Глава 35

Глава 35

Телеграмма Ломову. Первые экспедиции. Бутов. Лето на Волге. Рассказ в газете. Сызрань, Ундоры, Кашпир. Деятельность Главсланца. Мнение Красина. Отзыв Владимира Ильича.

Историческая наука перед геологией в долгу; мы знаем, к великому сожалению, мало о первых походах, героических, как уже говорилось, в силу простой очевидности того, что она были. Несомненно, они совершались за топливом, а снаряжал и благословлял их Губкин. То есть доставал, мечась по учреждениям, для участников сапоги, горные компасы, деньги, билеты, мензульные трубки, геологические молотки, карты, оружие, одеяла, расписывал задания и составлял маршруты. Потом подсаживал в теплушки, подавал мешки, жал сухие ускользающие ладони — и оставался в глухом волнении ждать писем и депеш…

Несомненно, с напряженным вниманием следил за движением экспедиций Владимир Ильич Ленин.

Вот какую телеграмму послал он вдогонку Ломову, уехавшему в конце зимы 1920 года в Архангельск (незадолго до этого север был очищен от интервентов):

«Постарайтесь разыскать или поручите разыскать печатные материалы и отчеты о нефтеносном районе реки Ухты в музее общества изучения Северного края и в управлении государственными имуществами. Ленин»[9]

Летом восемнадцатого года, через пять-шесть месяцев после захвата власти большевиками, из Москвы ушло три отряда геологов.

Первый — на север, к Печоре; его возглавил К.П. Калицкий.

Второй повел Н.Н. Тихонович — к Тетюшам на Средней Волге, где у села Сюкеево обнажался природный асфальт.

Третий — В.П. Бутов; его путь лежал к Симбирску; неподалеку от него известно было сланцевое месторождение (так называемые ундорские сланцы).

Ундорским сланцам Губкин (конечно, инициатор похода) придавал большое значение; не исключено, что планировал присоединиться к Бутову чуточку позже.

Но тот как в воду канул.

В Москве боялись, что он погиб.

Неожиданно осенью он объявился, да еще пригнал вагон, набитый плитками сланца; оказалось, что перевалил фронт и там, за фронтом, притаился и работал. С собой у Бутова были советские деньги, но крестьяне им верили и принимали за плату. С крестьянской помощью вел раскопки и промеры.

Каждому школьнику знакома теперь (наравне с выражением «топливный голод») боевая схема, на которой жгучие толстые стрелы плотоядно устремлены на Москву. Колчак, Деникин…

Границы бывшей империи округлились, сморщились и ссохлись.

Кому нужно было, добирались до них пешком.

Все районы нефтедобывания — Баку, Грозный, Эмба, Фергана — оказались отсечены.

Тогда специалисты вспомнили о внутренних, российских, равнинных горючих материалах, спор о которых насчитывал десятилетия. Мы поведаем читателю об этом споре в главе 41.

Губкин отвез бутовские плитки в Осташково — там он всякими правдами и неправдами сколотил лабораторию, довольно большую, наладил в ней возгонку и химанализ.

Ундорские сланцы показали выход смолы — двадцать процентов. Блестящий результат! Иван Михайлович допускал, что на круг выйдет меньше — пусть десять процентов.

Бутов разведал площадь в сто шестьдесят квадратных километров; ему удалось произвести расчистки (то есть выкопать канавы) до коренных сланцевых залежей на берегах Свияги и Волги и нивелирной съемкой расчистки связать. На первый случай вполне достаточно для примерного подсчета запасов.

И все это сделано в тылу врага!

Подсчет запасов дал внушительную цифру — чуть не двадцать пять миллиардов пудов.

Опять же Иван Михайлович допустил, что, может быть, завысил. Что ж, пусть меньше. Бутов представил карты — по ним выходило, что эксплуатировать месторождение удобно. Подъезды несложные, а самоё породу подводами можно доставлять к железной дороге.

