Переулок прошлого

Переулок прошлого

И снег закружило в Камергерском. Ночной, ватный, по-осеннему сыроватый. И исчезли фонари и вывески ресторанов, словно ноябрьский снег смыл их, и загорелись особенным светом старые названия. Зеленым – вывеска «Сберкасса», сине-красным – «Кафе «Артистическое», молочно-белым – «Детское питание».

И в глубине переулка, который назывался проездом МХАТа, я увидел человека в сереньком пальто, немыслимо скользящего по укатанному декабрьскому тротуару. Человек спешил, потому что часы на Центральном телеграфе с небывалой беспощадностью отсчитывали последние сорок минут 1966 года, а в обычной сумке-авоське у припозднившегося пешехода лежали три бутылки шампанского.

Это был я, несколько месяцев назад перебравшийся с улицы Москвина в проезд МХАТа. Я вернулся из командировки и выяснил, что Новый год на носу, а шампанского нет.

И бросился я в для других закрытый пивбар, называемый «Яма», где местные завсегдатаи готовились широко отметить Новый год. И мой дружок, актер Валя Голубенко, в одно касание достал мне три пузыря с головками из фольги.

– Не разбей, – прогудел он на прощание, – я здесь посижу с ребятами и заскочу к тебе.

И я бежал по проезду МХАТа, боясь поскользнуться и расколотить свою ночную добычу. Бежал и был счастлив, что после нескольких лет неудач и крупных неприятностей все у меня стало складываться.

А главное, дома ждали меня хорошие люди, которых я нежно люблю.

Сначала он назывался Спасским, потом Газетным, а позже Камергерским. В 1925 году его переименовали в проезд МХАТа, а после колбасной революции вернули название Камергерский. Весь переулок – один квартал. По шесть домов с каждой стороны.

Но я расскажу о проезде МХАТа, в котором жил аж целых восемь лет и который по сей день вспоминаю тепло и нежно.

Впервые я попал сюда в 1944 году. Январь. Меня везут в Художественный театр смотреть «Горячее сердце» Островского. Мне и раньше нравилось ходить в театр. Как каждого мальчишку, меня увлекало зрелище, происходящее на сцене, не более того.

Но здесь все было иначе. Поднялся занавес, и я увидел рощу и речку вдали и пение птиц услышал. Я прождал два акта, мечтая, чтобы пьеса эта никогда не кончалась.

Но всему, особенно хорошему, приходит конец. И я очутился в заснеженном переулке, продуваемом ветром. Сказка кончилась, и надо было возвращаться домой, в стылую квартиру, к лампочкам, горящим вполнакала, к поленице дров в коридоре, к печкам-буржуйкам, стоящим в комнатах.

С тех пор я полюбил МХАТ и посмотрел практически все спектакли, кроме сочинений обласканного властью Анатолия Сурова вроде «Зеленой улицы».

Позже, когда я перееду жить в дом напротив театра, я буду ходить сюда почти ежедневно, смотреть, как играют мои друзья-актеры. А их у меня во МХАТе было очень много.

* * *

Сегодня на доме номер 2 вечерами горят буквы «Гута-Банк», а когда-то, в 1961 году, была столовая. Московские власти, находясь в постоянной заботе о нас, сирых, решили открыть в Москве несколько ночных столовых, наверное, для того, чтобы выгнанные из дома московские мужики и, вполне естественно, приезжие могли в любую минуту съесть рассольник, бефстроганов и запить все это компотом из сухофруктов.

Нетрудно догадаться, что круглосуточные общепитовские точки немедленно превратились в ночные клубы. Спиртное там не подавалось, хотя принести с собой и распить бутылочку под микояновские котлеты было делом вполне нормальным.

Но где возьмешь водку ночью? Вот поэтому вокруг столовой всегда клубились «добрые» люди, продававшие страждущим «белое хлебное вино».

Я тогда жил еще на улице Москвина, а в соседней квартире обитала дама по имени Галя. Она работала буфетчицей в знаменитой пельменной «Зеленый огонек» и, видимо, за большие заслуги в деле столичной торговли была переброшена на боевой участок – ночную столовую. Отношения у меня с ней сложились самые добрые, как говорили в то время – «шоколадные», и поэтому при появлении нашей компании в этом оазисе чувственных удовольствий она никогда не отказывала нам в спиртном.

