Глава 7

Глава 7

Время от времени Людмилу Гурченко приглашали участвовать в концертах, за которые потом платили черным налом — деньгами в синеньких конвертиках. Причем не копейки, положенные по ставке, а вполне приличные гонорары, не хуже, чем профессиональным артистам. Сейчас это вряд ли заинтересовало бы кого-нибудь, кроме налоговой. Все же понимают, что актер выступает, чтобы заработать денег, и если он знаменит, если зрители мгновенно раскупают на него очень недешевые билеты, значит, и гонорар у него должен быть большой. Но в советские времена было совсем по-другому. Даже Муслима Магомаева, на что уж он был любимцем всего Союза, включая многих лидеров партии, на года выгнали с эстрады, когда один раз поймали на левом заработке. А уж только-только успевшую взлететь звездочку Людмилу Гурченко, с ее мимолетной славой, и вовсе едва не уничтожили.

Началось все с того, что ее вызвали в редакцию «Комсомольской правды» и довольно мягко постыдили за «нетрудовые доходы». Она краснела, бледнела, клялась, что больше никогда так не будет. Конечно, она подозревала, что с этими конвертами что-то не так, но закрывала глаза на собственные подозрения. Ей было чуть больше двадцати лет, никакого опыта, бросили как котенка в водоворот актерской жизни, и разбирайся во всем сама. Она и разобралась, но было уже поздно.

Вскоре позвонили родители: «Дочурочка, моя дорогенькая, якой позор, на увесь Харькув! Тебя ув газете прописали. Мы с Лелюю не выживем.» В «Комсомольской правде» вышел фельетон Б. Панкина и И. Шатуновского под названием «Чечетка налево», в котором жестко и ехидно прошлись по артистам, подрабатывающим «халтуркой». Авторы фельетона писали: «Людмила снова и снова рассказывает эпизоды из своей биографии, а так как говорить-то ей, собственно, пока не о чем и сделано ею еще очень мало, она дополняет этот рассказ исполнением все тех же песенок из кинофильма «Карнавальная ночь».

Смысл ее выступлений, по существу, сводится лишь к следующему: «Вот она я. Ну да, та самая, которая в «Карнавальной ночи». Помните?»

В погоне за наживой, выступая в сомнительном окружении, он (артист) только позорит свое имя. И особенно обидно за того молодого, способного артиста, чья слава исчисляется пока лишь какими-нибудь пятью минутами и которую так легко растерять, разменять на пустяки. Ему кажется, что, получив лишние пятьдесят рублей, он стал богаче. На самом же деле он только обокрал и себя, и свой талант. А этого ни за какие деньги не вернешь».

Если бы эта статья была единственной, это было бы обидно, неприятно, но не смертельно. Там упоминалась не одна только Гурченко, авторы направили свои стрелы против еще нескольких известных артистов. Но почти одновременно с фельетоном в «Комсомольской правде» в журнале «Советский экран» появилась карикатура, где Людмила Гурченко была изображена с многочисленными щупальцами, которыми она сгребает деньги. Это уже было похоже на целенаправленную травлю.

Но кому могла настолько не угодить начинающая актриса? В таких случаях могло быть две причины. Либо личная — когда актриса отвергала сексуальные притязания какого-нибудь мстительного высокопоставленного чиновника, как например, было с Екатериной Савиновой. Но нет, ни о чем таком Людмила Гурченко никогда не рассказывала.

Еще могла быть политическая причина. Как бы ни были далеки люди искусства от политики, в Советском Союзе от нее полностью абстрагироваться было нельзя. Немало актеров поплатились карьерой за свое дворянское происхождение, дружбу с опасными иностранцами, поддержку диссидентов и т. д. Вот и Людмиле Гурченко не удалось спрятаться от политики. В 1957 году ей предложили сотрудничать с КГБ — тогда в Москве должен был проходить VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов, и многих артистов вербовали для работы с иностранцами. Она отказалась и потом всю жизнь скрывала, что ей вообще такое предлагали. Рассказала только незадолго до смерти.

После появления этих газетных статей и карикатур жизнь Людмилы Гурченко сразу резко переменилась. Во-первых, ее перестали приглашать на пробы, больше не было концертов, и вообще о ней словно бы сразу забыли, как будто и нет такой актрисы. Но это на киностудиях и в театрах. На улице ситуация была хуже — там о ней помнили, ее по-прежнему узнавали, но недавнее поклонение теперь превратилось почти в ненависть. Теже толпы, которые недавно рвали на лоскутья ее платья, теперь готовы были закидывать ее камнями. И не только в переносном смысле — были случаи, когда в Людмилу Гурченко летели и совершенно реальные камни. Публика со злорадным удовольствием втаптывала в грязь недавнего кумира, вновь низводя его из полубогов до собственного уровня и упиваясь этим.

