Слава

Слава

Утром 23 июля во всех газетах Советского Союза появилось правительственное сообщение:

«Беспосадочный дальний перелёт лётчиков Чкалова, Байдукова и Белякова.

Экипажу самолёта АНТ-25 было дано задание: пролететь без посадки по маршруту Москва — Баренцево море — Земля Франца-Иосифа — мыс Челюскина до Петропавловска-на-Камчатке. В дальнейшем, при наличии благоприятных условий и погоды, самолёту следовать дальше по направлению Николаевск-на-Амуре — Чита.

Экипаж самолёта блестяще справился с поставленным заданием. Пробыв в воздухе пятьдесят шесть часов двадцать минут, самолёт покрыл расстояние в девять тысяч триста семьдесят четыре километра, из них восемь тысяч семьсот семьдесят четыре километра по заданному маршруту и шестьсот километров на обход циклонов в районе Северной Земли и Охотского моря.

В тринадцать часов сорок пять минут товарищ Чкалов с исключительным мужеством и мастерством, в сплошном густом тумане, совершил посадку западнее Николаевска-на-Амуре, на маленьком прибрежном островке Удд».

И уже во все концы земли летели телеграммы корреспондентов иностранных газет, сообщающих о смелом перелете трёх русских лётчиков. Весь мир повторял имена героев.

Но Чкалов не думал об этом. Похаживая у самолёта, он вымерял глазом пространство для взлёта машины. Он до сих пор ещё не представлял всего значения совершенного им подвига. В своей жизни Чкалов очень редко, пожалуй, никогда не был доволен достигнутым. В его могучей душе жила вечная неудовлетворенность свершённым делом, и это чувство всегда заставляло его быть неутомимым в поисках нового. Он не думал сейчас ни об успехе перелета, ни о славе: мечты его уже были устремлены к новому перелёту, давно обдумываемому вместе с Байдуковым. Здесь, на полузатерянном островке, где, ударяясь о скалы, грозно взрывались, рассыпаясь снежными брызгами, штормовые волны такого же беспокойного, как и его мятежный характер, Охотского моря, он думал о перелёте через Северный полюс. Это была дерзкая мечта. Многие лётчики разных стран и национальностей мечтали о чести — первыми пересечь таинственное белое пятно полюса Неприступности.

Чкалов уже давно заприметил в сторонке возле кустарников однорукого охотника — нивха. То и дело поправляя на своих длинных, заплетённых в косу чёрных волосах старый меховой малахай, он нерешительно переминался с ноги па ногу. «Наверно, хочет о чем-нибудь спросить», — определил с улыбкой Валерий Павлович. И на самом деле, с тем удалым видом, когда говорят: была — не была, где наша не пропадала! — охотник, махнув рукой, отважно пошагал к самолёту.

Он молча остановился у края крыла, моргая своими маленькими, похожими на чёрные арбузные семечки глазками.

— Пхаин, — назвал он себя.

Валерий Павлович приветливо протянул охотнику руку. Знакомство состоялось. Из разговора выяснилось, что Пхаин всю жизнь провёл на острове, никогда отсюда не выезжал, не видел ни каменных домов, ни поезда, руку потерял на охоте.

— Правда ли, — наконец спросил охотник про самое главное, мучившее его, — будто Валерьян Павлыч Чкалов летал в Москве округ колокольни Ивана Великого и будто — то наденет картуз на крест, то снимет, то наденет, то снимет. Верно ли это?.. Поспорили мы тут.

Наивный вопрос нивха до глубины души растрогал Чкалова. Он обнял охотника за плечи и тут же подарил ему свою любимую трубку.

— Спасибо, друг, за такую добрую и лестную сказку. Где это только ты услыхал её?

— Слава впереди человека бежит.

— Нет, брат, не летал, но обязательно попробую, — пообещал Чкалов.

Этот разговор с охотником заставил его глубоко задуматься над своей судьбой. «Выходит, и здесь, за тридевять земель, о нас слыхали люди», — с радостным удивлением думал он, направляясь к берегу моря. Ему хотелось побыть одному со своими думами, помечтать немного. «Какой здесь суровый климат, — продолжал удивляться он, — а сколько вокруг прекрасных цветов!» — и он наклонился, чтобы сорвать фиолетовый ирис. К берегу Валерий Павлович подошёл с букетом пышных ирисов и нежных по окраске диких душистых роз. Он присел на прибрежный бугорок, заросший редкой травкой и кустами рыжего цепкого бурьяна.

Море бушевало. Над пенными волнами с пронзительными криками метались чайки.

Память не могла ещё объять полностью всех впечатлений, что вместила за время перелёта его душа. Вновь проходили перед его мысленным взором величественные и грозные картины опасных бурь, возникали таинственные облачные ущелья, сырые бездонные провалы, поднимались лиловые вершины горных хребтов, яростно катились валы иссечённого холодными дождями неспокойного моря, и в его душе рождалась торжественная музыка — низкий гул контрабасов, напоминающий суровый однообразный гул моря.

