Замужество Нины Васильевны

Замужество Нины Васильевны

Нина Васильевна и наша дружба все же оставались в те годы главным интересом моей жизни. Мы продолжали видеться. Нина Васильевна бывала у нас, мы у нее, но только по торжественным дням. Я выискивала все возможные предлоги, чтобы чаще видеться с ней. Мы встречались у моих замужних сестер, у Токмаковых и других. Я постоянно о ней думала, хотела все о ней знать, хотела постоянно ее видеть, и так как это было невозможно, писала ей длинные письма, делилась всеми своими мыслями и впечатлениями. Она отвечала мне более короткими письмами, но полными нежного внимания. Раз, когда она заболела и я не могла ее навестить, я должна была довольствоваться тем, что слышала о ней от сестер. Она болела корью в двадцать лет, положение было серьезное, даже опасное. Если она умрет, я тоже умру. Но она поправилась и только через несколько лет рассказала мне, как после кори впала в нервное расстройство. Ночью, как сомнамбула, бродила по комнатам темного дома, бредила. В бреду раз отрезала ножницами свои длинные косы, после чего волосы у нее перестали расти.

A. В. Евреинова (урожд. Сабашникова). 1890-е гг.

Дома ей жилось также плохо из-за постоянной оппозиции к Барановским, которые делали вид, что не замечают ее перемены к ним после несчастного случая с Федей. Нина Васильевна старательно отделялась от них и оберегала младших братьев от их влияния. Но борьба была не в ее характере, и долго она не вынесла бы ее. К счастью, она в это время познакомилась с Анной Михайловной Евреиновой (первая русская женщина-юрист, в юности бежавшая из своей семьи за границу учиться, так как в России тогда еще женщины не могли получать высшего образования). Теперь это была старая некрасивая женщина, с нарочито резкими движениями, стриженая, не выпускавшая папиросы изо рта, выкрикивавшая, о чем бы ни говорили, устаревшие лозунги шестидесятых годов. По существу она была безобидная старуха. Ей очень полюбилась Нина Васильевна. «Вся ваша тоска и неудовлетворенность жизнью, милая барышня, от праздности, — говорила она. — Найдите себе дело. Я вам помогу». И она действительно нашла для Нины Васильевны дело по душе.

Анна Михайловна, жившая в Петербурге, знала кружок лиц, искавших денег для издания литературного журнала. Она ввела Нину Васильевну в этот кружок. Нина Васильевна дала денег и стала издательницей «Северного вестника»{39}, Анна Михайловна — его первым редактором.

Нина Васильевна решила переехать в Петербург, а пока поехала туда на время хлопотать о разрешении журнала, о помещении редакции… Она очень оживилась и всей душой отдавалась этим делам. Помогать ей в хлопотах Анна Михайловна приспособила своего молодого племянника, юриста. Алексей Владимирович горячо принялся за дело. Он не отходил от Нины Васильевны. Он влюбился в нее с первого взгляда и через несколько дней сделал ей предложение. Испуганная этим натиском, Нина Васильевна не отказала ему сразу, просила подождать, они друг друга совсем не знают, она поедет в Москву, поговорит с сестрой. «Зачем ждать, — протестовал веселый и счастливый Алексей Владимирович. — Я поеду с вами в Москву, мы там ближе познакомимся, и сестре своей вы сразу меня покажете, и дело будет в шляпе». И, не слушая возражений Нины Васильевны, он взял два билета и поехал с ней в Москву.

Алексей Владимирович был видный, красивый мужчина, энергичный, самонадеянный. Его открытый нрав и веселость подкупали. Сестре Екатерине Васильевне и братьям он понравился. Барановские взяли на себя узнать в Петербурге всю подноготную Евреинова. Скоро они получили желанные сведения: из хорошей дворянской семьи, небогатый помещик, земец, либерал, говорун. Не слишком серьезный человек, но дурного за ним никто ничего не знал. Алексей Владимирович, проведав каким-то образом, что Барановские наводили о нем справки, громко хохотал над этим в их присутствии, вышучивал их и всем своим бесцеремонным обращением с ними разрушил их престиж в глазах Сабашниковых и всех окружающих.

