Глава IX Жоржина

Глава IX Жоржина

Почти одновременно на сцене Com?die Fran?aise взошли две звезды первой величины в виде двух выдающихся артисток. Одна была очень некрасива, но одарена большим талантом, а другая, почти ребенок по годам, отличалась классической красотой, хотя была менее талантлива как артистка. Первая была Екатерина-Жозефина Дюшенуа, вторая – Маргарита-Жозефина Жорж. Обе возбудили внимание первого консула, который питал особое пристрастие к трагедии и посещал ее чаще, чем оперу или комедию. Но на этот раз красота одержала верх над дарованием.

Действительно, мадемуазель Жорж пользовалась расположением Наполеона дольше, чем многие другие. С ней обошлись лучше, чем с бедной Дюшенуа или с превосходной оперной певицей, но некрасивой мадам Браншю, которых первый консул позвал к себе один раз, чтобы никогда уже больше не вспоминать о них. Его связь с прекрасной трагической актрисой длилась целых два года, но он всячески старался держать эти отношения в тайне. «Всем было известно, – рассказывает брат Наполеона Люсьен [20] в своих мемуарах, – что первый консул покровительствует мадемуазель Жорж. Однако он отнюдь не афишировал этого покровительства, хотя все и говорили об этом».

За день до того, как Наполеон принимал у себя в Сен-Клу в первый раз мадемуазель Жорж, он видел ее на сцене в «Ифигении в Ивлиде» в роли Клитемнестры. Ей было тогда пятнадцать лет, и она была дивно хороша. Ее руки, ее грудь, спина и линии ее головы отличались классической чистотой линий и пропорциональностью. Только ноги были велики и некрасивы. Слишком долго она носила грубые башмаки для того, чтобы ее ноги смогли сохранить изящество и красоту формы.

Мадемуазель Жорж, или по ее настоящему имени Маргарита-Жозефина Веймер, выросла в бедности и нужде. Она была дочь мелкого антрепренера Жоржа Веймера, который со своей бродячей опереточной труппой влачил скудное существование среди позолоченной нищеты кулис. Он представлял собой единолично директора театра, дирижера оркестра и режиссера. Он был со своей труппой в маленьком провинциальном городке Байе, когда появилась на свет его дочь Маргарита-Жозефина 23 февраля 1787 года. Ее мать тоже была актрисой. Она была опереточной певицей в труппе Веймера и принадлежала к тем восторженным натурам, которые мнят принести в жертву свою юность на алтарь искусства, но попадают далеко не в храм искусства и не находят там ни удовлетворения, ни славы. В юности она была звездой труппы Веймера. Но когда она преждевременно состарилась и потеряла голос, то надо было подумать о замене ее новой звездой. Веймер имел виды на свою дочь Маргариту-Жозефину, которая еще ребенком обещала быть красавицей. Он мало беспокоился о том, был ли у нее какой-нибудь талант. Он был уверен, что у ребенка актерской четы призвание к сцене лежит в самой крови, и вот юная Жозефина уже с пяти лет должна была появиться на подмостках, которые представляли для нее весь мир. Выступая в маленьких детских ролях, она зарабатывала кое-что своему отцу.

Первый ее настоящий дебют состоялся, собственно, когда ей было уже двенадцать лет, в Амьене, где Веймер устроился со своим театром. Она выступила в пьесе «Paul et Virginie» в роли Виргинии и имела большой успех. Дальнейшие удачные выступления юной артистки были в «Les deux petits Savoyards» и «Le jugement de Paris». А затем она была «открыта». Знаменитая трагическая актриса Софи Рокур [21] из «Французской Комедии» в конце 1801 года сыграла для своей гастроли в Амьене роль Дидоны. Она увидала Жозефину Веймер, пленилась трагической страстностью ее игры и взяла ее с собой в Париж, чтобы воспитать ее на свой счет. Ее отец имел собственно намерение сделать из нее певицу, но Рокур решила иначе. В глубине души, однако, он был рад не иметь больше заботы о воспитании дочери. «Мы были бедны, очень бедны», – рассказывает она сама в своих мемуарах. Итак, отец с радостью согласился на предложение знаменитой артистки, и Маргарита-Жозефина уехала вместе с ней в Париж. Лучшей профессорши сценического искусства, чем Софи Рокур, молодая девушка не могла бы себе найти, но она отнюдь не была для нее примером нравственности и добрых правил. Она вела очень вольный, неумеренный образ жизни, и ходили даже слухи, что она имела больше склонности к своему полу, чем к мужскому.

