Глава IV

Глава IV

Тяжбы, которые вел Мирабо после освобождения из тюрьмы. – Брошюра по поводу учреждения ордена Цинцината. – Мадам де Нера

В Венсенской тюрьме Мирабо томился до 13 декабря 1780 года. Когда его выпустили, ему был тридцать один год. Свободу свою он должен был выкупить тяжкими унижениями: от матери ему пришлось перейти на сторону отца. Когда-то в пользу матери он писал брошюры, позорившие папашу и восхвалявшие добродетели мамаши; теперь он выступил публично в защиту маркиза и произнес первую свою речь в парижском парламенте. Когда генерал-адвокат дал заключение в пользу его матери, он громко воскликнул: “Поистине, это значит венчать порок!”

Отец отнесся к нему с презрением, находил его поведение неприличным и утверждал, что только в XVIII веке и во Франции можно приговоренному к смерти являться публично в суд и произносить там речи. Когда отец так высокомерно относился к унизительной роли, которую заставлял играть сына, ему не приходило в голову, что история заклеймит за это не сына, слабость которого объясняется беспримерным гнетом, державшим его до тех пор постоянно в тяжком заключении и в ссылках, а бессовестного тирана, терзавшего все свое семейство и нагло считавшего себя вполне правым. Усилия сына не помогли отцу, он проиграл свое дело.

Долги и скука одолели сына, и для того, чтобы избавиться от них, ему нужно было добыть себе, по его собственному соображению, ренту в 60 тысяч ливров. Но для этого ему было необходимо принудить свою жену к совместному с ним сожительству. Висящий над ним смертный приговор служил для этого неодолимым препятствием. Он должен был сначала возвратить себе права состояния. Мирабо добровольно явился на суд, потребовал своего заключения под стражу и начал оправдываться. Разыгрался знаменитый процесс, который в свое время сравнивался с процессом Бомарше. Говорилось и печаталось в изобилии, скандалезная хроника получила целый поток пикантных новостей. Трудно сказать, чем семейство Мирабо получило большую известность во Франции, – своими талантами и сочинениями или семейными скандалами; что читалось публикой с большей жадностью – их книги или брошюры, в которых разоблачались их пороки?

Молодой граф напрасно думал, что он отделается несколькими неделями заключения; враги так искусно затягивали дело, что он просидел до августа 1782 года. Когда его выпустили, ему было тридцать три года; таким образом, оказывается, что большую часть своей молодости Мирабо провел в тюрьме. Во время процесса он обнаружил столько же юридической изворотливости, сколько дерзости и красноречия; этот процесс стоил ему 12 тысяч ливров. Дело затягивалось сначала судебными проволочками, а под конец тем, что он не хотел закончить процесс, не сделав ничего для Софи Монье. Незадолго перед этим у Мирабо и с нею последовал окончательный разрыв; он упрекал Софи в неверности, ревновал к каким-то монахам. Чтобы их примирить, ему устроили с нею тайное свидание в июле 1781 года, но вместо примирения свидание привело к безвозвратному разрыву. Все-таки для него было делом чести не выделять себя из их общего процесса; когда-то ей предлагали самые благоприятные условия, если она выделит свое дело, но она отказалась; Мирабо оплевал бы себя в общественном мнении, не сделав для нее ничего. Он сделал немного. Решено было, что Софи должна была оставаться в заключении в Джиенском монастыре св. Клары до смерти своего мужа и год после его смерти, сожительство их прекращалось, и она лишалась всех преимуществ, вытекавших из брака; в ее распоряжение предоставлены были проценты со стоимости приданого и ежегодная вдовья пенсия в 1200 ливров. Несчастная покончила самоубийством.

Если мы над трупом злополучной самоубийцы оглянемся назад, то перед нами раскроется целое море грязи и ни одного отрадного явления, ни одной нравственной основы, ни одной светлой черты. В отвратительной комедии, которая перед нами разыгралась, замешано было множество аристократических семейств, лица самых разнородных положений и характеров и ни одного, которое в нравственном отношении возвышалось бы над другими.