Евреинов назначил день свадьбы на 15 мая и никаких возражений не принимал. Нина Васильевна боялась: «В мае — маяться, по народной примете». — «Со мной маяться? — грохотал Алексей Владимирович. — Вы только посмотрите на меня! Нина будет счастливейшая женщина на свете!» — говорил он моей матери, когда пришел к нам с Ниной знакомиться. «Почему-то Нина хотела без меня сообщить вам, что она моя невеста. И сейчас еще уговаривала меня посидеть у вас во дворе на тумбе, пока она вам нанесет этот удар». Он весело смеялся, болтал, острил, как будто давно нас знал. К моему удивлению, он понравился моей матери и сестрам. Я совсем не знала, что о нем думать — до того он не подходил к Нине Васильевне. Я чувствовала себя очень несчастной: этот чужой громогласный мужчина будет ее мужем, неминуемо встанет между нами, я потеряю своего обожаемого друга, вот она сейчас уйдет от нас и от меня, уйдет навсегда. Прощаясь с нею, я не выдержала и разрыдалась. Нина Васильевна тоже заплакала, заплакала и Маша. Евреинов, заметив наши слезы, принялся хохотать. «О чем плакать, милые барышни? — говорил он, фамильярно заключая нас троих в свои могучие объятия, — надо радоваться на наше счастье. И вы скоро выйдете замуж…» — «Да, но мы не будем больше видеть Нину», — с усилием выговорила я, сдерживая слезы. «Почему? Вот мы обвенчаемся, попутешествуем, как полагается, а потом вернемся к себе в деревню, а вы приедете к нам туда гостить, правда, Ниночка? Плакать решительно не о чем».

А меня не оставляло чувство, что плакать есть о чем.

Вскоре Евреинов уехал в Петербург. До этого он с Ниной Васильевной съездил к себе в деревню, в Курскую губернию, чтобы познакомить невесту со своей семьей. Она состояла из слепого отца и старшей сестры, жившей всегда при отце. Вернувшись оттуда, Нина Васильевна рассказывала мне о том, как некрасивы и плоски их безлесные места, как ласково ее Евреиновы приняли, как они бедно живут.

«А как Алексей Владимирович?» — спросила я робко, ожидая услышать что-нибудь, что мне объяснило бы ее отношение к нему. Нина Васильевна как-то рассеянно отвечала, что Алексей был очень занят перестройкой дома, в котором они будут жить. Он чертил планы, распределяя комнаты, из ее комнаты будет выход прямо в сад, и так далее. Все это она говорила равнодушно, как будто не ее это касалось, не ей там устраивать свою новую жизнь… Она несчастлива, это ясно… Но почему?

Я сравнивала ее с моей сестрой Анетой, как та была невестой Якова Александровича Полякова. Как она сияла счастьем, как полна была им, своим женихом: «Як сказал», «Як находит», «Як так думает». Она тоже со своим женихом устраивала себе гнездо. Яков Александрович строил себе дом около отцовской фабрики, директором которой он был. Анета тоже с ним рассматривала планы будущего жилья и с восторгом слушала, что говорил ее Як, со всем соглашаясь. Лучше, умнее ее Яка не было человека на свете. И не то что она это высказывала словами, но в глазах ее сияла такая любовь, в голосе звучала такая нежность, что всем было ясно, что она любит и любима и что оба счастливы.

Тут ничего похожего. Только много лет спустя Нина Васильевна мне призналась, как мучительно было для нее это время до свадьбы. Чуть ли не накануне свадьбы она хотела отказать жениху, пыталась объясниться с ним, несколько раз заговаривала о том, что ей кажется, она не любит его, сомневается в себе… Но он ничего слышать не хотел, смеялся, уверяя, что это девичьи бредни, что все ее сомнения пройдут, как только она станет его женой. Он только сердился и недоумевал, когда она не давала ему обнимать себя и целовать.

В этом предстоящем браке для нее была только одна положительная сторона, он освобождал ее от гнета братьев Барановских, перед которыми один Евреинов не пасовал. И действительно, оба брата очень понизили тон, когда Евреинов вошел в их семью и в особенности когда стал вникать в денежные дела Сабашниковых, которыми до сих пор бесконтрольно распоряжались Барановские. Нина Васильевна стала теперь в денежном отношении независимой от них.

Ее состоянием стал распоряжаться теперь муж. Вначале у них доходы с золотых приисков были огромные, у Нины Васильевны было около 300 тысяч годового дохода. Потом, через несколько лет, когда золотая жила иссякла, доходы все сокращались. В конце концов их не стало хватать на широкую жизнь Евреиновых.

За несколько дней до свадьбы Нины Васильевны у Сабашниковых на даче под Москвой, в Жуковке, был устроен девичник. Мы, все сестры Андреевы, были приглашены на весь день. Мне было семнадцать лет. Я в первый раз была в длинном платье, сшитом у хорошей портнихи, и была причесана парикмахером. Это меня, должно быть, очень меняло, так как со мной все обращались уже не как с девочкой, а как со взрослой. Жених Нины Васильевны, представляя меня своей старшей сестре и своим родственникам, съехавшимся из Петербурга на свадьбу, говорил шутливо: «Катенька Андреева, подруга Нины, очень серьезная девица».