На концертах ее теперь освистывали. Письма опять приходили пачками, но уже не восторженные, а злобные. Желающих еще раз пнуть, еще раз уколоть поверженную звезду было немало. И даже из родного Харькова, где недавно все набивались ей в родственники, теперь злорадно писали: «Нам стыдно за вас. Вы опозорили наш город. Ваши фильмы смотреть не пойдем».

Единственное утешение — родители ее поддерживали, как могли, и нисколько не осуждали. Они сами были людьми творческими и прекрасно знали, что именно на такие вот доходы в конвертах большинство артистов и живет, потому что положенные им по закону гонорары ничтожно малы, и жить на них нельзя. «Як же так? — расстраивался Марк Гаврилович. — Мы ж з Лелюю после войны у праздники проводили массовку. И нам, бувало, деньжаты зразу дають. А того „безлюднага“ фонда мы з Лелюю годами ждали. Што ж теперь, за ето казнить во так во.»

Людмила Гурченко выстояла, не сломалась окончательно и потом даже смогла снова подняться и стать той великой и безумно популярной актрисой, которую мы все знаем. Но от ее былой открытости и доброты не осталось и следа. Она не на КГБ была обижена и не на журналистов. Она разочаровалась в людях. И прошло много времени, прежде чем она сумела понять и простить своих зрителей, которые тоже были всего лишь людьми своего времени, безоглядно верившими всему, что им преподносили на страницах газет.

Спасти Людмилу Гурченко в тот момент мог только новый успех. Если бы на экраны вышел фильм с ее участием, не уступающий «Карнавальной ночи», ветреная публика тут же забыла бы о «халтурках» и вновь вознесла бы ее на пьедестал. И такой фильм вроде бы должен был выйти! В 1957 году Людмилу начали снимать в картине «Девушка с гитарой», старательно делая ее по тем же лекалам, что и «Карнавальную ночь», но только еще ярче, еще современнее! Вновь на экране пела и танцевала хорошенькая девушка, вновь звучала современная музыка, но на этот раз еще и кружились фигуристки, мелькали яркие наряды и смуглые лица участников VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов — действие фильма происходило в Москве, в 1957 году, и вся страна должна была еще раз вместе с ним пережить праздник, подаренный фестивалем. В «Девушке с гитарой» снималось целое созвездие прекрасных и знаменитых актеров, которые должны были придать фильму дополнительный блеск.

В отличие от «Карнавальной ночи», которую никто не ждал и никто не рекламировал, о «Девушке с гитарой» говорили и писали постоянно. Газеты рассказывали, как продвигаются съемки, цитировали смешные фразы из сценария, печатали фотографии со съемок. Фильм ждали все, и едва он вышел, зрители хлынули в кинотеатры, несмотря на скандал вокруг Людмилы Гурченко и обещания никогда больше не смотреть ее фильмы.

Это был оглушительный провал.

Возможно, не будь вокруг «Девушки с гитарой» столько шума, зрители приняли бы его лучше. Фильм-то в целом неплохой. Но все ждали шедевра, ждали новую «Карнавальную ночь», а вышла обычная средняя комедия. С неплохим юмором, с хорошей музыкой, но отнюдь не гениальная. Все было вторично и все, к сожалению, слабее, чем в «Карнавальной ночи». Таже героиня, но без перчинки, тот же директор, но без сатиры, те же танцы и песни, но как-то не к месту. Да еще и срочно вставленный по требованию руководства фестиваль оказался совершенно лишним, еще более расшатывая и без того не самый лучший сценарий. И критики были со зрителями солидарны. Заголовки статей говорят сами за себя: «Еще одна девушка», «К легкому жанру по. легкому пути», «В плену дурного вкуса».

Казалось бы, на этом карьера Людмилы Гурченко в кино должна была завершиться. Порой такого провала хватало, чтобы раз и навсегда покончить с актером. И действительно, где-то на год она полностью выпала из творческой жизни. На целый год? Нет, в данной ситуации это было всего лишь на год. Тем более что за этот год в ее жизни произошло достаточно событий, чтобы даже и не заметить творческого простоя. И началось все с того, что она безумно влюбилась.