Из-за грохота волн он не слышал, как к нему уже несколько раз обращался невысокий худощавый человек в серой кепке, с измученным и небритым лицом. Его спутник в помятой шляпе, опустившись на одно колено, быстро фотографировал лётчика на фоне белой, отвесно вздыбленной волны.

На остров прилетели корреспонденты. Усадив Байдукова писать заметки о перелете, они разыскали Чкалова на берегу моря. Однако Валерий Павлович писать отказался наотрез.

— Мы сами напишем, — соглашались на всё корреспонденты, — вы только расскажите, поделитесь своими мыслями.

Пошарив по привычке в карманах и не найдя там трубки, Чкалов угрюмо пробасил:

— Ладно уж. Что там вас интересует?

Оба корреспондента вынули блокноты и ручки.

— Расскажите нам о вашем экипаже и в чём секрет успеха вашего беспосадочного перелета.

Валерий Павлович сосредоточенно вгляделся в туманное море.

— Пишите…

Неторопливо, обдумывая каждую фразу, Чкалов начал диктовать свой рассказ.

— Я люблю одарённых людей, и тем более, одарённых к лётному делу. Байдуков рос и формировался как лётчик на моих глазах. Я внимательно следил за его ростом. Пожалуй, я не ошибусь, если скажу, что каждый из нас, набивший руку на этом деле, с одного-двух взглядов, особенно во время полётов, может определить класс любого лётчика. Тем более я, наблюдавший за ним довольно продолжительное время. Профессия лётчика-испытателя обязывает внимательно относиться, вникать, изучать самые как будто бы незаметные для постороннего глаза явления. Это постепенно входит в кровь. Если машину изучаешь до самой доскональности, то человека — тем более. Егор Байдуков, как мастер воздушного ремесла, — явление незаурядное. Пожалуй, трудно во всём воздушном флоте найти равного ему лётчика, специалиста по вождению самолёта в тумане и облаках. — Чкалов помолчал немного и добавил: — Лично я затрудняюсь назвать такого. Когда машина врывается в склизкую, глухую, лохматую мразь и часами не видно ни земли, ни неба, ни даже крыльев самолёта, а Байдуков сидит на пилотском месте, зорко следя за показаниями приборов, можно быть спокойным и вполне уверенным в том, что машина выйдет из облаков в точно заданном направлении и в нормальном положении горизонтального полёта.

Поднявшись с земли, Чкалов продолжал свой рассказ, прохаживаясь мимо торопливо записывающих корреспондентов.

Насколько трудно водить машину в тумане, можно понять уже по одному тому, что даже птицы, попав в туман, теряют своё нормальное положение относительно земли. Уметь хорошо провести машину в облаках — это великое искусство. Тут на помощь слабому и неразвитому инстинкту человека изобретены приборы… Часто бывает, летишь, приборы показывают одно, а самому кажется, что самолёт идёт или с креном, или ещё в каком-либо неправильном положении. Лётчики, попадавшие в туман, хорошо знают эту тягостную, угнетающую раздвоенность. Вот почему я как профессионал высоко ценю и уважаю Байдукова.

Чкалов попросил папиросу и с чувством облегчения закурил.

— Как мы сошлись с Егором?.. Работая над испытанием новых конструкций, я все время думал о совершении какого-нибудь рекордного перелета. Этот случай вскоре представился. Как известно, Байдуков летел вторым пилотом с Героем Советского Союза Леваневским. По ряду причин им пришлось возвратиться обратно. Машину отправили на завод. И вот в начале 1936 года мы вместе с Байдуковым задумали на этой самой машине свершить рекордный беспосадочный перелёт. После рабочих полётов Егор заходил ко мне на Ленинградское шоссе, или я шёл к нему на квартиру, в Вадковский переулок, и там мы обсуждали все возможности и вероятности будущего перелёта. Вместе с Беляковым мы разработали наш план в малейших деталях.

Полёт был выполнен нормально. Мы решили поставленную задачу. Во время перелета и всех событий, связанных с ним, наша тройка окрепла, и я ещё больше привязался к Егору и Саше. Тут на деле я получил полное подтверждение их высокого класса как мастеров слепых полётов.

Оглядев недовольно серое, закиданное мокрыми овчинами облаков неуютное небо, Чкалов добавил:

— Но что тут толковать: Мы с Байдуковым просто обыкновенная физическая сила. А вот наша учёная сила — это Беляков. Удивительная голова! Когда Саша даёт курс, мы всегда спокойны. Мы доверяем ему больше, нежели приборам. Он и штурман первоклассный, и лётчик талантливый. Это сложное искусство — по солнцу, по ветру да по звёздам прокладывать дорогу в небе! Беляков — настойчивый, смелый, мужественный товарищ. Ему мы также многим обязаны в чёткости перелёта…

— Всё?

— Всё! — кивнул головой Чкалов.

Корреспондент в кепке недоумённо пощупал выпачканными в чернилах пальцами свой заросший щетиной, неопрятный подбородок и, переглянувшись с приятелем, громко рассмеялся.

— Любопытно бы узнать, а Валерий Павлович Чкалов принимал какое-нибудь участие в этом перелёте?

О себе Чкалов не сказал ни слова.