И Губкин предложил ВСНХ на следующий год не просто закончить разведку, а сразу же приступить и к разработке месторождения. Его поддержали.

Весной он начал нанимать и отправлять небольшими партиями рабочих, разделив их на десятки, назначив десятских и толково объяснив, что делать по приезде. А немножко освободившись от хлопотных и непроворотных занятий в Главнефти, выписал и себе командировку.

Собираться ему тогда было легко. Жил по-прежнему в № 434 в «Метрополе». Комната завалена была образцами сланца. Он их приносил в портфеле, в карманах брюк и пальто.

В номере пахло дегтем, сыростью, подошвы сапог прилипали к полу.

Губкин запер дверь, сбежал по лестнице и пешком по Охотному ряду и Садовому кольцу пошел к Нижегородскому вокзалу. Сюда он впервые когда-то приехал в Москву. Как бесконечно давно это было! В жизни он много раз менялся, как бы вовсе отбрасывая изжитую сущность, и что общего между юным сельским учителем в дубленом полушубке и густо поседевшим, худым, скуластым и стремительно шагающим мужчиной, в нагрудном кармане гимнастерки которого лежит удостоверение с правом на особые полномочия? А в кармане брюк-галифе тяжело болтается револьвер, а в командирской сумке толстые пачки денег для расчета с рабочими на месте…

Вокзалы всегда живут особой жизнью, не связанной с жизнью города, и, сохраняя в архитектуре облик городских домов, они принадлежат стране и пространству, а не городу. В годины бед вокзалы вбирают в себя всю боль, несчастья, потерянность и отчаяния, отпущенные народу: здесь плачут, провожая, и сжимают зубы, вынося носилки с искалеченными телами, здесь ловят бесприютных детей, воров и шпионов, дерутся, прячутся, играют в карты, в годины бед здесь ждут, ждут, ждут…

Губкину, который сутками напролет только тем и занимался в Главконефти, что «ловил» каждый подходящий к столице эшелон с горючим и по специальным бумажкам распределял каждый килограмм угля, дров, бензина, в глубине души должно было казаться, что поезда уже не идут, нечем, совершенно нечем нагревать паровозные котлы… Но поезда все-таки шли, и в одном из них обладателю полномочного удостоверения, конечно, нашлось место.

По приезде Губкин начал с того, над чем, вероятно, даже не задумывались его предшественники, довольно многочисленные, изучавшие русские сланцы. Он стал ходить по избам, ездить по деревням и расспрашивать стариков, баб, не знают ли они, не слыхали ли, чтобы кто-нибудь топил печку сланцами, а может, сами пробовали? Оказалось, топят, многие топят, издавна в этих краях знают про горючие сланцы и пользуются ими. Губкин записал: «…очень сильно нагревают подовую часть печи, которая требует предварительной поливки водой, прежде чем на ней можно печь хлебы».

Иван Михайлович сомневался, где оставить штаб-квартиру экспедиции? В Сюкееве, близ Сызрани, в прошлом году еще занятой чехословацким мятежным корпусом, или в Ундорах под Симбирском? Решать надо было быстро. Села-то были одинаково бедные, черные и малолюдные, почти без мужиков. Стояли под невысокими холмами, склоны которых выгорали на глазах в то жаркое лето. Губкин выбрал Ундоры, хотя к Сюкееву испытывал особенный интерес, пока еще ничем достаточно не обоснованный; тут дала себя знать безошибочная губкинская интуиция.

Но выбрал все-таки Ундоры и принялся опять ходить по избам, разъезжать по соседним селам, покупать лопаты, тачки, кирки, топоры, нанимать землекопов и возчиков. В сюкеевских сланцах выход жидких фракций был очень мал, не превышал семи-десяти процентов, в ундорских гораздо больше, да, кроме того, их проще было добывать, а Губкин стремился сразу, в одно лето, поставить дело разработки, сразу наладить добычу и тем хоть немного уменьшить этот проклятый топливный голод.

