Глава 8

Глава 8

Шли дни и месяцы, молодой сильный организм брал верх над болезнью, та постепенно отступала, и вот скоро Людмила Гурченко уже снова могла ходить, говорить, играть на гитаре и даже петь. Правда, пела она сиплым голосом, а двигалась, преодолевая боль, но для нее, с ее жаждой жить и работать, этого было достаточно, чтобы она вскочила с больничной койки и сбежала в Москву. Она уже осознала когда-то, что бездействие для нее — все равно что смерть, и после долгого вынужденного покоя теперь страстно хотела чувствовать себя живой. А значит, надо было работать, ведь для нее не было жизни вне актерской профессии.

Но в Москву она вернулась в пустоту. Брак распался, на киностудиях о ней уже забыли, и даже в Театре киноактера, где простаивающие между съемками артисты получали какую-никакую зарплату, ее уже сняли с довольствия, потому что ее последний фильм был слишком давно. Правда, новый директор вошел в ее бедственное положение и вновь назначил ей зарплату, как только она мелькнула в крошечном эпизодике какого-то японского фильма, который даже не значится в ее фильмографии. По ее собственным словам, у нее там была лишь одна фраза: «Да-да, Тасико-сан, я его позову».

В ожидании ролей в кино она стала работать в Театре киноактера вместе с остальными временными неудачниками их профессии. В то время у театра не было сцены, спектакли не ставились, так что работа там была бы фикцией. если бы не сами актеры. Да, спектакли не ставились, но они все равно их репетировали. Во-первых, чтобы не потерять квалификацию, а во-вторых — ну они же не зря выбрали эту сложную профессию, где лишь один из сотни добивается хоть какого-то успеха, а остальные так всю жизнь и прозябают в эпизодах. Артисты не могут не играть. Их творчество — это их жизнь.

И конечно, они мечтали — а вдруг им все же дадут свой театр или хотя бы временную сцену, и они смогут играть перед зрителями. Это были лишь мечты, но они помогали не пасть духом в этом бесконечном и угнетающем ожидании. Людмила Гурченко в Театре киноактера ждала и мечтала вместе со всеми, ну а пока репетировала роль Джульетты. Кажется, именно тогда она впервые по-настоящему открыла для себя, поняла и прочувствовала Шекспира. Жаль, что ей так и не довелось сыграть в его пьесах ни в кино, ни в театре.

Театр им, конечно, никто так и не дал, но возможность выходить на сцену все же появилась. Пришло понимание, что зрителей интересуют не только сами фильмы, но и актеры там играющие, и режиссеры, и операторы, и художники, и вообще сама кинематографическая «кухня». Творческие встречи с представителями мира кино собирали немало зрителей, и постепенно в них стали участвовать очень многие артисты. Людмила Гурченко для такой «кинематографической бригады» подходила идеально — с одной стороны, зрители ее еще помнят по «Карнавальной ночи» (а про скандал с конвертами уже успели подзабыть), а с другой — она нигде не занята, не снимается, а значит, может ездить по стране сколько угодно. Она поехала и не пожалела об этом.

На этих концертах она по-новому взглянула на многих артистов, да и на творческих людей в целом. Например, сделала важный вывод, что талантливый человек никогда не повторяется и даже одну и ту же историю каждый раз рассказывает хоть немного, но по-другому. И тут же с горечью отметила, что зрители-то как раз этого обычно и не видят. Значит, артист, живя и фантазируя на сцене, вместо того чтобы без особых душевных затрат произносить раз и навсегда затверженный монолог, старается не только для них, но и для себя. Он не дает себе поблажек, не дает застаиваться своему таланту.

Так, в общем-то и прошел для нее 1962 год. Репетиции в Театре киноактера, концерты «кинематографических бригад» и бесконечное ожидание, когда же о ней наконец вспомнят на киностудиях. За весь год было лишь одно приглашение на пробы, но взяли другую артистку.

