Глава семнадцатая По новым музеям

Глава семнадцатая

По новым музеям

Я постарался, во время моего пребывания в Москве и Петербурге в 1923 г., осмотреть все новые музеи, возникшие после революции.

Однажды я посетил музей фарфора в Москве, который возник из прежней морозовской частной коллекции. Морозов — пожилой человек, происходивший из богатой и уважаемой купеческой семьи — в своем доме-дворце собирал в течение многих лет коллекцию русского фарфора. Этот дом был превращен потом в музей фарфора, в котором был собран весь ценный фарфор, конфискованный во время революции у частных коллекционеров.

Морозову самому предложено было место хранителя этого музея и в его распоряжение была предоставлена в качестве квартиры одна комната в этом же доме. Он совершенно искренно со всем примирился и был очень счастлив — он сам мне это сказал — быть хранителем в своем собственном музее, ибо он не мог представить себе ничего лучшего, как провести остаток своих дней в музее фарфора. Прежде, до революции, когда он хранил только свою собственную коллекцию, у него было лишь около 2.000 фарфоровых вещей. Теперь у него было почти 7.000 предметов, которые доставляли ему большую радость. Музей был небольшой, но содержался с любовью и необычайным вниманием и произвел на меня наилучшее впечатление.

В Петербурге я осмотрел, между прочим, новоучрежденный «общественно-бытовой Музей», который помещался в старом дворце графов Бобринских на Галерной улице.

Случайно я узнал, что почти вся коллекция, которая принадлежала мне до революции и находилась в моей петербургской квартире, была после конфискации квартиры перенесена в этот музей; это были вышивки, парчи и другие предметы старинного русского искусства.

Я очень внимательно осмотрел музей и нашел, между прочим, и мои старинные ткани, а также чудесный большой ларец для хранения драгоценностей, времен Петра I, украшенный великолепной резьбой из перламутра. В свое время я приобрел этот ларец за большие деньги у проф. Парланда — известного в России строителя церквей.

Я, разумеется, не делал никаких попыток к получению своих вещей обратно, хотя и существовало постановление, согласно коему прежний владелец конфискованных художественных ценностей имел право потребовать их обратно, если они по своему качеству не представляли музейного интереса. В действительности это постановление существовало лишь на бумаге, я же, занимая официальный пост в качестве заместителя начальника валютного управления, во всяком случае, не мог им воспользоваться.

В одном из отделов музея я заметил несколько вышитых жемчугом риз очень небольшой ценности. Я спросил служащего, который заведовал этим отделом, почему не выставляются лучшие жемчужные вышивки. «Да очень просто», ответил он, «потому что у нас их нет, мы были бы очень счастливы, если бы могли выставлять лучшие вещи». Я рассказал ему, что в Государственном Хранилище Ценностей (Гохране) в Москве находятся многие тысячи жемчужных риз, которые самым безответственными образом предаются уничтожению, так как в Гохране жемчуга с риз снимаются по одиночке, и вся риза, таким образом, разрушается. Таким путем окончательно погибли чудесные жемчужные ризы. Я напрасно старался вести борьбу с этим вандализмом, но приостановить бессмысленного разрушения не мог. Если «Общественно-бытовой Музей», действительно, интересуется жемчужными ризами, то Музей должен обратиться с прошением к валютному управлению о том, чтобы оно предоставило в его распоряжение самые лучшие жемчужные ризы. Я не сомневаюсь, что разрешение в этом случае будет дано и что таким образом, по крайней мере, 50 образцов этих риз будут спасены для музея.

«Общественно-бытовой Музей», действительно, командировал одну служащую — знатока жемчужных вышивок — в Москву с поручением выбрать для музея желательные образцы. Одновременно с этим она подала валютному управлению официальное заявление музея о выдаче таких образцов.

Я проводил служащую музея в Гохран и мы прямо отправились в то помещение, где разбирались на части жемчужные ризы. Было совершенно невозможно осмотреть все жемчужные ризы в отдельности, так как на меня в Гохране и так уже косились за мои попытки спасти от переплавки художественно ценное старинное церковное серебро.

Я попросил занятого этим делом служащего показать мне ящик с особенно хорошими, старинными жемчужными ризами. Он ответил мне:

«У нас жемчужные ризы не рассортированы, мы не знаем, что старина, а что новое. Мы их разбираем на части как придется».

Затем он указал мне на громадный ящик, на котором имелась надпись «Церковь 133-го (?) Псковского пехотного полка», и сказал:

«Вот тут много жемчужных риз, берите, что хотите».

Я возразил ему:

«В церкви простого пехотного полка не может быть ценных жемчужных риз. Такими вещами музей не интересуется».

Служащий добродушно рассмеялся и сказал:

«Что Вы на ящик-то смотрите? Вы думаете, что в нем жемчужные ризы из церкви Псковского пехотною полка? Ящик ничего общего больше не имеет с пехотным полком. Он так только стоит. Мы все жемчужные ризы, которые к нам со склада приносят, туда складываем».

Он открыл ящик, который был битком набит жемчужными ризами. Ризы были вынуты и даны на рассмотрение служащей музея. Сперва она хваталась за ризы начала 19-го века. Затем, когда на свет появилась масса риз 18-го и целый ряд риз 17-го века, она должна была, разумеется, ограничиться ризами 17-го и 18-го столетия, так как я при всем желании не мог предоставить музею всего ящика, а должен был ограничить число отдаваемых риз сорока, самое большее пятьюдесятью экземплярами.

Служащая музея в восторге отправилась со своими ризами восвояси, а «Общественно-бытовой Музей» имеет теперь в своем распоряжении ценную коллекцию жемчужных риз.