Глава 8 ГОЭЛРО и КМА

Глава 8

ГОЭЛРО и КМА

Знаменательна она тем, что никто — и президент в том числе — не мог ничего определенного сказать о завтрашнем дне; разгоралась гражданская война, усилился голод, а с ним болезни, эпидемии... Петроградские ученые еще не страдали от бомбежек, артобстрелов, ружейной пальбы, а такое случалось с участниками экспедиции (продолжали свои маршруты несколько этнографических, геологических и археологических экспедиций; их судьба служила вечным источником беспокойства для Карпинского), случалось и с астрономами Пулкова.

Л.А.Белопольский (астроном, академик) — Карпинскому. 2 ноября 1977 г.

«Начинал с субботы у нас появились солдаты... Принял меры к сохранению приборов. В понедельник ночью привезли артиллерию. Началась сильная канонада, и шрапнельные снаряды полетели на нас. Такой интенсивный огонь продолжался до пяти часок...»

5 ноября 1919 г. (Запись в дневнике Ольденбурга):

«Директор Пулковской обсерватории сообщил, что 20, 21, 22 октября пришлось прекратить всю наблюдательскую работу в связи с разыгравшимися военными действиями под Пулковом. Почтово-телеграфная контора эвакуирована, петроградский телефон находится в исключительном распоряжении военных властей, детскосельский телефон снят совершенно. Получение пропусков сопряжено с большими трудностями и препятствиями».

От такого рода «затруднений» их петроградские коллеги были избавлены, но от всего остального нет: «и глад и хлад» их терзали, и будет ли у родных возможность перевезти его в Сиверскую, когда придет его последний час, Александр Петрович не знал... И уж конечно, никак он не мог знать и даже представить себе, какими особыми обстоятельствами уготовано ему покоиться далеко от Сиверской и далеко от Петрограда...

И вот в это трудное время разрухи, голода и войны, время тяжелых душевных переживаний Александра Петровича и дум его о близкой смерти академия разворачивает блистательные научные деяния, разворачивает энергично, с дальним прицелом и неспешно, как это и было свойственно всегда президенту. Необходимо еще добавить, что весь пореволюционный период распространялись слухи, а иногда и официальные версии о реформе академии или полной ее ликвидации как ненужного пережитка отброшенной старины; слухи эти крайне нервировали «трех старцев» (темы этой мы коснемся ниже). Но ничто не останавливало академию...

Теперь у нее есть деньги, и немалые, таких она с начала войны не имела, и один за другим учреждаются институты, о создании которых она давно мечтала и проекты к созданию готовила заранее. В 1918 году возникают Физико-химический институт, Институт платины и благородных металлов, Радиевый институт. В записке ученых о будущих исследованиях этого последнего из перечисленных институтов прозорливо говорится:

«Постепенное изучение явлений радиоактивности приоткрыло в настоящее время несколько завесу, скрывавшую долгое время от взоров человечества те почти безграничные возможности, которые перед ним открываются в его постоянной борьбе с природой в случае целесообразного использования колоссальных запасов энергии, присущих атомам радия... Дело правильной постановки всестороннего изучения радия в России... дело большой государственной важности».

В бытность свою директором Геолкома Александр Петрович добился учреждения Почвенного комитета (читатель, вероятно, помнит!) ввиду особой важности почвенных исследований для России. Теперь при его содействии возникает почвенный отдел при КЕПСе — пройдет несколько лет, и он будет преобразован в Почвенный институт имени Докучаева.

КЕПС пополнился и другими новыми отделами: нерудных ископаемых, каменных строительных материалов, животноводства, оптотехники, исследования Севера. С русским Севером Карпинский как геолог и государственный деятель связывал большое будущее, об этом он говорил на заседании отдела 31 мая 1918 года: «На долю русского Севера и прежде всего Мурмана, остающегося теперь единственным выходом для внешней торговли и культурных сношений России с Западной Европой и Америкой, выпадает особенное значение... Мы должны обратить... внимание на изучение северного края с его неисчерпаемыми и все еще малоисследованными богатствами, и нам нужно возможно шире популяризировать знания о его жизненных и естественных ресурсах, дабы продуктивно их использовать, а следовательно, и поднять культуру и благосостояние всего отечества».

