («остров Кон-Тики»).

Тур пообещал себе, что никогда не забудет Раройа и здешних людей{190}. На их атолле он нашел спасение после долгого плавания на плоту, и здесь он получил подтверждение легенды о Тики. С тех пор как он встретил Теи Тетуа на Фату-Хиве, Тур Хейердал воодушевился значением легенды как ключом к истории этого туземного народа. Это воодушевление не угасло после встречи с Тупухое, и устные рассказы сыграли центральную роль в его теоретических размышлениях о путях миграции полинезийцев.

Прием, оказанный экспедиции на Таити, был ошеломляющим. Когда «Тамара» пришвартовалась у причала Папеэте с «Кон-Тики» на буксире, весь город был на ногах. Правящая элита вместе с губернатором во главе, дипломатический корпус, журналисты, обычные граждане и даже школьники — все захотели принять участие в торжественной встрече. Праздник продолжался четырнадцать дней, с докладами, приемами, обедами и танцем хула-хула. Как и на Раройа, все сгорали от любопытства: почему Тур Хейердал отправился на плоту? Двенадцатилетний мальчик впитывал в себя ответ и в школьной манере поблагодарил Хейердала за то, что он был потомком не китайцев, как раньше считалось, но индейцев Южной Америки{191}.

Тихоокеанская красавица. Полинезийские женщины могут быть очень привлекательными, и многие ребята с «Кон-Тики» завели себе «подруг», в том числе и Тур Хейердал

К прибытию на Таити не хватало только одного важного элемента — полинезийских танцовщиц. Никто тогда не мог и представить, что через три года это обстоятельство будет способствовать выдвижению иска, поставившего под угрозу экономическое положение Тура Хейердала. Как могла Арлетт Пуреа, которая тогда казалась такой довольной и радостной, потому что ее, возможно, покажут в фильме в Америке{192}, — как она могла нанести ему такой удар в спину?

По пути в Лос-Анджелес Тур провел несколько дней в Нью-Йорке, отчасти чтобы встретиться с представителями РКО, отчасти чтобы навестить старого друга, капитана Вильгельма Эйтрема, который так помог ему во время подготовки к путешествию на «Кон-Тики». Эти встречи вместе с воспоминаниями о Раройа и Таити, должно быть, успокоили его, потому что когда он приземлился в Лос-Анджелесе, то чувствовал себя гораздо увереннее в счастливом исходе дела{193}.

Его также подбодрило сообщение Бенгта Даниельссона. После исследований в Сиэтле он вернулся на Раройа и Таити для полевых антропологических исследований. В письме с Таити он писал: «Эту судебную историю с Розин знают все на Таити, и всеобщие симпатии — на твоей стороне»{194}.

Бенгт также снабдил друга своего рода козырем. Копию фильма, который Тур отредактировал для показа на лекциях и который впервые показал в Клубе путешественников в Нью-Йорке, получили и Бенгт, и другие участники экспедиции. В этом фильме также была сцена с танцем Арлетт Пуреа. Еще в 1948 году Бенгт показывал этот фильм много раз на Таити, но ни она, ни ее муж «не сочли это достойным скандала»{195}.

22 октября выпало на понедельник, и судья Роберт Скотт назначил для разбирательства недельный срок. Эксперты по-прежнему считали, что госпожа Арлетт Пуреа-Розин имеет все шансы выиграть дело, когда двери суда открылись. Но не успел судья взяться за свой молоток, как Тур уже применил первое оружие. Его адвокаты держали в тайне тот факт, что он будет присутствовать на заседаниях, и, когда Хейердал, которого в США знали, зашел в зал, все собрание прониклось ожиданием. На госпожу Розин и ее адвокатов это возымело обратный эффект. Они не сумели скрыть своего испуга{196}.

Следующие раунды, однако, оказались в пользу истцов. Слушая разъяснения сторон, прямо противоположные друг другу, присутствующие не могли не заметить, что судья, казалось, принял сторону госпожи Розин{197}. Дело осложнилось и тем, что, к абсолютному удивлению Тура Хейердала, адвокаты представили письменной свидетельство от госпожи Андреа де Бальманн, где она полностью поддерживала версию подруги{198}. После двух дней в суде сомнения вновь начали мучить Тура. Ему приходилось признать, что «все выглядело довольно мрачно»{199}.

Однако при перекрестных допросах дело повернулось в сторону Хейердала. Его адвокаты атаковали госпожу Розин, которая в конце концов совершенно растерялась. Она призналась, что смотрела в камеру во время съемок и полностью понимала, что ее снимают. Выяснилось также, что она мечтала о том, чтобы стать киноактрисой. Самыми же убийственными для нее стали сведения о том, что она была на Таити, когда Бенгт Даниельссон показывал там фильм, и не выражала никакого протеста.