Позже наведать экспедицию приехали Ф.Д. Сыромолотов и В.П. Ногин. Губкин отмечал, что они очень помогли, «особенно тем, что они сумели в это дело втянуть местные партийные и советские организации. Дело пришлось начинать в полном смысле слова на зеленом лугу: не было ни топоров, ни пил, ни кирок, ни тачек. Пришлось ездить по Волге и собирать все это «оборудование», хотя и примитивное, но столь необходимое для работы. Все мы, и сотрудники Главсланца и наши руководители тт. Ногин и Сыромолотов, при переговорах с местными работниками ссылались на авторитет Ильича, который придавал большое значение сланцевому делу. Эти ссылки на Ленина помогали нам лучше всяких широковещательных мандатов, и нам удалось положить начало Ундорскому сланцевому руднику и начать разработку горючих сланцев также и возле Сызрани (у селения Кашпира)».

Губкин разыскал на обрывистом волжском берегу бутовские канавы. Всего их насчитал около двадцати на расстоянии в девять примерно верст. Тщательно обследовал их: действительно битум обнажался во всех расчистках; замерить падение и простирание пласта не составляло труда. Некоторые слои были совершенно белого цвета, что для битума нехарактерно. Но при ударе молотком распространялся тяжелый дегочный запах.

Метрах в трехстах от берега был овраг. Губкин привел рабочих и распорядился копать по линии, которую он колышками наметил. Через несколько дней работы, когда сняли слой почвы, показался пласт сланца в коренном залегании. Иван Михайлович зарисовал его и нанес на карту. Теперь можно было судить о распространении его на площади, а следовательно, и о запасах горючего материала.

Ясно также стало, что штольня, которую Бутов начал пробивать невдалеке от своих канав — на волжском обрыве, — задана правильно, и при углублении она вонзится в самую толщу сланцев. За зиму вход в штольню осыпался, крепи растащили. Ставить их никто не умел. Экспедиция хоть и называлась горнотехнической, но ни маркшейдеров, ни шахтеров в ней не было — так, случайный люд, а больше всего баб из окрестных деревень, которых Губкин же сам и нанимал.

Иван Михайлович показывал, как прилаживать стойки и крыть в штольне потолок; учил орудовать киркой в узком коридоре. Разворачиваться с полной тачкой.

Намаявшись за день, нашагавшись и накричавшись, вечером подолгу купался в Волге вместе с ундорскими мальчишками, плавал наперегонки с ними, плескался и возвращался домой босиком.

Однако сроки подгоняли. Убедившись, что в Ундорах дело налажено, постоянно работает шестьдесят-семьдесят человек, Иван Михайлович уехал в Сызрань, оттуда в Кашпир, перебрался в Самарскую Луку, побывал в Чистополе.

В Кашпире (в шестнадцати верстах от Сызрани) он, вероятно, встретился с профессором К.П. Калицким: тот, судя по документам, приехал сюда по командировке Главсланца (то есть по административной линии подчинялся Губкину). Будущие научные противники, уже и до этой встречи успевшие печатно обменяться уколами, теперь действовали рука об руку; было не до дискуссий.

В Кашпире Губкин опять расспрашивал крестьян; они показали ему два маленьких карьера. Один будто бы выкопал местный помещик лет пять назад; сланец из карьера он увозил куда-то далеко на продажу. Другой принадлежал мятежному чехословацкому корпусу — чехи каким-то образом использовали горючую породу.

Оба карьера помогли Губкину уточнить геологическую карту.

В конце сентября зарядили дожди. Волга вспухла и помутнела, противоположный берег ее часто закрывался туманом. Дороги развезло.

Председатель Главсланца ходил в набухшей от воды шинели.

В начале октября он возвратился в Москву.