Мы брали яйцо под майонезом, макароны по-флотски и чай. Напиток этот подавали в тонких стаканах, в мельхиоровых подстаканниках. В нем плавала долька лимона, и, естественно, из стакана торчала ложка. Чай этот имел густой коричневый цвет, так как был обычным коньяком, а реже «Старкой».

Так что время мы проводили весьма приятно. Актеры, уходя из ресторана ВТО, брали с собой напитки и также бежали в столовую. Сюда собирались после ночных трудов центровые каталы, продолжавшие резаться в железку до самого утра. Они закупали у спекулянтов водку и пили коктейль «Ночная Москва». Полстакана компота, полстакана водки.

Частенько заглядывал сюда актер Слава Гостинский. Высокий, красивый, безупречно воспитанный человек. Он практически не пил и приходил просто скоротать одиночество. Мы были с ним знакомы.

Когда-то в телецентре на Шаболовке я делал короткие игровые телефильмы. Режиссером-постановщиком двух или трех был студент режиссерского факультета ВГИКа Элем Климов. Слава очень неплохо играл в двух короткометражках, и с той поры у нас установились добрые отношения.

Я часто встречал Славу в антикварном магазине на улице Горького, он, как и я, рассматривал курительные трубки, хотя сам отрицательно относился к табаку. Позже я узнал, что он прекрасно окончил Щукинское училище, но, как сына репрессированного комбрига, ни в один театр его не брали. Снимался он много, но в эпизодах. Его внешность никак не соответствовала амплуа социального героя, и приходилось способному артисту играть жулика в фильме «За витриной универмага» или связного вражеской разведчицы в «Деле № 306». Он сыграл в сорока фильмах, но так и не создал себе имени.

Много позже я узнал еще одну историю, которая сильно изменила его жизнь. У него появился шанс стать звездой, но она так и не зажглась. А чтобы узнать, почему так случилось, надо вернуться на десять лет назад.

Итак, 1950 год. Вся Москва выстроилась в очереди у книжных магазинов. На прилавках появилась книга в белом переплете «Правда об американских дипломатах». Автор ее – сотрудница информационного отдела посольства США Аннабелла Бюкар.

Великий боже! Что творилось в Москве, люди чуть не дрались, чтобы заполучить искомое сочинение американки, выбравшей истинную свободу в первом в мире социалистическом государстве.

Я, конечно, достал этот печатный труд. Прочел его, но никакой правды, кроме того, что в здании рядом с кафе «Националь», где в те годы размещалось американское посольство, собралась шайка поджигателей войны, ничего не вынес.

Правда, в последней главе, где автор писала, как ей нравится Москва, я прочел, что она вставала поутру в своей новой московской квартире, пила кофе и слушала концерт мастеров оперетты, где поет ее нынешний муж. История заселения американской дамы в московскую квартиру весьма любопытна.

В 1947 году у наших контрразведчиков появился объект для наружного наблюдения и разработки. В СССР прибыла новая сотрудница посольства США хорошенькая девица Аннабелла Бюкар. Через некоторое время было установлено, что она оперативник УСС (Управления стратегических служб), позже это ведомство переименуют в ЦРУ.

Наши опера заметили, что американская дама весьма неравнодушна к русским мужчинам. Но романов не получалось, так как наши мужики в панике бежали от хорошенькой американки. И были правы. Удовольствия на ночь, а срок – четвертак.

Амурными делами Аннабеллы занялся лично генерал-лейтенант Райхман, один из мастеров оперативных комбинаций в МГБ. Он и пожалел милую американскую девицу. В «Метрополе» на приеме к ней подвели солиста оперетты красавца Лапшина, и роман начал развиваться с невиданной силой.

В результате американская девица и русский певец построили здоровую семью, получили четырехкомнатную квартиру в Доме на набережной и зажили счастливой жизнью.

Из этой истории наша пропаганда решила сделать поучительную историю о том, как прекрасно жить в Стране Советов.

А что для нас являлось главным из искусств?

Ну конечно, кино!

* * *

Фильм было поручено сделать Александру Довженко. Мастер написал сценарий «Прощай, Америка», его приняли без поправок, и началась работа.