Тур Хейердал, обаятельный и красноречивый, превратился в гения коммуникации и не замедлил нанести ответный удар. Да, сказал он, это так, у него нет письменного соглашения с госпожой Розин — по той простой причине, что он никогда не подвергал сомнению ее честность. Как человек, желающий блага своему острову, она более чем охотно согласилась танцевать для фильма, который подчеркивал таитянское гостеприимство. Этот энтузиазм не пропал и тогда, когда Хейердал рассказал ей, что американские кинокомпании проявили интерес к фильму об экспедиции на «Кон-Тики»{200}.

На пятый день судебного разбирательства судья Скотт решил, что услышал и увидел достаточно. У него создалось впечатление, что обиженная выдвинула иск против Тура Хейердала потому, что сцены с танцами повредили ее репутации на Таити. Но, после того как он сам посмотрел фильм, судья не смог увидеть там ничего такого, что можно было бы назвать «вызывающим, наглым, нескромным, похабным или еще каким-то образом неприличным». Наоборот — там была показана женщина артистичная и грациозная, отлично владеющая исполняемым ею танцем. Вместо того чтобы чувствовать себя обиженной, она должна бы считать, что ей польстили, она и ее друзья должны этим гордиться!{201}

Госпожа Арлетт Розин проиграла по всем пунктам, и, кроме того, ей присудили оплатить как судебные издержки, так и расходы Хейердала.

Тур, конечно, радовался. И он быстренько, впрочем, не без оснований, приписал себе часть заслуг. «Я не хвастаюсь, но скажу, что если бы меня здесь не было […], то Пуреа выиграла бы дело», — писал он Олле Нордемару. Тем не менее он не забыл упомянуть своих адвокатов, сказав, что они были «первоклассными»{202}.

Радовался не только Тур. Голливуд тоже праздновал. Впервые судья постановил, что нет необходимости заключать письменное соглашение между кинокомпанией и участвующим в съемках лицом, когда это касается документального фильма. Другими словами, данное дело положило начало новой судебной практике по очень спорному вопросу, и в кинематографических кругах это расценили как сенсацию.

Суд стал для Тура Хейердала еще одним знаком его популярности. Танцовщица хула-хула, осмелившаяся посягнуть на мировую знаменитость, — это была редкая удача. Кроме широкого освещения в американской прессе, на лакомый кусок набросилась и европейская пресса, особенно английская, французская и скандинавская. Тур получил также газетные вырезки из таких далеких стран, как Южная Африка и Австралия. Вообще-то такого внимания он был бы рад избежать, отчасти потому, что оно отняло драгоценное время от работы над монографией, отчасти потому, что дело по сути не было значительным.

Тем не менее это стало для него уроком. Данный эпизод явился «дьявольски неприятным» переживанием{203}. «Если я снова буду продавать кинофильм, я позабочусь о том, чтобы каждый мальчишка-негр поставил свое имя на „релизе“»{204}!

Оставалась одна невыясненная проблема. В суде Арлетт Пуреа представила заверенное свидетельство, подписанное Андреа. Но как она могла его раздобыть? В промежутке между двумя рейсами, в Париже, Тур взял такси и отправился к Андреа и ее мужу. Они очень обрадовались, что он выиграл дело против Арлетт. Однако, когда он рассказал о свидетельских показаниях, оба побледнели. Андреа получила проект свидетельства, которое, как хотела подруга, она должна была подписать. Но она никогда этого не делала и не ходила к нотариусу, чтобы заверить подпись. Она утверждала, что Арлетт Пуреа и ее адвокаты сфальсифицировали как свидетельство, так и подпись. Супруг так рассердился из-за Андреа, что был готов выдвинуть против Арлетт иск с обвинением в мошенничестве{205}. Однако этого так и не произошло.

Тур держал в курсе остальных членов экспедиции на «Кон-Тики» по ходу дела. Эрик Хессельберг был вместе с Туром во время съемок, и, наверное, он подобрал для этого самые удачные слова, когда все закончилось. Он написал Туру: «Твой длинный рассказ из суда США я прочитал с превеликим злорадством. Подумай только о Пуреа и ее муже после такого удара в суде — это как будто ободрать всю задницу о колючую проволоку и получить кучу осиных укусов после попытки украсть у соседа красивые яблоки»{206}.

После короткого визита к отцу в Ларвик Тур вернулся в Углевику 3 ноября. Как обычно, его ждала гора писем.

Однако важнее всего остального была монография, которая до суда выросла до полутора тысяч рукописных страниц. Он надеялся, что она выйдет готовой книгой в январе 1952 года{207}. Однако оставалось несколько страниц текста плюс долгая и тщательная корректура. Еще раз пришлось отсрочить публикацию, и ни издатель, ни автор не могли с уверенностью сказать, когда же она наконец выйдет в свет. Но в конце августа того же года должен был состояться так называемый конгресс американистов в Кембридже, тридцатый по счету. Туда должны были съехаться эксперты-антропологи со всего мира, и многие из них, кто принадлежал к самым яростным противникам Тура Хейердала, также собирались приехать.

Тур тоже хотел там быть, и к тому времени монография должна была быть готова в своем окончательном варианте.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.



Поделитесь на страничке

Следующая глава >