Но тем не менее она почувствовала некоторую стабильность в своей жизни, к тому же после развода ей досталась тринадцатиметровая комната в коммунальной квартире. И она решила забрать к тому времени уже трехлетнюю дочь из Харькова к себе. Родители отрывали от себя внучку с кровью и слезами, но тоже понимали, что ребенок должен расти при матери. Абсолютно против этого плана была только сама Маша.

Но ни мороженое, ни другие детские радости не могли полностью приручить упрямую Машу. Ходить за ручку она желала только с бабушкой, спать тоже с ней, и вообще от нее не отставала ни на минуту. Пришлось Елене Александровне уезжать тайком, ночью, пока внучка спала.

Но надежды на то, что ребенок просто смирится с неизбежным, не оправдались. Когда она утром обнаружила, что любимая бабушка уехала, она не стала слушать уговоров матери, не стала плакать или кричать, а начала лихорадочно собираться. Сложила в наволочку свои вещи и игрушки, надела теплую пижаму и отправилась, не глядя на идущую следом мать, по проспекту на вокзал. «Чья это девочка, товарищи? Девочка, чья ты? Где ты живешь? Кто твои папа и мама?» — спрашивали изумленные прохожие при виде девочки в пижаме с наволочкой, полной одежды и игрушек. «Я еду до Лели и до дедушки Марка у Харькув!» Пришлось ее наконец ловить и уносить обратно домой.

«Война» в одночасье закончилась, и с тех пор Маша вела достаточно типичную для актерских детей жизнь.

То с мамой, то без нее, летом ездила с ней по гастролям, зимой привыкала к чужим тетям, сидевшим с ней, а потом и вовсе к ранней самостоятельности.

Ну а Людмила Гурченко вертелась как могла. Если раньше еще можно было временами опустить руки, то теперь она всегда помнила, что дома у нее дочь, которую надо кормить, а значит, надо работать и еще раз работать. Но все же в эти годы творческого простоя у нее было мало денег, но зато много времени. И так получилось, что тогда она познакомилась с большим количеством интересных и странных людей, чем обычно за целое десятилетие. Водила она дружбу с художниками, хотя, как сама потом признавалась, не понимала ни их, ни того, что они рисовали. Но это не мешало ей ими по-своему восхищаться и любить живопись как что-то непонятное и загадочное. Бывала она и в компаниях, собиравшихся вокруг деток богатых и влиятельных родителей. Советские состоятельные бездельники не меньше, чем маркизы какого-нибудь Галантного века, любили окружать себя людьми искусства, которые будут творить для них что-нибудь «за еду». Но среди них Людмила Гурченко, конечно, не прижилась.

И вот наконец, ура, летом 1963 года раздался долгожданный звонок с Рижской киностудии. Срочно требовалась актриса в фильм «Укротители велосипедов». Естественно, у них уже была утверждена какая-то другая актриса, работа уже шла, но она почему-то не смогла сниматься дальше, и Людмилой Гурченко просто срочно «заткнули дыру». Она сама это прекрасно понимала, но в тот момент ей было все равно. Два года она фактически не снималась! Да она плясать была готова от счастья!

Тем более там ей предстояло играть с Олегом Борисовым, которым она восхищалась еще со времен «Балтийского неба».

Но несмотря на отличный актерский состав, фильм был слабый, проходной и никакого нового ускорения ее карьере не придал. Впрочем, она от него ничего такого и не ждала. Это был просто эпизод в ее жизни, не слишком значительный, но при этом все же важный — значит, на киностудиях о ней помнят. Не хотят пока ее снимать? Не страшно — ее время еще придет, теперь она это точно знала. Ну а пока вновь тянулись дни и недели простоя, она вдруг решила попытать счастья в театре. И нев каком-нибудь, а в самом популярном на то время театре Москвы — «Современнике».