Вообще-то она влюблялась часто. Как сама со смехом говорила — стоило появиться на горизонте какому-нибудь «чернявому орлу», похожему на героев сказок, которые рассказывал ей в детстве отец, так у нее сразу сердце замирало. Но на этот раз все было куда серьезнее — не мимолетная влюбленность, а сильное пылкое чувство. Да и избранник ее, сценарист Борис Андроникашвили, был человеком незаурядным — сын знаменитого писателя Бориса Пильняка, расстрелянного в 1938 году, и его красавицы-жены, актрисы Киры Андроникашвили, происходившей из княжеского грузинского рода. Он был блестяще образован, начитан, воспитан, обладал чувством юмора, был музыкален, обаятелен и талантлив. И конечно же, был «высоким да чернявым»!

И первое время казалось, что вот оно — счастье. Любовь, брак, ребенок. Карьера рушилась, но разве это главное? Зато рядом человек, который умнее, чем она, сильнее, который поддерживает и понимает. Да и мама у него такая необыкновенная — от Киры Андроникашвили Людмила Гурченко была в тихом, но от этого не менее сильном восторге и даже спустя много лет вспоминала о ней, как о женщине «красоты, ума, таланта и женственности непревзойденной». Кто знает, не умри Кира Георгиевна через год после рождения внучки, возможно, брак Людмилы Гурченко и Бориса Андроникашвили и не закончился бы так быстро и так печально.

Первые звоночки начали появляться довольно быстро, но Людмила Гурченко их поначалу не замечала. Но рожала ребенка все же не в Москве, где жил ее муж, а в Харькове, у родителей. Там был ее настоящий дом, там были люди, которые ее по-настоящему любили. Ждала она мальчика, даже собиралась назвать его Марком в честь своего отца, и была несколько разочарована, когда 5 июня 1959 года на свет появилась девочка. Да и ситуация в роддоме не способствовала спокойствию и радости — роженицы в палате ее, конечно, узнали и тут же разделились на тех, кто ее любит, и тех, кто ее ненавидит. Пришлось уходить в другую палату.

Но несмотря ни на что, рождение ребенка пусть ненадолго, но принесло ей счастье. До того она, как многие девушки, относилась к детям, к материнству, с опаской и даже некоторым раздражением. А теперь, взяв на руки собственную дочь Машу, вдруг поняла, что не зря о женщине-матери говорят всегда такими высокими словами. Рождение ребенка помогло ей понять, что все ее проблемы — лишь тлен и суета, они не стоят пролитых слез. Впервые за долгое время она была спокойна и счастлива. Но.

Не могла она долго быть спокойной. Людмила Гурченко всю жизнь была одной из тех людей, для которых покой бывает только один — кладбищенский. А жизнь — это постоянное движение! И словно в ответ на ее собственное внутреннее ощущение прилетела весть из Ленинграда: ее пригласили на пробы в картине «Балтийское небо». Наконец-то! О ней вспомнили! К тому же роль предложили не как в «Девушке с гитарой», о которой она хотела забыть как можно быстрее, а серьезную, драматическую, в фильме о войне. И они втроем — Людмила, пятимесячная Маша и Елена Александровна — полетели в город на Неве.

Режиссер «Балтийского неба», Владимир Венгеров вспоминал: «Шли пробы на роль девочки в «Балтийском небе». Гурченко пришла в павильон в валенках, в шапке с длинными ушами, черты лица заострились, в глазах тревога. Ничего общего с той беззаботной Гурченко, какую мы знали по экрану.

Всех убедила, что именно она должна играть эту блокадную девочку. Хотя ее педагоги, Макарова и Герасимов, помню, были очень удивлены, что Люсю Гурченко взяли на драматическую роль. Ее амплуа тогда были песни. Тут она не знала себе равных. Помнила их множество, и между съемками все, кто был в павильоне, собирались ее слушать. Но она была актрисой. Уже тогда — опытной, активной, цепкой. Понравились мы друг другу, сразу нашли общий язык. Работали на полном доверии, мне всегда по душе было ее очень серьезное отношение к делу».