После парадного обеда на террасе были танцы в саду на площадке, освещенной пестрыми фонариками и лампионами и красиво разукрашенной цветами.

Нина Васильевна оказалась центром всеобщего внимания и была прекраснее всех, как всегда. Я не подходила к ней, но издали следила за ней. Она была особенно как-то бледна и печальна в этот день. Что с ней? Что-то случилось за эти дни, что я ее не видела… Но наружно она, как всегда, была спокойна, ровно любезна с гостями, даже улыбалась, но только одними губами, глаза ее ушли внутрь… Я стояла недалеко от нее, когда лакей подал ей огромный, как колесо, букет. Букет был из белых роз, а из маленьких красных были составлены слова: «И будешь ты царицей мира…» Все стали рассматривать его. «От кого? От кого?» — и все посмотрели в сторону жениха. Нина Васильевна взглянула на карточку и смущенно смяла ее в руке. «Надо поставить букет в воду», — сказала она, оглядываясь на меня. Я сейчас же подошла, и мы пошли вместе в комнаты. В дверях стоял большой, неуклюжий, пожилой человек. Когда Нина Васильевна поравнялась с ним, он низко поклонился ей, как кланяются в церкви перед иконой, и робко сказал, не поднимая головы: «Вы разгневались, вам не понравился букет. Простите…» — «Нет, букет очень красив, благодарю вас, но зачем это вы!..» Он что-то ответил ей очень тихо. Но я слышала: «Царица мира для всех, не для меня одного. Еще раз простите». И когда Нина Васильевна прошла мимо него, он так и остался в согбенной позе, с опущенной головой. Проходя через маленькую гостиную, в которой никого не было, Нина Васильевна вдруг выпустила букет из рук и опустилась в кресло. Я бросилась к ней: «Ты больна, что с тобой? Почему ты так ужасно печальна?» — «Нет, ничего, — сказала она слабым голосом и постаралась улыбнуться. — Теперь уж все кончено, назад нельзя… Вчера со мной что-то случилось, у меня был долгий обморок, я всех напугала и сама испугалась, думала, не встану. Теперь все прошло». (Это был, как я впоследствии узнала, первый припадок ее длительной нервной болезни.) Я постаралась заслонить собой букет, выпавший из ее рук, вообразив, что это он ее так взволновал. Но она попросила меня поднять его, спокойно взяла и стала расправлять смятые лепестки цветов. «Бедный», — проговорила она, вдыхая аромат роз. «Кто бедный? — спрашивала я себя. — Букет или тот старик, застывший там в своей склоненной позе?»

Я уже раньше видала этого человека у Сабашниковых в доме. Он приезжал якобы к Барановским, рассказывали мне сестры, но все знали, что бывал у них исключительно из-за Нины Васильевны. Он сидел молча, подперев рукой голову, у них на балах, на обедах и на елке. Он бывал только в тех домах, в тех концертах и театрах, где мог встречать Нину Васильевну. Он смотрел на нее, стараясь сам быть возможно незаметнее. Он ни на что не претендовал: ни на разговоры с ней, ни на ее внимание. Никогда не объяснялся в любви. Он посылал ко всем ее дням, ко всем праздникам корзины и букеты цветов, которые своей ценностью и роскошью превосходили все, что можно было достать в Москве. Екатерина Васильевна Барановская очень жалела Плотицына и не позволяла молодежи смеяться над бескорыстным чувством этого человека, которое находила очень трогательным.

Мы с Ниной Васильевной нашли для букета вазу, и я хотела ее понести на балкон. «Оставь ее здесь, в гостиной, — сказала Нина Васильевна, — чтобы не было лишних разговоров». «Теперь Федя скоро приедет, — прибавила она, взглянув на часы. — Как-то вы встретитесь? Ты очень похорошела, моя девочка». Я вспыхнула от удовольствия. «Да, это от нового платья», — сказала я. «Ты так думаешь?» — уж совсем весело рассмеялась Нина Васильевна. Она вынула две розы из букета, освободив их от проволоки, и, нагнув к себе мою голову, приколола цветы мне в волосы. Поднимая вверх руки, она коснулась своей обнаженной рукой моего лица, я прильнула к ней губами. Я в первый раз осмелилась поцеловать ее. И она не рассердилась. Какое счастье!

С того дня я всегда, когда мы были одни, целовала ее руки. Она шутливо отнимала их… «Как бабушке», — смеялась она. «О, нет, не как бабушке». И это «ты», которое она теперь просила меня ей говорить, создавало близость, интимность, о которой я еще так недавно не осмеливалась мечтать.