На то, чтобы сформировать юную артистку, пошло очень мало времени. Едва прошел год, как Маргарита-Жозефина Веймер, называвшаяся теперь своим сценическим псевдонимом Жорж, по имени своего отца, выступила 8 Фримера XI года (29 ноября 1802 года) в дебютном спектакле в «Com?die Fran?aise». Она сыграла роль Клитемнестры в «Ифигении в Ивлиде». Выступление в роли расиновской Клитемнестры пятнадцатилетней девочки, которая незадолго перед этим забавлялась тем, что звонила мимоходом у всех парижских дверей и потом убегала, казалось всем совершенно немыслимым. И однако она одержала полную победу. «Ее красота, ее высокая благородная фигура, дивной посадки голова и прекрасное, правильное и вместе с тем приятное лицо, – как написано в отчете «Mercure de France» за Фример XI года, – все это одержало над парижанами бурную победу».

Что касается ее таланта и игры, то в этом смысле нельзя было констатировать такого же триумфа. Мадемуазель Жорж не обладала приятным голосом и кроме того имела слишком блестящих предшественниц и слишком выдающуюся соперницу в лице очень талантливой мадемуазель Дюшенуа. Но парижан вполне удовлетворяла уже одна ее прелестная наружность. Вначале мало благосклонный к ней критик Жофруа и тот расточал ее красоте величайшие похвалы. Он сравнивал ее с сестрой Аполлона. «Но, – прибавлял он, – как только выходило из ее уст первое слово, ухо было далеко не в таком восхищении, как глаз. Неизбежное волнение, связанное с подобным моментом, сделало ее обычно мягкий и звучный голос хриплым и невыразительным. Но вполне понятно, что шестнадцатилетняя (пятнадцатилетняя) девушка, выступающая в первый раз на сцене перед такой блестящей публикой, была не в состоянии проявить в настоящем свете все свои способности».

Таково было первое выступление Жозефины Веймер в Париже. Позднее критика была менее снисходительна к ней, и ее поклонники и поклонники Дюшенуа разделились на два ожесточенно враждующие лагеря. Несмотря на все это мадемуазель Жорж получила 4 августа 1803 года постоянный ангажемент в «Com?die Fran?aise» с жалованьем в 4000 франков ежегодно, а год спустя вместе со своей соперницей она была принята пайщицей театра.

Несколько недель спустя после своего первого выступления на сцене она отпраздновала свой другой дебют, во дворце Сен-Клу, в покоях над оранжереей. Хотя она и утверждает, что приходила во второй и в третий раз в тайные покои первого консула, прежде чем уступила его желаниям, но мы вполне вправе отнестись скептически к рассказу престарелой женщины и актрисы. Кроме того, несмотря на юный возраст Жозефины-Маргариты, у Наполеона был не один только предшественник в лице его брата Люсьена, а еще и богатый польский князь Сапега. Ей хочется уверить нас, что она упала вполне целомудренной в объятия цезаря. И однако она пришла в Сен-Клу одетая как королевская любовница. Ее гардероб не уступал по богатству и элегантности гардеробу любой шикарной парижанки. Рубашки из тончайшего батиста с дорогими вышивками и настоящими валансьенскими кружевами, юбки из индийского тюля, легкие и благоухающие, как весенний зефир, ночные сорочки из мягкого шелка или из такой тонкой и прозрачной материи, что их можно было продеть сквозь кольцо, английские кружевные шали, стоившие тысячи франков, красные и белые индийские кашмиры, великолепные меха, драгоценнейшие туалеты, – все эти предметы роскоши были достойны действительно царственной красоты юной Жорж. И все это оплачивал «бескорыстный» князь Сапега. Он предоставил ей и ее матери, которая позднее тоже приехала в Париж, обставленную со всей роскошью квартиру на улице Сент-Оноре, держал для нее лошадей и экипажи, и за все эти благодеяния он выговорил себе лишь право… иметь второй ключ от этой квартиры. Так, по крайней мере, наивно рассказывает защитник ее добродетели Александр Дюма, а также и сама мадемуазель Жорж.