Невольно приходит в голову, что скандалезная хроника семейства Мирабо типична для нравов французского дворянства того времени: другие мыли свое грязное белье у себя дома, Мирабо же оглашали свои семейные дрязги на весь мир и оглашали таким сильным языком, с помощью такого привлекательного изложения, что сделались известными не только во Франции, но и далеко за границей. Другие совершали свою семейную расправу у себя дома, а Мирабо-отец, задавшись мыслью разыграть из себя отца в древнеримском вкусе, строго карающего пороки своих домашних, устроил публичный скандал, никого ни в чем не исправив. На господство подобных нравов среди дворянства указывают слова самого компетентного в этих делах лица, Мальзерба, в руках которого сосредоточивались семейные дела аристократии; не лишено интереса его замечание, что родители хуже детей. Скандал достиг своего кульминационного пункта, когда отец публично упрекал сына своего в преступной связи с матерью, и, по-видимому, такие ужасы, напоминающие нравы императорского Рима, были тогда также в ходу.

После освобождения Мирабо мог торжествовать только несколько дней и вынужден был бежать от отца и долгов в Швейцарию. Там он сошелся со многими замечательными изгнанниками, между прочим с Бриссо, будущим главою жирондистов. Для поправления своих дел ему оставалось одно: примириться с женою и воспользоваться ее богатством; но ни жена, ни ее родственники и слышать об этом не хотели. Мирабо решил взять силой то, чего ему не давали добровольно. Он явился в парламент Экса и потребовал, чтобы его жена или переехала к нему для супружеского сожительства, или удалилась в монастырь.

23 марта 1783 года, свидетельствуют историки, был великий день в истории французского красноречия: Мирабо защищал свое дело перед судом, а ему отвечал Порталис, великий юрист, поставивший себе вечный памятник своими работами при созидании знаменитого и ничем не превзойденного французского гражданского уложения. В этот день Мирабо в глазах публики вполне затмил Порталиса. Публика громко рукоплескала, хотя впоследствии оказалось, что инициаторами рукоплесканий были нанятые Мирабо клакеры. Утверждали, что он с такой силой уничтожал своего противника, что однажды Порталиса вынесли в обмороке. Толпа ломала двери и окна, чтобы его слышать; люди влезали на крыши, чтобы его видеть. Эрцгерцог Фердинанд Австрийский с женою спешили, чтобы не пропустить его речей. Он, по словам современников, стал божеством, боготворимым страною.

Каков же был смысл этих речей, которые производили такое сильное впечатление? Мирабо провозглашал, что он и его жена – два страстно любящих друг друга сердца; они постоянно стремятся соединиться, но враги им мешают; они только и думают друг о друге, но злые люди становятся между ними и не дают им насладиться той нежной любовью, тем упоительным счастьем, на которое они имеют несомненное, законное право. Не верьте тем бумагам, которые она подписала: они подписаны по принуждению; верьте тому, что она писала свободно, следуя одним порывам своего сердца, – и Мирабо читает выдержки из ее писем, полных страстного вожделения, дышащих одним желанием – жить и умереть вместе. Если бы он мог иметь хотя малейшее сомнение в истинных ее чувствах, он никогда не стал бы домогаться того, чего он домогается: это было бы варварство, гнусность – ни на что подобное он не способен. Разве можно себя заставить любить? Всему свету были известны их взаимные измены, его любовные похождения, его отношения с Софи Монье; жену свою он позорил печатно и публично; письма, которые он читал, были написаны, чтобы ввести его в заблуждение в то время, когда она старалась его уверить, что хлопочет об его освобождении, а между тем домогалась продолжения его заключения. Все это не мешало графу сладко петь, а публике неистово рукоплескать и превозносить его красноречие до небес. Порталис был уничтожен его ораторским искусством и все-таки победил: Мирабо проиграл свой процесс, богатства жены ускользнули у него из рук. Пришлось начать новый процесс с отцом, чтобы обеспечить себе средства к существованию. Суд оставил его под опекой, назначил ему нового опекуна, Виньона, от которого он должен был получить ничтожную, по мнению Мирабо, ежемесячную пенсию в 250 ливров.

Из произведений Мирабо, относящихся к этому времени, обращает на себя внимание его брошюра, написанная против ордена Цинцината, учрежденного в Соединенных Штатах. Американские консерваторы с Вашингтоном во главе задумали создать наследственный класс людей из высших офицеров армии, сражавшихся за освобождение Соединенных Штатов. Эти лица должны были принадлежать к ордену Цинцината, основанному в память войны за освобождение, и носить орденский знак, передававшийся по наследству; выдающиеся лица страны и даже иностранцы могут быть причисляемы к нему, если пожелают. Члены должны вносить известные суммы, из которых составится капитал, предназначаемый для благотворительных и других целей общества. Орден имел уже десять тысяч весьма влиятельных членов, его президентом был выбран Вашингтон.