Как ученый он до конца жизни не перестанет интересоваться и по мере сил участвовать в исследовании Севера.

Два величайших деяния затевает академия в это время — ГОЭЛРО и КМА, оба настолько выходят за рамки жизнеописания одного человека и даже за рамки истории всей академии, что подробно останавливаться на них нет возможности. Без преувеличения можно сказать, что впервые в мировой практике исследования ставились с таким размахом, с привлечением огромного числа разных специалистов и разных организаций: это стало возможным в новых социальных условиях, чем академия незамедлительно и широко воспользовалась. То были коллективные, артельные, общие деяния; и с обоими тесно связано имя Ленина.

К работе в ГОЭЛРО было привлечено около 200 специалистов: академики, инженеры, знатоки различных областей народного хозяйства. Имена Г.О.Графтио, П.В.Винтера, В.Ф.Миткевича, М.А.Шателена ныне широко известны. Г.О.Графтио вспоминал, что о желании Владимира Ильича строить Волховскую ГЭС узнал в январе 1918 года. «Я с радостью сел за работу. Были извлечены давно забытые чертежи... Через неделю Владимир Ильич хотел поставить вопрос о Волховстрое на заседании Совнаркома». Графтио разработал проект Волховской станции еще в 1911 году, но тогда не смог осуществить.

Государственная комиссия по электрификации России была создана в феврале 1920 года; ее возглавил Г.М.Кржижановский. «Владимир Ильич, — вспоминал Глеб Максимилианович, — с самого начала проявлял большой интерес к работе Комиссии, давал советы, оказывал ей громадную помощь и поддержку. Он лично познакомился с членами Комиссии и имел точное представление о роли каждого в нашей сложной и ответственной работе. Программа деятельности Комиссии была разработана при непосредственном участии Ленина».

Петроградская группа ГОЭЛРО была составлена большей частью из сотрудников КЕПСа и потому самым тесным образом связана с Карпинским; ей поручен был важнейший раздел плана электрификации — исследование Северного района, насыщенного промышленными предприятиями и нуждающегося потому в электрическом топливе и свете в первую голову.

С 16 по 24 мая 1920 года в Петрограде в помещении Географического общества под председательством Карпинского проходило совещание, посвященное Северу. Было заслушано 75 докладов! (Это в голодную-то весну, когда и добираться до места — трамваи ходили редко, переполненные, — было сопряжено с немалыми трудностями, да и попросту зачитать с кафедры доклад ослабевшему человеку нелегко!) Были обсуждены вопросы геологии, геофизики, гидрографии, гидрологии, освоения лесных массивов, размещения металлургических предприятий, рыбных промыслов, животноводства; словом, это было воистину (и, может быть, впервые) комплексное научное обсуждение проблем освоения большой территории. Некоторые доклады были потом приняты как «руководящие» документы (доклад директора Гидрологического института профессора В.Г.Глушкова «Белый уголь», доклад о торфяных запасах И.М.Вихилева и другие).

Петроградская группа ГОЭЛРО и отдел Севера КЕПСа замкнулись на Карпинском — что, и в значительной степени, способствовало успеху северных исследований. В самом деле, посмотрим, какие силы брошены были в дело? Минералогический музей взял на себя геологическую разведку. Гидрологический институт определял места будущих гидротехнических строек. Летом 1920 года академия направила в Свирь-Волховский район комплексный отряд, куда входили ботаники, почвоведы, гидрологи, ихтиологи, экономисты. Они изучали режимы вод и почв, сельскохозяйственные угодья, рыбные промысли и многое другое. В.И.Ленин высоко оценил работу, проведенную ГОЭЛРО совместно с академией по Северному району. В своей статье «Об едином хозяйственном плане» он писал, что эта работа точна, детальна, основана на богатейшем научном материале, и рекомендовал для ознакомления разослать ее членам ЦК как пример плана электрификации района.