«Ну беги, танцуй, я так рада, что тебе весело». — «Не весело, а я счастлива», — лепетала я, пожирая ее влюбленными глазами.

На первую кадриль меня пригласил брат Евреинова, высокий, красивый лейб-казак. «Первую кадриль Катерина Алексеевна обещала мне», — раздался позади меня знакомый голос. Я обернулась и в первую минуту не узнала стройного юношу, смотревшего на меня в пенсне. Федя! «В таком случае прошу вторую кадриль», — сказал, улыбаясь, офицер и отошел. Федя предложил мне руку и повел меня к двум стульям, связанным его носовым платком. «Вы простите меня, — сказал Федя, усаживаясь со мной, — я давно уже ищу вас, я вас тоже не узнал, единственная возможность говорить сегодня с вами — это танцевать, потому я и позволил себе. Вы не сердитесь?» Федя так прежде никогда не говорил со мной. Он тоже обращается со мной, как с дамой. Мне это было очень приятно. «А вообще, — продолжал Федя, — я сегодня не хотел здесь быть, в этом пошлом обществе мне только вас хотелось видеть». — «А вы видели Нину, — перебила я его, — как вы ее нашли?» «Да, видел. Мне очень горько за нее. Какой пошляк ее избранник! Не правда ли?» Я не знала, что ответить. Избранник Нины Васильевны не может быть пошляк. И петербургское общество, которого я раньше никогда не видела, казалось мне изящным и интересным. Я промолчала.

«Почему вы так говорите о Нине? — спросила я. Сердце мое было переполнено любовью к ней. — Все, что она делает — хорошо, она лучше всех». — «Да, я недавно тоже так думал. Но этот брак!.. Я вперед вижу ее будущее: народит детей, уйдет в семейную жизнь, забросит музыку, отойдет от прежних идеалов, как все». — «Нет, не все», — сказала я убежденно, отыскивая глазами среди танцующих сестру Маргариту, и только хотела рассказать Феде, как она, несмотря на замужество и детей, осталась верна своим идеалам, как за мной, в кустах, раздался мужской голос: «Кто эта черноглазая девочка? Какая прелесть! Познакомь меня». Через секунду Евреинов подвел ко мне высокого рыжего человека, очень некрасивого, назвал его, и когда я приподнялась со стула, этот рыжий человек, поклонившись, взял меня за талию и сказал: «Милые юнцы, на балу танцуют, а не разговаривают, заметь себе это, Федя». И он, крепко прижав меня к себе, завертел меня в вальсе. Потом пригласил на котильон. «Я обещала его Феде». — «Ну ничего, Федя будет сидеть рядом с вами и разговаривать, а мы будем танцевать и ужинать вместе». Меня очень смущала его настойчивость. Он засмеялся и подозвал Федю. «Спеши на выручку, Федя, твоя дама сейчас заплачет». Но и Федя спасовал перед ним и согласился уступить меня. «Как Катерина Алексеевна хочет». Когда он отошел от нас, Федя сказал мне, что давно знает, «что это умнейший человек, земский деятель, хотя, к сожалению, дворянин, проникнутый всеми предрассудками своей касты, но сильный человек, знающий чего хочет среди всеобщей нашей расхлябанности». «Как Федя умен, как он все понимает, — думала я, — и при этом говорит со мной как с равной».