Для разоблачения этой затеи перед обществом Мирабо издал брошюру, переведенную на английский и немецкий языки. “Что такое орден Цинцината? – аргументирует он. – Это организация, которая создала себя помимо закона, сошлась добровольно с целью породить из себя наследственную военную аристократию и поработить страну, которая только что отвоевала себе свободу. В истории не в первый раз наследственная военная аристократия вытекает из добровольного союза влиятельных воинов. Римская аристократия была первоначально таким же добровольным союзом воинов; вначале они были так же бедны, как и прочее население, ничем от него не отличались. Члены ордена Цинцината уже теперь возвышаются над обществом гораздо более, чем римские аристократы в начале своего существования. А из этих воинов-земледельцев, из этих Цинцинатов выросли гордые патриции, римские сенаторы, которые в своих деспотических руках держали весь тогдашний мир. Французская аристократия вначале также не была сословием, а состояла из высших военных офицеров; она сама себя сделала наследственной. Только понемногу аристократы выделялись из числа прочих граждан, а кончали тем, что признавали себя особой породой, делили все население на два класса: высший, предназначенный господствовать, и низший, судьбою которого было порабощение. То же будет и в Соединенных Штатах; члены ордена Цинцината сражались вместе с народом за его освобождение только для того, чтобы хитростью уничтожить дело его героических усилий. Демократия погибнет, и порабощение народа будет более тяжким, чем при господстве английского короля. Пусть американцы не забывают, что после свержения ига Тарквиния римская аристократия управляла плебеями с большей жестокостью, чем цари; гнет аристократии тяжелее гнета государей. Когда военная аристократия даст американцам почувствовать свою тяжелую руку, они восстанут, начнется смута, а смута кончится тем, что явится спасительный гений, который водворит над ними свою неограниченную власть. Всего опаснее добровольное отношение народа к подобному добровольному союзу, постепенное и незаметное развитие в нем раболепия. Народ вообще склонен преувеличивать заслуги, в особенности военные, и давать лицам, их оказавшим, слишком большую власть над собою. Если же люди, оказавшие заслуги, превращаются в наследственную аристократию, то происходит замечательное явление: чем дольше существуют аристократические роды, тем менее можно считать за живущей аристократией прав, вытекающих из заслуг; умаляясь в своем достоинстве, она оттесняет от заслуг лиц из народа, способных их оказывать, а между тем раболепное преклонение народа перед нею возрастает тем более, чем древнее делаются роды.

Брошюра была подвигом с его стороны. Таким образом, в его жизни на каждом шагу сменяются добро и зло, прекрасные, возвышенные и очень плохие поступки. Явление естественное для слишком впечатлительного и живого человека, с детства вращающегося в грязной среде и удрученного гнетом бессердечной тирании. Урок назидательный, над которым стоит приостановиться и призадуматься.

Теперь нам приходится рассказать эпизод, из которого видно, как окружавшая Мирабо грязная среда все более засасывала его. Он влюбляется в незаконную дочь голландского аристократа Гарена. Ей было девятнадцать лет, и она носила вымышленную фамилию де Нера. Ни одна женщина не имела на Мирабо такого сильного влияния, и он признавал ее по сравнению с собою высшим существом. До этого времени все женщины, с которыми он сходился, не исключая его жены и любовницы Софи, подливали грязи в его и без того далеко не ангельское существование; теперь, наконец, появилась женщина, которая, удивляясь его гению, решилась отдаться ему с тем, чтобы смывать с него грязь, в которую он всегда готов был окунуться, и держать его в чистоте. Одну из главных причин его неблаговидных поступков составляло его мотовство; она всячески старалась ограничивать его в этом отношении, уменьшала штат его прислуги, рассчитывала кучеров и лакеев. Когда он дарил ей бриллианты, взятые в кредит, она возвращала их ювелирам. Де Нера решилась пожертвовать своим спокойствием, чтобы разделять все опасности его жизни, и прощала ему его неверности. Однако, несмотря на ее геройскую решимость, эта самоотверженная женщина не могла дожить с ним до дней его славы: поведение Мирабо в частной жизни было до такой степени невыносимым, что она вынуждена была его оставить. Их сожительство может послужить уроком для всякой нравственной женщины, которая вздумала бы пожертвовать собою и своей честью ради исправления порочного мужчины. Как бы ее влияние ни казалось ей великим, а его раскаяние искренним, все быстро исчезнет, старое возвратится, неспособный обуздать себя человек и с нею поступит так же, как поступал с другими.