Усиленный интерес, проявляемый научной общественностью к народнохозяйственной деятельности в стране (уместно сказать об этом здесь), вызвал — а точнее, обновил — интерес к петрографическим, минералогическим и рудогенетическим работам самого Карпинского, то есть к тем, которые непосредственно связаны с хозяйством и экономикой. Оказалось, таких немало. Профессор А.К.Болдырев насчитал около 40 названий. По-видимому, их больше (профессор брал на учет лишь те, что имеют непосредственное отношение к минералогии, но 25 из его списка могут быть с равным основанием отнесены к петрографическим). Перечень полезных ископаемых, подвергнутых научному анализу Карпинским, тоже внушителен. В разное время разведывал он и описывал Березовские золотоносные отложения, угли на восточном склоне Урала, Алапаевский бурый железняк, уральский никель, алмазы; даже нефть не обойдена его вниманием.

В списке полезных ископаемых, служивших предметом изучения Карпинского, Болдырев выделяет платину. Александр Петрович много лет работал над монографией, посвященной этому металлу. Она вышла в 1926 году и вызвала споры. Карпинский, как выражается Болдырев, «энергично атаковал» существующие воззрения на образование платины в геологических условиях Урала. У него нашлись сторонники и противники. Сложный вопрос этот до конца не разрешен до сих пор. «Эти мысли оспариваются, но из поля внимания геологов современности не вышли», — утверждает исследователь его творчества Б.Л.Личков. Гипотеза Карпинского разбирает последовательность выпадения минералов платины из расплавленной магмы.

Говоря о петрографических работах Карпинского, нельзя обойтись без существенной оговорки; в той или иной форме она присутствует у авторов, писавших на эту тему. Одними публикациями вклада его в петрографическую науку не измерить. Через его руки проходил огромный каменный материал; он был непревзойденным знатоком русского камня (да и зарубежного! К примеру, условия залегания уральской платины детально сопоставил со схожими образованиями в Африке) — и хотя сам частенько сетовал на то, что мало мы публикуем, надо брать пример с иностранцев, которые дают в печать и мелкие наблюдения, не дожидаясь, когда сложится обобщение, — сам доброму совету не следовал, и огромное количество его выводов, соображений так и остались в «устном виде».

Само собой разумеется, что когда — еще до революции — ему показали образцы, доставленные из-под Курска, он не мог остаться равнодушным.

Необъяснимое поведение стрелки компаса под Щиграми и Старым Осколом издавна привлекало внимание ученых, а кусочки руды крестьяне выкапывали еще в екатерининские времена. «На всем белом свете нет ничего подобного, — удивлялся профессор Э.Е.Лейст, — ученые приезжали сюда как в Кунсткамеру: здесь магнитная стрелка не показывает на север и юг, как бы следовало, а на восток и запад». Лейст первый с плохоньким магнитометром на плече и начал обходить окрестные села и записывать показания прибора; после долгих уговоров Курская управа выделила ему средства на бурение — скважина не дошла всего ста метров до залежи! Но он-то этого не знал... Переживания и усталость сломили его, в 1918 году он уехал лечиться в Германию. В конце лета того же года он умер.

Такова предыстория разведки КМА — Курской магнитной аномалии.

Александр Петрович с энтузиазмом ее поддержал.

К разведке КМА подключается большая группа академиков: П.П.Лазарев, А.Ф.Иоффе, А.Н.Крылов, А.Н.Ляпунов, А.Е.Ферсман, Ю.М.Шокальский, О.Ю.Шмидт, В.А.Стеклов — блестящие имена! То, что еще год назад представлялось невозможным — сосредоточение усилий разных специальностей ученых, живущих в разных городах, на одном объекте исследования,  т о  п р и н ц и п и а л ь н о  стало легкодоступным теперь, хотя это вовсе не значит, что легкодоступным на практике. Лейст работал, как привыкли работать издавна, в одиночку, открытия делались одним геологом, и месторождение называлось его именем. Лейст сделал все, что в силах человеческих, но КМА ему было не поднять!

Лето 1919 года. Под Щигры отправляется магнитометрический отряд под руководством К.С.Юркевича. На место прибывает 22 июня, а 3 июля генерал Деникин отдает приказ о наступлении на Москву. В начале августа в Тимском уезде, где проводил наблюдения Юркевич, становится слышна канонада. Отряд продолжает работу. В середине августа район остался без власти. Отряд не прерывает наблюдений. Среди крестьян ходят слухи, что в ящиках не приборы, а пулеметы, вехи же, выставляемые в поле, — прицелы для стрельбы... 5 сентября белые у стен Курска...

