Глава III

Глава III

Наполеон готов был ответить на любое возражение. Он был способен всё осмыслить и обернуть к своей выгоде любую диспозицию; в самом деле, когда он хотел кого-либо убедить, невозможно было противостоять его шарму. Каждый чувствовал себя побежденным его превосходящей силой и вынужден был подчиниться его влиянию. Это было, если угодно, разновидностью магнетического влияния; для его страстного и подвижного гения, полностью охваченного своими желаниями, малый предмет был столь же важен, как и великий; чего бы он ни желал, вся его энергия и все его способности собирались воедино для достижения цели: они проявлялись по его приказу, действуя ускоренно, и, послушные его диктату, тут же принимали желанные формы.

Так получалось, что наибольшая часть тех, кого он хотел переманить на свою сторону, вскоре обнаруживали, что очарованы им. Для вашего тщеславия было лестно видеть властелина Европы, все амбиции и все желания которого были направлены исключительно на то, чтобы убедить вас, наблюдать, как черты, которые многим казались пугающими, выражают одно лишь чувство мягкой и трогательной доброжелательности; слышать этого загадочного человека, каждое слово которого было историческим, поддавшегося, как будто бы только ради вас, непреодолимому импульсу самой доверительной искренности; вы спрашивали себя: ласковый голос, которым он разговаривает с вами, тот ли это голос, принимавший форму тишайшего шепота и звучавший по всей Европе, объявляя войны, решая исход битв, определяя судьбы империй, разрушая и уничтожая репутации? Какое тщеславие может противостоять столь великому шарму? Любая оборона ослабевала по всем фронтам; его красноречие было значительно более убедительным, если он сам был убежден.

В связи с этим не было таких оттенков, которыми это искрящееся и богатое воображение не украшало его план, чтобы убедить и уговорить. Один и тот же текст сопровождался тысячей различных комментариев, каждый из которых был плодом его вдохновения и соответствовал характеру и положению конкретного собеседника; он заручался его поддержкой в своем предприятии, представляя ему это в определенной форме, с определенной окраской и под нужным углом.

Мы только что видели, каким образом Наполеон заставил замолчать того, кого ужаснули расходы на поход в Россию и кто должен был их утвердить: император предложил, чтобы другие заплатили за это.

Он сказал военному, напуганному риском экспедиции, но скорее всего готовому соблазниться величием амбициозных планов, что мир должен быть завоеван в Константинополе, так сказать, на оконечности Европы; тот теперь мог представить, что его притязания вырастут от маршала до монаршего скипетра.

Министру[12] старого режима, которого перспектива пролития большой крови ради удовлетворения амбиций приводила в смятение, он объявил, что это война политическая; в России он атакует одних англичан, кампания будет короткой, и после нее Франция отдохнет; это пятый акт драмы — развязка.

В разговорах с другими Наполеон ссылался на амбиции России, силу обстоятельств, которые втягивают его в войну против его желания. С людьми поверхностного мышления и неопытными он не хотел ни объясняться, ни притворяться и коротко говорил: «Вы ничего в этом не понимаете; вы не ведаете ни истории, ни последствий».

Но принцам, членам своей семьи, он давно доверил свои мысли; он жаловался, что они не совсем понимают его положение. «Разве вы не видите, — говорил им Наполеон, — что, поскольку я не родился на троне, я должен поддерживать себя на нем, ибо взошел на престол благодаря своей славе? Что ради этого нужно добиваться новых успехов? Что частное лицо, ставшее монархом, подобно мне, не может остановиться; что нужно постоянно идти вверх, а быть неподвижным значит проиграть?»

Затем он описал им все древние династии, вооружавшиеся против него, плетущие заговоры, готовящие войны и думающие, как уничтожить, в его лице, опасный пример короля-выскочки. Поэтому он считал, что любой мирный договор — это заговор слабого против сильного, побежденного против победителя и особенно — великого по праву рождения против великого благодаря своим трудам. Так много сменявших друг друга коалиций укрепили его в этом мнении! В самом деле, он часто думал о том, что больше не потерпит старую власть в Европе, откроет новую эпоху, новую эру для тронов, короче говоря, чтобы всё брало отсчет от него.

Он привык доверять самые сокровенные мысли членам своей семьи, рисуя живые картины своего политического положения, которые сегодня не кажутся ни фальшивыми, ни написанными сгущенными красками: даже нежная Жозефина, всегда сдерживавшая и успокаивавшая его, часто давала ему понять, что вместе с сознанием своего высшего гения он, кажется, никогда в достаточной мере не осознавал свою власть, что, как все ревнивые личности, он постоянно требовал новых доказательств существования этой власти. Как это случилось, что среди шумных приветственных восклицаний Европы его беспокойное ухо смогло услышать несколько одиноких голосов, ставивших под сомнение его легитимность? Его беспокойный дух всегда искал тревог, он силен своими желаниями, но не может наслаждаться и неспособен покорить лишь себя самого.

Но в 1811 году Жозефина уже была разведена с Наполеоном, и хотя он продолжал навещать ее в месте ее уединения, голос императрицы уже не имел влияния, которое ему придают постоянное общение, проявления любви и желание сообщать друг другу самое сокровенное.