Я старалась не смотреть в сторону рыжего человека, взгляд которого меня невольно притягивал. «Что он вам сказал, почему вы так смутились?» — допрашивал меня Федя, заглядывая мне в лицо. Но под деревьями было темно, и он не заметил, как я покраснела. «Знаете что, — вдруг сказал он, — пойдемте в парк и не будем танцевать, хотите?» — «Конечно, хочу». «Это будет неприлично, — подумала я, — но Федя не кавалер, он мальчик, и другие гуляли в парке, и, может быть, нас не увидят». Мы сошли с площадки и, очутившись в неосвещенной стороне парка, не сговариваясь, побежали вниз по горке к реке. Там мы сели на лавку у пристани для лодок. Темное небо было усыпано звездами, совсем рядом с нами в кустах щелкал соловей, вода в реке тихо плескалась об качающиеся лодки. «Поедем на лодке?» — предложил Федя. Но я отказалась, мне не хотелось двигаться, хотелось сидеть так без конца. «Правда, как хорошо?» — вполголоса спросил Федя. Я, тоже шепотом, ответила: «Да». И мы продолжали сидеть молча. Это место, над рекой Сетунью, было очень похоже на то место нашего неудачного свидания у нас на даче. Но как не похоже было все, что я сейчас чувствовала. Мне тогда недоставало именно того, что сейчас было: Федя сидит тут для меня, он молчит, но чувствует то же, что и я. «Если сейчас звезда упадет, что вы пожелаете?» — спросил он шепотом. «Чтобы всегда так было», — ответила я ему также тихо. «И я тоже». И мы опять замолчали. Сверху из сада доносилась бальная музыка. Между деревьями мелькали пары гуляющих. Некоторые спускались до реки, но когда они проходили около нас, мы прятались, притаившись на нашей скамейке. «А вдруг сестры соберутся уезжать, — не без страха подумала я, — и будут меня искать». — «До ужина вас все равно не отпустят», — успокаивал меня Федя. Но мы все же направились к дому по моему настоянию. Федя повел меня самой длинной и темной дорожкой. Я спотыкалась и царапалась о кусты. Он взял меня за руку и повел, как ведут ребенка. Как похоже было прикосновение его мягкой, теплой руки на Нинино. «Какой счастливый день», — думала я, но не могла заставить себя сказать что-нибудь вслух. Молчал и Федя. Когда мы приблизились к дому, он сказал, выпуская мою руку: «Идите через сад, а я пойду через дом».

На балконе, в зале и в гостиной накрывали столы. На площадке собирались к котильону. Толстый полковник Марченко, безнадежно вздыхающий по Нине Васильевне, дирижировавший всегда на балах у Сабашниковых, открыл котильон с ней. Заиграли мазурку. Марченко держал Нину Васильевну за кончики пальцев, выдвигал ее перед собой, отставая немножко, как будто не смея идти рядом с ней. И она, как всегда, танцевала так, как будто была одна, она выступала в мазурке, как в полонезе, плавно, не подпрыгивая, как другие, не повертывая голову к кавалеру. Она смотрела перед собой, опустив неподвижно руку с веером. Я не сводила с нее глаз. Позади нее развевалась кружевная отделка ее длинного белого платья. «Крылья ангела», — сказала я, видя, что Федя тоже смотрит на нее с восхищением. «Да, — ответил Федя, — как вы ее любите», — теперь он смотрел не на сестру, а на меня. «Да, больше всех на свете». — «Да», — опять повторил Федя. Мы ни о чем не могли говорить, меня постоянно приглашали танцевать. Нина Васильевна раз подвела ко мне Сергея Ивановича, так звали рыжего господина, и Федю и спросила: «Начало или конец?» — «Конец», — нерешительно выговорила я. «Верно», — сказала, улыбнувшись мне, Нина Васильевна и пошла вальсировать с Сергеем Ивановичем, а Федя сел ко мне. «Почему вы угадали?» — спросил Федя. Я не знала, что сказать, я как раз думала, что «конец» — Сергей Иванович и хотела танцевать с ним.

Когда Федя искал наши места для ужина, он увидал карточку Сергея Ивановича рядом с моей. «Хотите, я отодвину ее подальше?» — «Нет, неловко», — сказала я, в душе очень довольная, что Сергей Иванович будет моим соседом. Сергей Иванович все время шутил и поддразнивал нас с Федей. «Что же вы не благодарите меня, что я не мешал вам во время котильона? Выпейте вина, барышня. Я боюсь, что вы простудились, на реке сегодня был туман. Когда долго слушаешь соловья, надо одеваться потеплее». Федя краснел, отшучивался и старался скрыть свою досаду. Я смущалась, но мне было очень весело.

Когда подали экипажи, Сергей Иванович пошел меня провожать. На крыльце стояла красивая молодая дама, окруженная кавалерами. Закинув голову, она кокетливо смеялась. Я спросила Федю, кто это. «Моя жена, — сказал Сергей Иванович, — надо вас познакомить», и он подвел меня к хохочущей даме и сказал: «Леля, одна из бесчисленных подруг Нины, Катенька Андреева». Я была поражена. «Это семейный человек, старый, значит», — почему-то с огорчением подумала я.

На свадьбе Нины Васильевны мы с Федей почти не расставались: мы были дружками и стояли в паре в церкви, ехали с дачи в Москву в одном экипаже, за обедом сидели рядом. Федя был очень наряден в своем гимназическом мундире с бутоньеркой из флердоранжа. Я в белом платье, на плотной ткани его были нашиты легкие белые ленты, которые спускались en bas [78] от пояса до пола. При каждом движении эти ленты взлетали вокруг меня. «Это очень красиво», — сказал Федя. Как! Он даже это заметил! Он стал совсем как большой кавалер. Сергей Иванович в этот день часто подходил к нам и все продолжал подшучивать надо мной и Федей.