Выписка из дневника К.С.Юркевича:

«1 сентября. Построил сигнал в 5 саж. Начали копать — пробивать пробником дыру.

2-го. Работали. Пробили 1 арш.

3-го. Дождь. Пробили 16 арш.

5, 6 и 7-го. Подготовка к отъезду и эвакуации».

Юркевич отступил под пулями и в полном порядке.

Из Грозного выписали буровое оборудование: на поезд напала банда, в перестрелке погибли два буровика...

П.П.Лазарев в комиссии КМА заведовал магнитометрическим отделом; через него о подробностях курской эпопеи узнавал Ленин. Весной 1922 года Владимиру Ильичу понадобилось сделать рентгеновское просвечивание; соответствующая аппаратура была лишь в Институте биофизики, директором которого был Петр Петрович. 22 апреля Ленин приехал в институт; после того как медицинская процедура была закончена, он долго беседовал с Лазаревым, «главным образом, — как пишет последний, — по поводу Курской магнитной аномалии... Ленин предложил мне передавать ему в случае затруднений краткие записки...».

«Мы можем с полным правом утверждать, — заключал Лазарев, — что без Ленина не было бы предпринято это грандиозное комплексное исследование...»

КМА, так же как и ГОЭЛРО, стала кузницею научных кадров, немало ее работников вскоре пополнили ряды академии. Она неизбежно должна была принять в себя потоки неакадемических наук; смешение практических и теоретических знаний в стенах академии — характерная черта тех лет. А значит, неизбежно было и появление в ее кабинетах нового академического люда! Тяжелые двери высшего ученого учреждения распахнулись для инженеров, электроустроителей, изобретателей. Колоритнейшей личностью из этого набора был Иван Михайлович Губкин: впервые после Ломоносова в академию пришел мужик! Геологом он стал в сорокалетнем возрасте; до этого пахал землю, учительствовал на селе и учился...

В комиссию КМА он вошел год спустя после создания; подхватил в какой-то критический момент ее существования, вдохнул силы, увлек своей энергией, неуемной деятельностью. Работа велась с азартом, с мужеством.

Даже по масштабам нашего времени разведка КМА сохраняет оценку «грандиозного комплексного мероприятия». Никогда прежде геофизические исследования не проводились так широко и разносторонне. Конфигурация рудного тела в общих чертах прояснилась до начала бурения, что само по себе явилось крупным научным достижением; все же доказать маловерам наличие руды могло только буровое долото. Наконец оборудование было доставлено, вышка сколочена, мотор запущен. За ходом бурения следила вся страна, в газетах печатались сводки. Шло оно чрезвычайно медленно: то не было дров, торфа, продуктов для рабочих, то не было на чем их доставлять. В январе 1923 года Губкин приехал в Лозовку (близ деревни этой в поле работал буровой станок). В шубе, в валенках ввалился в конторку, сдернул запотевшие очки... Не успел их протереть, вошел раздосадованный токарь. «Вот! — протянул бригадиру напильник: с него лохмотьями свисала стружка. — Невозможно работать». Оказалось, с некоторых пор металлическая пыль и стружка прилипают к тискам, к напильникам. Мастерская отстояла от вышки метрах в двенадцати...

Иван Михайлович велел принести стертые долота. Их долго искали под снегом «Теперь гвоздь, пожалуйста, — прошептал он нетерпеливо, почти грубо. — Быстрее». Он заметно побледнел. Гвоздя под рукой не оказалось, подали гаечный ключ. Иван Михайлович медленно поднес его к долоту. Когда до него оставалось чуть больше сантиметра, ключ плавно скользнул и припал к долоту.

«Долото намагнитилось!» Об этом писали в газетах. Губкин доложил Владимиру Ильичу. Теперь не оставалось сомнений: внизу магнетитовая руда. Еще до нее немало оставалось метров и еще множество трудностей придется преодолеть, прежде чем метры эти будут пробурены, и много еще лет пройдет, пока из руды сварят первую сталь (Губкин не доживет до этого). Своего добились: руда есть!