Губкин не любил затягивать написание отчета об экспедиции и опубликование его; мы помним, с какой быстротой появлялись его статьи о майкопских и бакинских исследованиях. На сей раз он избрал газету; в номерах от 12 и 16 октября 1919 года «Экономической жизни» появились его очерки «Горючие сланцы и нефть в Поволжье». С тех пор они не переиздавались и остались не замеченными биографами Губкина. Стоит разобрать их хотя бы поэтому.

Впервые, по-видимому, в мировой практике газета послужила трибуной для отчета геологу; до революции, понятно, сие было и невозможно, и ненужно, и выглядело бы попросту смешно. Прекрасный обычай этот ввел Губкин и придерживался его до конца жизни. Как бы ни был он занят, как бы ни подгоняли его дела, он спешил первым делом, возвратись из дальних странствий, рассказать о виденном, сделанном и передуманном массовому читателю.

Вторая половина очерка — вся целиком — посвящена Сюкееву, хотя Иван Михайлович пробыл там значительно меньше времени, чем в Ундорах, и эксплуатационные возможности оценивал ниже. Она не о сланцах, она о нефти! Нефти в Поволжье, во Втором, значит, Баку! В девятнадцатом году, задолго до того, как начались первые изыскания, задолго до того, как начало вообще более или менее проясняться глубинное строение Русской платформы, Губкин проницательно замечает:

«При благоприятных условиях разведки к жизни может быть вызван новый громадный нефтяной район, который будет иметь мировое значение».

Поразительно читать эти слова в старой, пожелтевшей и рассыпающейся газетной подшивке; они звучат пророчески.

Губкин припоминает виденные им в районе признаки нефтеносности: в пещере у деревни Долгая Поляна по стенкам стекает густая нефть; «Другим местом… является Сюкеевский взвоз, где на значительном протяжении пласт окрашен черной нефтью».

«Однако где же нефть следует искать? Я остановлюсь на геологической стороне вопроса». Следует описание пластов. Предположительное нахождение залежи — на глубине сто пятьдесят — двести саженей (здесь автор ошибся). Вопрос вопросов — первичная ли в Сюкееве нефть (то есть родившаяся там, в том пласте, где и сейчас находится) или пришлая? Губкин еще не знает, что это станет предметом яростного спора с Калицким, что от ответа на вопрос «первичное ли залегание» или «вторичное» будет зависеть судьба Второго Баку. Вполне допустимо, что во время личной встречи Губкина с Калицким в Сюкееве они на эту тему говорили. В статье признается, что, если нефть находится в первичном залегании, «тогда на всем деле нужно поставить крест». (Почему — подробно будет объяснено ниже, в главе 41.)

«Предстоящей осенью и зимой мы должны будем заняться подготовкой к буровым работам, чтобы следующей весной приступить к ним. Если подготовительные работы будут окончены раньше, можно и зимой приступить к бурению. Вот какой план намечается по отношению к Сюкееву», — этими словами кончается очерк.

Подготовительные работы действительно были проделаны, и бурение начато зимой 1920 года. Долото проникло в землю метров на 200 — и остановилось. Не хватило труб. Не хватило смазки. Обнаружение волжской нефти отодвинулось на десять лет.

Губкин, — что называется, почувствовал вкус к газетным выступлениям. Он прибегает к ним не только, чтобы поведать о путешествиях или разведочных задачах; его перо частенько приобретает публицистическую, остроту; он яростно защищает свое дело от нападок; он гневно атакует чинуш.

В 1921 году, не спросясь председателя, Главсланец лишили самостоятельности и передали в Главуголь. Почему? Губкин разразился злой статьей в «Экономической жизни» (11 сентября 1921 года. С тех пор не перепечатывалась):

«РЕФОРМАТОРСКИЙ ПЫЛ ИЛИ УСЕРДИЕ НЕ ПО РАЗУМУ.