Когда в декабре 1802 года мадемуазель Жорж в сопровождении камердинера Констана приехала в Сен-Клу, она нашла там далеко не того «ужасного человека», которого ей рисовала ее фантазия. Она нашла не повелителя с непоколебимой волей, который даже в любви отдавал деспотические приказания, которого ей рисовали грубым и жестким владыкой, но «любезного и деликатного» человека. Он помог ей раздеться, снял с нее покрывало и кашмировую шаль, обнаружил в обращении с ней нежность и осторожность, не оскорбил ее грубым, чувственным натиском, а подчинился ее «ребяческим капризам». Он разыграл даже сцену ревности, разорвав покрывало, подарок князя Сапеги, на мелкие куски.

Она должна была рассказать ему историю своей жизни, и он терпеливо слушал ее рассказ. Он радовался, что она не лжет ему, потому что ее рассказ точно совпадал с теми сведениями, которые он заранее собрал о ней. «Бедное дитя, вы так нуждались!» – сказал он с состраданием и этим самым завоевал всецело симпатию юной актрисы.

Вначале их разговора он спросил ее об ее имени. Но так как имя Жозефина из весьма понятных соображений, по-видимому, показалось ему неподходящим для возлюбленной, то он попросил у нее позволения называть ее Жоржиной. Она, разумеется, с удовольствием разрешила ему это. Вообще она тотчас же соглашалась на все его требования и дала ему также обещание никогда больше не одевать, приходя к нему, вещей, полученных от других поклонников. В особенности князь Сапега должен был быть изъят из круга ее друзей. Жоржина и эту жертву принесла весьма охотно: хотя и богач, и князь, Сапега все-таки не был первый консул.

На следующий день весь Париж знал о том, что мадемуазель Жорж была в Сен-Клу и что она видела у своих ног мирового владыку. Когда несколько дней спустя первый консул был на представлении «Цинны» и мадемуазель Жорж в роли Эмилии произнесла слова:

«Si j'ai s?duit Cinna, j'en s?du?rai dieh d'autres», вдруг раздался бурный взрыв бесконечных рукоплесканий. Все головы повернулись в сторону ложи первого консула, и этот последний, казалось, был очень польщен этой совершенно новой для него и неожиданной овацией.

Жоржина была совершенно во вкусе Наполеона. Эта пятнадцатилетняя девочка, уже совершенно сложившаяся физически, обладала живым умом и кротким характером и выказывала ему полнейшую преданность. Она прямо с поразительной готовностью шла навстречу всем его желаниям и никогда не скучала сама и не докучала первому консулу.

Камердинер Констан рассказывает, что он не раз слыхал, как Наполеон смеялся от души в то время, как Жорж бывала у него. Он смеялся над пикантными анекдотами, над маленькими закулисными скандальчиками и театральными сплетнями, которые она передавала ему в бесцеремонных и откровенных подробностях. Она умела играть на самой слабой его струне – на любопытстве – и, может быть, этим самым привязала его к себе надольше, чем при помощи одной своей красоты. В обществе Жоржины он был весел, как ребенок. С ней он играл лучше, чем со своими школьными товарищами в Бриенне. И она храбро защищает его от всех нападок и обвинений, будто он был груб с женщинами. «Однажды, – рассказывает она, – я приехала в Сен-Клу. Констан сказал мне: «Консул наверху и ожидает вас». Я вхожу. В комнате ни души. Я ищу повсюду в смежных комнатах. Я зову его. Никакого ответа. Я зову Констана. «Что, Констан, может быть, консул опять сошел вниз?» – «Нет, мадам, поищите хорошенько». И при этом он подмигнул мне на дверь маленького салона, где я еще не успела поискать. Там под грудой подушек на софе лежал консул и хохотал от души, точно школьник».