Мне было бы очень весело, если бы меня не тревожил трагический вид Нины Васильевны. Мы с Федей сели за стол так, чтобы видеть ее. И она часто взглядывала на нас и улыбалась. Но у меня сжималось сердце при виде ее лица. Как бы застывшая в своем белом тяжелом атласном платье с длинным шлейфом, с фатой, опускающейся до полу, она походила на изваяние. И в церкви, когда она шла вокруг аналоя, и когда принимала поздравления после венчания, и за столом, когда она вставала, чтобы чокнуться с гостями после тостов, она все время, видимо, делала над собой усилие, чтобы возвращаться к окружающему ее. «Возвращаться откуда?» — спрашивала я себя. «Боюсь, что она несчастлива», — сказал Федя, следя за моим взглядом и как будто угадав мою мысль. Конечно, несчастлива. Но почему? Ведь она сама захотела и согласилась быть его женой, ее никто не заставлял. И почему у нее, до той поры совершенно здоровой, сделался этот обморок? Тут какая-то тайна. Но я чувствовала, что говорить об этом нельзя ни с кем.

Вскоре после обеда «молодые» пошли переодеваться, они ехали за границу с вечерним поездом. Большинство гостей собирались их провожать на вокзал. Мои сестры ехали домой. Федя умолял меня не уезжать, ему надо еще так много мне сказать. Но он ничего не говорил, бормотал что-то бессвязно и смотрел на меня какими-то неподвижными, остановившимися глазами. Я тогда не поняла, что это было действие шампанского. Когда сестры позвали меня, он взмолился: «Не уходите так, не оставляйте меня, дайте мне цветок». Я протянула ему ландыши, что были у меня в руке. «Нет, розу, — забормотал он, подходя ко мне очень близко и склоняясь надо мной, — дайте розу». Я отколола розу от корсажа. Он схватил ее у меня и, расстегнув пуговицы мундира, положил себе на грудь. «Никогда не расстанусь», — и вдруг он наклонился и прильнул к моей руке выше локтя, с которой спустилась длинная перчатка. В этом поцелуе было что-то необычное. Я страшно смутилась, вырвала руку и пошла к сестрам. Он последовал за мной, не сводя с меня расширенных, каких-то безумных глаз.

«Ай, ай, ай, барышня, — вдруг раздался насмешливый голос Сергея Ивановича, — разве можно так кружить головы? Посмотрите, что вы наделали с бедным мальчиком».

Вернувшись из свадебного путешествия, Нина Васильевна с мужем — проездом в деревню — приехали к нам на дачу. Он был так же весел, громогласен, она так же молчалива и сдержанна и, к моему несказанному счастью, так же внимательна и нежна ко мне и Маше, как прежде. Она заметно меня не выделяла среди других, но я очень чувствовала, что между нами связь, которой у нее не было с другими, и что эта связь не обрывается, а, напротив, крепнет.

Евреинов рассказывал о их путешествии по Италии в комическом тоне и, несмотря на явное неудовольствие Нины Васильевны, продолжал сыпать довольно грубыми шутками и остротами на ее счет. «Я даже подумал, — говорил он, — что Ниночка хочет меня уморить или, по крайней мере, спустить с меня пуд жира, таская в эти тропики, — сорок градусов в тени бывало. И главное, без передышки: переночуем в какой-нибудь таверне и ни свет ни заря несемся дальше, все по Бедекеру{40}, не пропуская ни одной достопримечательности у этих проклятых итальяшек. То церковь, то памятник, то вид. Да, не забуду я этого якобы „свадебного путешествия“… А в Вене — вот была переделка! Только что мы легли, вдруг Ниночке делается дурно. Лежит как мертвая, глаза закатились, руки, ноги, как лед. Я хочу бежать за доктором, хочу одеться — хвать, а платье мое исчезло. Я звоню прислуге, кричу: „Br?cken, Br?cken, wo sind meine Br?cken?“ [79] — поднял всю гостиницу на ноги. А поганая немчура не понимает, что я ищу свои брюки. Они, видите ли, ночью уносят чистить платье, которое им надо выставлять за дверь. Ну, послал я за доктором, а Ниночка пришла в себя и ни за что не захотела видеть доктора. Пришлось его прогнать».

Пока Евреинов рассказывал, Нина Васильевна менялась в лице, видно, ей было очень неприятно все, что он говорил. Но он не обращал ни малейшего внимания на это. «Ну теперь, слава Богу, кончились эти Сицилии и Тауермины! Поедем в деревню и заживем там на славу».