Но сама Людмила Гурченко очень нервничала, идя на пробы. В первой серии ее героине всего лет пятнадцать, а она-то уже взрослая, да еще и с ребенком. Но Венгеров прекрасно знал, что у нее пятимесячная дочь, и его это нисколько не беспокоило. А вот сама она, после того, как ее утвердили, встала перед сложным вопросом — что же делать с Машей. Не приносить же ее с собой на съемочную площадку. В итоге решили, что пока Людмила не вернется в Москву, Елена Александровна отвезет внучку обратно в Харьков.

И вновь начались съемки. Несмотря ни на что, Людмила Гурченко чувствовала себя на площадке как рыба в воде. Ее любовь к кино не только не угасла после всех неприятностей и обид, а словно, наоборот, вспыхнула с еще большей силой. Тем более что на сей раз ей досталась роль, в которой она могла использовать собственный опыт — то, что сохранилось в ее памяти после страшных военных лет. Ее Соня — живая, настоящая и очень трагичная. Девочка, повзрослевшая в войну.

Где-то во время съемок «Балтийского неба» в коридорах Ленфильма ее буквально на ходу перехватили и пригласили на пробы в музыкальный телефильм «Пойманный монах» по Филдингу. Этот фильм прошел довольно незаметно, но зато на его площадке Людмила Гурченко познакомилась с гримером Маргаритой Матусовой, на многие годы ставшей одной из ее лучших подруг.

В музыкальный телевизионный фильм о любви русского моряка и итальянской певицы Гурченко вписывалась идеально. Она и внешне выглядела как настоящая северная итальянка, и играла с неподдельным темпераментом. Но к сожалению, кроме нее, ничего хорошего в этой картине не было. Слабый сценарий и высокопарные диалоги полностью загубили фильм, и для Людмилы Гурченко он стал лишь новым провалом.

Но она не унывала, тем более что ее уже пригласили в новую картину, снимавшуюся тоже на студии имени Довженко — в экранизацию романа Панаса Мирного «Гулящая». Но и на сей раз ей не повезло. Роман сам по себе достаточно мелодраматичный — история несчастной крестьянки Христи, которой красота принесла одни только беды, заставляла рыдать не одно поколение читателей. Возможно, она хорошо бы смотрелась в виде многосерийного фильма, но запихнуть все несчастья Христи в восемьдесят минут экранного времени оказалось не лучшей идеей. Получилось что-то вроде краткого пересказа романа, в котором недостаток подробностей пытались компенсировать излишней эмоциональностью. В драматических сценах невообразимо зашкаливал пафос, в сатирических — гротеск. Это снова был провал.

И словно мало было неудач в работе, личная жизнь тоже разваливалась на куски. Его измены, ее слезы, взаимное непонимание. После долгих мучений и переживаний она наконец осознала, что ее брак с Борисом Андроникашвили окончательно распался. Теперь надо было как-то пережить это и пытаться идти дальше. Но вот одно ее потом мучило долгие годы — она понимала, что они с мужем были совершенно разными, понимала, что его любовь прошла, и, наверное, не было смысла пытаться склеить остатки былых чувств. но вот как он мог вычеркнуть из жизни собственного ребенка, она так никогда и не поняла.

Стрессы, слезы и обиды не прошли даром. Осенью 1961 года вдобавок ко всему прочему Людмила Гурченко заболела. У нее пропал голос. То есть исчез вообще. И не на день-два, как бывает при ангине, а на целый год. Вообще-то первые звоночки поступали еще на съемках «Гулящей» — тогда голос начал несколько садиться, но она не обратила особого внимания, не до того было. Старалась не замечать и боль в суставах, и участившееся сердцебиение. А потом, когда она вернулась в Москву, ее иммунитет все же не выдержал.

Вроде бы что такое пропажа голоса? Неприятно, но не смертельно. Но не для актрисы, ведь для нее голос — это рабочий инструмент. Актер без голоса — инвалид, он уже не сможет играть.

Как всегда, когда на нее сваливались очередные неприятности, Людмила Гурченко помчалась к родителям в Харьков. Оказалось, у нее серьезные эндокринные нарушения, отсюда и боли в суставах, и пропажа голоса. Ее положили в больницу, где она много-много дней провела лежа и молча. Смотрела в потолок и думала, думала. О себе, о жизни, о бросившем ее муже, о том, что никогда не чувствовала себя в его квартире как дома. Любовь была, а семьи не было. Семья у нее только одна — родители, а теперь еще и Маша. А бывший муж как был чужим, таким и остался, он в ее жизни никто, всего лишь отец Маши.

С тех пор она больше никогда не упоминала его имени. Если надо было сказать о нем, так и говорила: «отец Маши».