XXXIV

XXXIV

Амос приехал на площадь перед церковью в смятенном состоянии духа. Его отчаяние с каждой минутой становилось все более невыносимым. Он сжал зубы и кулаки и набрал в легкие побольше воздуха, чтобы не разрыдаться. Элена молча шагала рядом с мужем, стараясь не смотреть на него. По другую сторону от Амоса шел его брат Альберто; сзади следовали Адриано, Верано, Карло и Джулиано – словом, все верные друзья, которые никогда не покидали его в сложные моменты жизни.

Когда Амос вошел в церковь Лайатико, храм, с которым у него были связаны самые светлые и радостные воспоминания, был заполнен людьми, пришедшими проститься с Этторе. Гроб уже стоял у подножия алтаря, и в нем покоилось тело усопшего. По спине Амоса побежали ледяные мурашки, а желудок сжался от ужаса и боли.

Духота, всепроникающий запах ладана, смешанный с ароматом цветов, скорбные лица и печальные голоса собравшихся привели Амоса в такое отчаяние, что он чуть не потерял сознание. Он нашел свободное место на скамье и сел.

Отпевание началось, но Амосу никак не удавалось сосредоточиться. С низко опущенной головой, закрыв лицо руками, он следовал за своими мыслями, уносившими его в прошлое; он пришел в себя лишь тогда, когда священник заговорил о покойном, – тогда Амос встряхнулся и стал внимательно слушать. Святой отец рассказывал о жизни Этторе, его христианском пути, но все, что он говорил, было так далеко от истины, что показалось Амосу чуть ли не оскорбительным.

«Да что он такое говорит? О чем рассказывает этот священник? – спрашивал он самого себя. – Неужели это он об Этторе? Он что, так плохо его знал? Или просто не может простить ему, что тот так редко показывался на воскресных службах? Но ведь дон Карло всегда находит добрые слова для всех!..»

Сердце Амоса наполняла горячая досада; он подумал о том, чтобы взять слово самому, пока не кончилась похоронная церемония, и попрощаться с Этторе с подобающей любовью, теми словами, которые действительно следует произносить в таких случаях.

«Я буду говорить у подножия алтаря, – подумал он, – встану рядом с гробом и расскажу об Этторе всем этим людям, которые любили его, как и я, и так же, как и я, получили от него что-то в дар, и дар этот незабываем, будь то совет, помощь или просто доброе слово!» Он вновь перестал слушать и погрузился в мысли о том, какой будет его речь.

«Дорогие друзья, – скажет он, – надеюсь, вы простите мою настойчивость, но мне совершенно необходимо сказать несколько слов об этом человеке, прощание с которым объединило нас сегодня. Все мы сейчас как никогда едины в своей любви и благодарности к нему. Религиозные аспекты были в полной мере затронуты нашим священником; я же, как мирянин, ощущаю необходимость обратиться к удивительным человеческим, моральным и интеллектуальным качествам этого человека, чтобы никто не забывал его и ничто, даже самая малость, связанная с ним, не была утеряна. Сегодня в этом храме, в глубоком волнении, от которого наполняются слезами глаза и прерывается голос, мы прощаемся с человеком, отправляющимся в дальний путь; но разве же есть причины оплакивать как мертвеца того, кто просто уезжает?! Те, кто шагал рядом с Этторе по прямому пути справедливости и честности, скромности, доброй воли и любви к ближнему – пути, столь близкому к тому, чему учил нас воскресший Спаситель, – не могут и не должны думать об Этторе как о человеке, который оставил нас навсегда. Нет, он продолжает оставаться нашим спутником, продолжает поддерживать нас силой своей мысли и теплом добрых слов, которые всегда находились у него для всех нас. Возможно, это покажется богохульством, но я прошу вас восстать против самой нездоровой идеи смерти! Я буквально умоляю вас забыть об этом злосчастном дне с того момента, как бренные останки нашего брата исчезнут под могильной плитой, припечатанные неловкой эпитафией. Забудьте этот день и помните лишь о самом Этторе, продолжайте жить так, словно он по-прежнему среди нас, в наших домах, в наших разговорах, как вы наверняка уже делали неоднократно, когда он был далеко от вас, в одном из своих многочисленных путешествий по всему миру. Что, собственно, произошло? Что-то в Этторе испортилось, сломалось, упало его тело… Ну и что?! Такое случается, волосы тоже выпадают, и ломаются ногти, за сорок лет всякая человеческая наружность претерпевает изменения и становится совершенно другой, неузнаваемой. Ведь никто от этого не впадает в отчаяние? Нет! Конечно нет! Зачем же тогда отчаиваться сегодня, когда ничего, в сущности, не случилось? Всему в этом мире суждено погибнуть, умирает и тело. Оно ничего не стоит: как говорил известный поэт, „красота – лишь тень цветка“, а мощь – „лишь эхо трубы, что теряется в долине“. Нет! Нет! Единственное, что важно: остается нетронутой сама идея того, что было, каким он был, что от него сохраняется в нас. Ничто, ничто не потеряно! Потому что лишь идея способна „убежать от времени и победить варварское молчание“…»

Сердце Амоса переполняли чувства, охватывающие человека, который бесстрашно рвется в бой, не задумываясь о чудовищном риске. Тем не менее внезапное решение обратиться к собравшимся в церкви верным друзьям покойного и некоторым образом вырвать Этторе из лап смерти, объяснив тем, кто любил, уважал и считал его образцом для подражания, как важно хранить память о нем, подарило ему внезапное успокоение, передышку во мраке отчаяния. Он уже собирался встать и пройти к алтарю, как услышал григорианское пение, заставившее его вздрогнуть: то были печальные, торжественные звуки, которые обычно сопровождают усопших в последний путь: In paradisum deducant te angeli… И как раз в этот самый момент четверо сильных парней из деревни пронесли мимо него гроб, а все вокруг поднялись со скамеек и печально выстроились в траурную процессию.

Тогда его глаза наполнились слезами; большие горячие капли покатились по щекам, и он разрыдался в голос. Он не успел сказать ничего из того, что хотел, а теперь уже было поздно. Он шагал в толпе, словно чужак, а похоронная процессия медленно продвигалась к маленькому кладбищу, находившемуся в нескольких сотнях метров от деревни, среди зеленых кипарисов его любимой Тосканы.