Прощаясь с Ниной Васильевной, я успела ее спросить: «А ты довольна своим путешествием?» — «Нет, — поспешно ответила она. — Очень трудно было и теперь трудно».

Она несчастлива. Это ясно. Я уже не спрашивала себя почему. Теперь я догадывалась, что муж ей чужой, такой же далекий, как был до свадьбы, что она с ним не сблизилась. Что это, верно, и «трудно». Но догадки мои были очень смутные.

После всего пережитого на балу и на свадьбе Нины Васильевны во мне произошел какой-то перелом. Я сразу повзрослела, чему отчасти способствовали длинное платье и прическа и, главное, перемена в отношении ко мне окружающих, Феди в особенности. То ощущение мое, когда мы с ним сидели над рекой, и поцелуй руки на свадьбе. Все это что-то совсем новое, что превращало меня из девочки в девушку.

Что это? Любовь? Федя меня любит. А я? «И ты любишь его, — сказала Нина Васильевна. — Такое юное прекрасное чувство. Счастливые».

«Значит, мы любим друг друга, — уже уверенно после слов Нины Васильевны говорила я себе. — У меня настоящий роман».

Но Федя почему-то не писал, не давал о себе знать. Прошло лето, осень, от Феди ни звука. Зимой я перестала ждать от него писем, после того как получила деловую записку с просьбой вернуть ему какую-то бумагу, хранившуюся у меня, без единого слова ко мне лично. Я обиделась и вернула его бумагу, тоже не написав ему ни слова. От Нины Васильевны я узнала, что Федя кончает гимназию и поступает в Петербургский университет.

Нина Васильевна писала мне часто из деревни, где она теперь жила. Я отвечала ей длиннейшими письмами, в восемь — десять страниц. Я очень старательно сочиняла их, как некие трактаты, стараясь казаться в них очень серьезной, высказывала глубокие мысли, которые я тогда почерпала из чтения Гете, Аэурбаха, Шпильгагена, Жорж Занд, Бальзака и других.

Мысль идти в народ отошла на задний план, хотя я ей не изменяла еще. Но я уж очень была увлечена чтением художественной литературы, книг по искусству…

Меня очень сокрушало, что у меня нет таланта, как у Нины Васильевны, к музыке, чтобы всецело посвятить себя ему. Раз его нет, я хотела все сделать, чтобы проникнуть в творчество великих художников для понимания их гения. И мы с Ниной Васильевной читали под руководством сестры моей Саши том за томом историю музыки, живописи, литературы, я уж не говорю о романах, их мы поглощали в огромном количестве и русские, и иностранные. Дома у нас библиотека постоянно пополнялась вновь выходящими книгами, русскими и иностранными. И Нина Васильевна составляла себе свою библиотеку в деревне.

В наших вкусах с Ниной Васильевной было много общего, мы в книгах любили все возвышенное, романтическое и таинственное. Увлекались и спиритизмом, и гипнотизмом, и телепатией. И у нее, и в особенности у меня, была магнетическая сила. Держа ее за руку, я безошибочно угадывала ее мысли, могла внушить ей свои. Мы делали эти опыты при других, и они всегда удавались, и не только с ней, но и с другими. Мне дома запретили… то есть не запретили, так как запрещение на меня имело всегда обратное действие, но убедили бросить эти опыты. Я очень много сил тратила на них. Я даже боялась заболеть нервно. Но у нас с Ниной Васильевной навсегда остался интерес к этой силе, живущей внутри человека, которую можно вызывать по желанию известными приемами.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Письмо Нины Андреевой

Из книги Предостережение автора Лигачев Егор Кузьмич

Письмо Нины Андреевой О событиях, разыгравшихся вокруг письма Нины Андреевой «Не могу поступаться принципами», опубликованного 13 марта 1988 года в газете «Советская Россия», известно, наверное, всем у нас в стране и многим за рубежом. Письмо было квалифицировано как


10. Замужество

Из книги Мой сын Далай Лама. Рассказ матери автора Церинг Дики


Всегда ты будешь. Дневник Нины Костериной

Из книги Изобретение театра автора Розовский Марк Григорьевич

Всегда ты будешь. Дневник Нины Костериной 60-летию Победы в Великой Отечественной войне посвящается Сценарий и постановка Марка РозовскогоПремьера – октябрь 1984 г.Возобновление – апрель 2005 г.«Нажравшись выкриков победных…»РОЗОВСКИЙ. «Дневник Нины Костериной»