Мы страдаем одним большим недугом — реформаторским и реорганизационным зудом. Это не широкое революционное творчество, созидающее новые формы жизни, а потуги бюрократической худосочной мысли, сводящей порою наше организационное строительство к почти непрерывной переорганизации, непрерывной перестановке учреждений с одного места на другое, перемене различного рода подчинений и соподчинений».

Негодовать у председателя были причины веские: под его энергичным руководством Главсланец отлично потрудился! К 1921 году в его списках насчитывалось больше двух тысяч рабочих — они рубили сланец на Ундорских, Сызранских и Веймарнских копях (близ Петрограда). На Московском газовом заводе ставились опыты по газификации сланца; внедрялось сланцевое топливо в цементной промышленности. Кроме Осташковской лаборатории, неугомонный председатель создал испытательную станцию при Московском университете, руководимую знаменитым химиком профессором Зелинским.

Эпизод с «покушением» на Главсланец дал Ивану Михайловичу повод обратиться к Ленину. Он написал ему письмо. Ответом явилось следующее распоряжение Владимира Ильича:

«13 VII 1921 г.

Фотиевой (или Гляссер)

Пошлите Богданову, Смилге (если он не уехал еще) и Кржижановскому и Рыкову (Копия Смольянинову) следующее (письмо телефонограмму) лучше письмо с копией письма Губкина:

При свидании с Губкиным я просил его обращаться прямо ко мне, когда есть что важное.

Письмом от 13.VII. он просит поставить в СТО вопрос об отмене решения Главтопа и Президиума ВСНХ насчет включения Главсланца в Главуголь. Просит сохранить самостоятельность Главсланца.

Прилагаю копию его письма.

Прошу дать мне поскорее краткий отзыв, в несколько строк.

Мне кажутся доводы Губкина вескими.

Предсто Ленин».

Вопрос был пересмотрен, и Главсланец сохранен в качестве самостоятельного управления.

Деятельность Главсланца высоко оценивали ближайшие сотрудники Ильича Л.Б. Красин и Г.М. Кржижановский. Через год после вышеописанного случая Красин, специально изучив работу Главсланца, написал Владимиру Ильичу письмо, в котором указал на то значение, которое сланцы могут получить в экономике страны.

16 октября 1922 года Ленин направил в высшие органы республики следующую бумагу:

«В Президиум ВСНХ — тов. Богданову

Копии:

В Госплан — тов. Кржижановскому

и Пятакову

В НКФИН — Владимирову

В Президиум ВЦИК

Зампредсовнаркома тов. Каменеву

и тов. Красину Л. Б.

Тов. Красин прислал мне письмо, в котором сообщает о крупнейших успехах группы инженеров во главе с т. Губкиным, которая с упорством, приближающимся к героическому, и при ничтожной поддержке со стороны государственных органов, из ничего развила не только обстоятельное научное обследование горючих сланцев и сапропеля, но и научилась практически приготовлять из этих ископаемых различные Полезные продукты, как то: ихтиол, черный лак, различные мыла, парафины, сернокислый аммоний и т. д.

Ввиду того, что эти работы, по свидетельству т. Красина, являются прочной основой промышленности, которая через, десяток, другой лет будет давать России сотни миллионов, я предлагаю:

1. Немедленно обеспечить в финансовом отношении дальнейшее развитие этих работ.

2. Устранить и впредь устранять всяческие препятствия, тормозящие их, и

3. Наградить указанную группу инженеров трудовым орденом Красного Знамени и крупной денежной суммой.

О последующем прошу мне письменно сообщить через управделами СНК т. Горбунова. В случае каких-либо препятствий немедленно сообщите мне через него же.

Председатель СНК и СТО В. Ульянов (Ленин)»[10].

«Все мы, — пишет Губкин, — работники тогдашнего Главсланца, были несказанно обрадованы оценкой нашей работы Владимиром Ильичей, и его внимание к нам. останется самым дорогим, самым священным воспоминанием в нашей жизни».