Вообще-то Людмила Гурченко всегда была актрисой именно кино. С детства кино ее влекло куда больше, чем театр, и причиной тому была искусственность театра, его условность, так сильно отличающаяся от мира на киноэкране. И вдруг, придя на спектакль в «Современник», она увидела тот театр, о котором мечтала в глубине души. Живой, реальный, отбросивший академичность и условность. Театр, частью которого она захотела стать.

И ее приняли. На показе она демонстрировала отрывки из «Ромео и Джульетты» и спектаклей Володина «Назначение» и «Старшая сестра». После показа труппа почти единогласно проголосовала за то, чтобы ее принять. И лишь один актер спросил: «А что она будет у нас играть?» И это был роковой вопрос. Все же театр — не кино. У него есть репертуар, причем характерный именно для этого конкретного театра. И есть актеры, у каждого из которых свое амплуа и свое место в репертуаре. Воти получилось, увы, что Людмила Гурченко была достаточно талантлива, чтобы ее безоговорочно приняли в «Современник», но при этом она совершенно не вписывалась в их репертуар, у них просто не было для нее подходящих ролей.

Актриса Людмила Иванова, много лет служившая в «Современнике» и дружившая с Людмилой Гурченко, рассказывала: «Люсе теперь, наверное, смешно вспоминать: мы с ней играли почти массовку, у меня роли чуть побольше, у нее чуть поменьше. Был у нас такой прекрасный спектакль — «Без креста», по Тендрякову, помните? Мы играли там колхозниц-доярок. У меня хоть кусочек текста с Евстигнеевым был. У нее — ни слова. А вот в «Дне свадьбы» у нее была роль побольше. Майка. Характерная роль, и она могла включить в нее свои наблюдения — социальные зарисовки, какие она очень хорошо умеет делать. Люся, понимаете. личность. Поэтому ее и пригласили в наш театр — в нем всегда ценился актер-личность. Ефремов собирал таких людей, единомышленников».

Но одну большую роль ей пусть не сразу, но все же дали — роль Роксаны в пьесе Ростана «Сирано де Бержерак». Ходили слухи, что на этом настоял Игорь Кваша, ставивший этот спектакль, ну а еще ходили слухи, что у них с Людмилой Гурченко был роман и что Кваша собирался развестись с женой и жениться на ней. Сама она не отрицала, что у них были романтические отношения, но и не углублялась в подробности. Как бы то ни было, этот роман ни к чему не привел — Игорь Кваша остался с женой, а Людмила Гурченко вскоре вышла замуж за Александра Фадеева (приемного сына знаменитого советского писателя с тем же именем). Что же касается роли Роксаны, то она у нее не слишком удалась, что, впрочем, сама Гурченко полностью признавала. Журнал «Театр» писал: «Про ту Роксану, которую сыграла Гурченко, можно сказать, что она своенравна, энергична, расчетлива. Но про нее никак не скажешь, что она поэтична. Не скажешь, что она гордая и нежная, причудница, любящая, но готовая оттолкнуть любимого, если он окажется обыкновенным человеком. И — полюбить другого за то, что он большой поэт.»

«Я могу играть только то, что хорошо знаю», — честно признавала Людмила Гурченко, когда несколько лет спустя говорила о своих ролях. А что она знала о прекрасных «жеманницах» XVII века? Не ее это была роль, и она это прекрасно понимала: «А уж если что-то мне не дано играть, так это именно такие роли, типа Роксаны, героини той пьесы. Из всех швов атласного белого платья выпирал мой отнюдь не голубой характер и мое полупролетарское происхождение вместе с остатками харьковского акцента».

Ей был чужд высокий стиль Ростана, ей была чужда аристократическая Роксана, и куда больше она любила, например, острохарактерную второстепенную роль Гувернантки в «Голом короле». Что еще у нее оставалось? Массовка, эпизоды. Не пришлась она в «Современнике» ко двору. Никто ее не выживал, не называл бездарностью, но и приличных ролей больше не давали. И вскоре она ясно поняла — надо уходить, потому что дальше пойдет уже деградация ее как личности и как актрисы. И она подала заявление об уходе.