Замужество

Из книги Странствие бездомных автора Баранская Наталья Владимировна

Замужество Ранней осенью 93-го года Любовь Николаевна вернулась в Петербург. Привезла с собой младшую сестру. Надя во всем готова была следовать за старшей: поступить на курсы, изучать марксизм, заниматься в кружках с рабочими. Правда, Надя не имела склонности к медицине, а


Замужество

Из книги Книги моей судьбы: воспоминания ровесницы ХХв. автора Лихачев Дмитрий Сергеевич

Замужество В личной жизни 1923 и 1924 годы были для меня судьбоносными. Новый 1923 год я встретила в шумной компании у себя в Денежном переулке. Но я была грустна: Василий Николаевич не захотел приехать на Рождество в Москву. Тогда я решила сама поехать в Киев. Купила


Смерть Людмилы Васильевны

Из книги Мечников автора Могилевский Борис Львович

Смерть Людмилы Васильевны Кончилась первая половина лекции, но Илье Ильичу студенты не дали сойти с кафедры. Плотным кольцом они окружили любимого профессора и засыпали его вопросами. Проталкиваясь через толпу студентов, к Мечникову подошел служитель кафедры зоологии с


Глава седьмая. ПОИСКИ МАРИИ ВАСИЛЬЕВНЫ

Из книги Рассказы и повести автора Хайко Леонид Дмитриевич

Глава седьмая. ПОИСКИ МАРИИ ВАСИЛЬЕВНЫ В родном доме. На сельском кладбище.Необычное волнение и чувство испытываешь, когда возвращаешься в родные края. Не отрываясь от вагонного окна, всматриваешься в знакомые места. Вот уже позади станция Дёма, это пригород Уфы. В поле


Замужество

Из книги Хроники семьи Волковых автора Глебова Ирина Николаевна

Замужество Война окончилась для семьи тяжёлыми потерями. Мария и Галя остались вдовами, их малые дети — сиротами. Погиб Федя. Умерла в 44-м году мать. Отец сильно сдал, часто болел. Ему тяжело было оставаться в родном доме без жены — пусто. Он поехал в Борисоглебск,


Лайза против Тины-Нины. Война за наследство

Из книги Лайза Миннелли. История жизни [Maxima-Library] автора Мейр Джордж

Лайза против Тины-Нины. Война за наследство Незадолго до своей кончины Винсенте снял со счета и истратил всю свою эмгээмовскую пенсию, так что в последнее время Лайза посылала ему с Ли деньги, не говоря уж о том, что именно она платила по закладной за их дом в Беверли-Хиллз.


Мое замужество

Из книги Дворцовые интриги и политические авантюры. Записки Марии Клейнмихель автора Осин Владимир М.

Мое замужество В 1872 г. покинула я двор с тем, чтобы выйти замуж за гвардии полковника графа Николая Клейнмихеля. Он был старшим сыном графа Петра Андреевича Клейнмихеля, известного любимца Николая I, в чье царствование он играл такую большую роль. Его жена была статс-дама


Виндзорская киноварь Нины Верхоланцевой

Из книги Чертов мост, или Моя жизнь как пылинка Истории : (записки неунывающего) автора Симуков Алексей Дмитриевич

Виндзорская киноварь Нины Верхоланцевой На Высших курсах АХРРа с нами училась Нина Верхоланцева, дочь инженера из Сибири. Ее мать тоже была из сибирской семьи. Детей было трое — две девочки и один юноша, ученик консерватории.Случилось так, что их родной дядя, брат матери,


Что последовало после публикации письма Нины Андреевой?

Из книги Мы родом из СССР. Книга 2. В радостях и тревогах… автора Осадчий Иван Павлович

Что последовало после публикации письма Нины Андреевой? Валентин ЧИКИН: Со времен публикации письма Нины Андреевой прошло уже почти 20 лет. Но и у меня, и, думаю, у вас, Егор Кузьмич, всё это до сих пор свежо в памяти. Но для начала и для нашего читателя, и для самих себя хорошо


Что последовало после публикации письма Нины Андреевой?

Из книги 10000 часов в воздухе автора Михайлов Павел Михайлович

Что последовало после публикации письма Нины Андреевой? Валентин ЧИКИН: Со времен публикации письма Нины Андреевой прошло уже почти 20 лет. Но и у меня, и, думаю, у вас, Егор Кузьмич, всё это до сих пор свежо в памяти. Но для начала и для нашего читателя, и для самих себя хорошо


Зарок Нины Петровны

Из книги автора

Зарок Нины Петровны Мне хорошо запомнились подробности первого пассажирского рейса на Камчатку.Хабаровск. Раннее утро 29 января 1958 года. В голубоватой дымке морозного воздуха гуляет ледяной, пронизывающий ветер, но холод не может остановить людей. В Хабаровском