Между тем новые разногласия с римским папой осложнили жизнь французов. Наполеон обратился к кардиналу Фешу. Феш был усердным священнослужителем, его переполняла итальянская живость, он защищал претензии папы с настойчивым рвением и с жаром спорил с императором: «Кто оспаривает вашу власть? Но сила не аргумент, и если я прав, то вся ваша власть не сделает меня неправым. Кроме того, ваше величество знает, что я не боюсь мученичества». «Мученичества? — воскликнул Наполеон, переходя от давления на собеседника к смеху. — Не надейтесь на это, я умоляю вас, господин кардинал; мученичество не то дело, в котором должны участвовать двое; и что касается меня, то я не хочу делать мученика из кого бы то ни было».

Говорят, что к концу 1811 года эти дискуссии приняли более серьезный характер. Свидетель утверждает, что кардинал, до того времени не участвовавший в политике, теперь начал вести дебаты и по политическим, и по религиозным вопросам, смешивая то и другое; он умолял Наполеона не искушать одновременно людей, стихии, религию, землю и небо; в итоге он выразил мрачные предчувствия, что однажды увидит Наполеона погребенным под тяжестью вражды.

Император так ответил на эту яростную атаку: он взял кардинала за руку, подвел к окну, открыл его и спросил:

— Видите ли вы звезду над нами?

— Нет, сир.

— Посмотрите еще раз.

— Сир, я ее не вижу.

— Очень хорошо. Я ее вижу, — ответил Наполеон.

Потрясенный кардинал хранил молчание и сделал вывод, что никакой человеческий голос не будет достаточно громким для того, чтобы поколебать амбициозные замыслы, уже достигшие небес.

Что касается свидетеля этой необыкновенной сцены, то он понял слова своего монарха по-другому. Они не показались ему выражением чрезмерной уверенности в своем предназначении, но свидетельством большого различия, которое Наполеон видел между размахом своего гения и политикой кардинала.

Душа Наполеона была не свободна от суеверий, но его интеллект был слишком сильным и слишком просвещенным, чтобы позволить столь значительным событиям зависеть от слабости. Одна великая тревога владела им; это была идея той самой смерти, которой он часто бравировал. Он предчувствовал беду и боялся, что, когда его не станет, Французская империя, величайший памятник столь многих трудов и побед, будет разделена на части.

«Русский император, — сказал Наполеон, — единственный монарх, который давит на вершину этого колоссального здания». Молодой и полный вдохновения соперник становится всё сильнее, в то время как он переживает период заката. Ему казалось, что Александр, находясь на берегах Немана, только и ждет сообщения о его смерти, чтобы овладеть скипетром Европы, выхватив его из рук слабого наследника. Когда вся Италия, Швейцария, Австрия, Пруссия и вся Германия маршируют под его знаменами, почему он должен медлить и не предупредить опасность, почему он не должен консолидировать структуру Великой империи и не отбросить Александра и русское владычество, которое будет ослаблено потерей Польши, за Борисфен[13]?

Такими были его мысли, которыми он делился по секрету; они, несомненно, определяли истинные мотивы ужасной войны. Что касается его желания скорее ее начать, то эта торопливость зависела от ощущения приближающейся смерти. Едкая желчь будто проникала в его кровь — он считал ее причиной своей вспыльчивости («Без этого, — добавлял он, — битвы не выигрываются».) — и разрушала его тело.

Глубокое знание устройства и тайн человеческого организма, вероятно, поможет нам понять, не было ли его скрытое заболевание одной из причин неустанной активности, которая ускорила ход событий и стала причиной его возвышения и падения.

Этот внутренний враг всё больше напоминал о себе болями и сильными спазмами желудка. Еще в 1806 году в Варшаве во время одного из мучительных кризисов Наполеон воскликнул[14], что умрет преждевременно от той же болезни, что и его отец.

Недолгая верховая езда во время охоты и самый медленный аллюр утомляли его: как он мог выдерживать долгие путешествия, быстрые и интенсивные перемещения перед боями? Когда большинство людей из его окружения считало, что в Россию его влекут громадные амбиции, не знающий покоя дух и любовь к войне, он в одиночестве оценивал ужасающую ответственность предприятия и, движимый необходимостью, обретал решимость лишь после мучительных колебаний.

Наконец, на аудиенции в августе 1811 года, находясь перед лицом всех послов Европы, он решительно высказался; но взрыв негодования, который был предзнаменованием войны, на самом деле являлся еще одним доказательством его нежелания начать ее. Возможно, что поражение, которое русские только что потерпели при Рущуке, дало ему надежды; вероятно, он вообразил, что может с помощью угроз остановить приготовления Александра.

Он обратился к князю Куракину. Когда посол заявил о мирных намерениях своего повелителя, Наполеон прервал его: «Нет, — воскликнул он, — ваш повелитель хочет войны; я знаю от своих генералов, что русская армия спешит в направлении Немана! Император Александр лжет и обводит вокруг пальца всех моих послов!» Затем, найдя Коленкура, он быстро пересек зал и с силой бросил ему вызов: «Да, и вы тоже стали русским: вас пленил император Александр». Герцог твердо ответил: «Да, сир, потому что считаю, что в душе он француз». Наполеон ничего не ответил, однако впоследствии стал относиться к этому сановнику холодно, но не прогонял его: он даже несколько раз пытался с помощью новых доводов и обычных ласк убедить его, но безуспешно, — тот всегда оставался непоколебимым, готовым ему служить, не одобряя при этом цели, которой служит.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.