Довженко снимал фильм о любви, о том, что никакие расстояния, никакая идеология не могут помешать людям быть вместе. Конечно, действие будущего кинополотна развертывалось на фоне мерзостей, творимых поджигателями войны, и светлой и радостной жизни первого в мире государства рабочих и крестьян.

Подбор актеров был прекрасный. Прелестная Ляля Шагалова, Лиля и Николай Гриценко, Юрий Любимов. Вот рядом с этими мастерами и должна была вспыхнуть звезда Славы Гостинского.

Фильм подходил к концу, Александр Довженко выходил из монтажной усталый, но довольный. Он шел в буфет пить чай, садился за столик Славы Гостинского и говорил:

– Осталось совсем немного, всего месяц, Славочка, через месяц вы проснетесь знаменитым.

Мастер еще не знал, что это его последний фильм.

В один прекрасный день очаровательная американка, о которой так много судачили в Москве, заперла дверь квартиры на ключ, как говорят в тюрьме, «слегка», то есть без вещей, покинула Дом правительства на улице Серафимовича, 2 и отправилась на Манежную площадь в посольство США. Оттуда она улетела в свою Америку.

Возможно, ей надоело слушать арии из оперетт, которые пел ее любимый, а возможно, она просто соскучилась по кока-коле и гамбургерам. Все возможно. Но, уезжая, она бросила не только мужа, но и сына. Может, так задумал генерал Райхман, а может, это входило в планы его предполагаемых противников. Не мне судить. Когда я обратился в соответствующий архив ФСБ, хорошо знакомый мне человек с улыбкой сообщил, что материалами по этому делу они не располагают.

Не иначе их выкрала коварная американка перед отъездом. Но, как я узнал от людей, работавших в то время в контрразведке, скандал получился грандиозный.

Лучший друг советских кинематографистов Иосиф Сталин приказал фильм об этой американке забросить на самую дальнюю полку. «Прощай, Америка» не стал советским кинобестселлером. Александр Довженко больше никогда ничего не снимал.

А Слава Гостинский так и не проснулся знаменитым. Он иногда заходил в ночную столовую, спорил с нами о новых книгах, а потом уходил домой к Петровским Воротам. А утром ехал на «Мосфильм» или студию имени Горького или летел в Ялту или Одессу, чтобы мастерски сработать в очередном эпизоде шпиона, или подпольного махинатора, или резонера из очереди.

Ему не повезло. Он не был социальным героем.

Когда читаешь книги о московской старине, то узнаешь, кому принадлежали здания на до боли знакомых московских улицах. И в моем любимом проезде Художественного театра когда-то имели дома князья Ромодановские, Голицыны, Одоевские. Здесь жили В.И. Донская и сын Римского-Корсакова.

Какие славные имена! Но я рассказываю о совсем другой истории этого переулка. И в ней были свои достопримечательности. Каждое утро, без чего-то восемь, в переулке концентрировались мои современники, накануне сильно огорчившие организм. Они шли в «Щель» – так именовалась маленькая пельменная с длинным узеньким залом.

Непонятно почему, видимо из-за соседства с главным театром страны, здесь можно было спозаранку «поправиться» коньяком и закусить его пельменями или сосисками.

В те годы повальной борьбы с пьянством место это было истинно московской достопримечательностью. Кого только не встретишь в «Щели» в ранний час! Ну конечно, актеров, художников, генералов, заскочивших накоротке подлечиться. Обстановка здесь была самая демократическая. Перед соткой коньяка и щербатой миской пельменей были равны все. Не для князей Одоевских и Ромодановских существовало это прекрасное место. Впрочем, если бы их потомки зашли сюда, то их, вероятно, встретило бы истинно мужское молчаливое дружелюбие.

Сейчас смешно даже говорить об этом. Бери в любой палатке водку, стаканчик мягкий и пей. Хочешь ночью, хочешь утром. Но это сегодня, а мы жили в другое время.

Второй безусловной достопримечательностью был «Артистик». Так именовали завсегдатаи кафе «Артистическое». Я помню его в 1950-х годах. Стены, обшитые красивыми деревянными панелями. Каждый столик загораживали две резные, под поздний модерн, стены, они создавали у посетителей ощущение некоей отделенности от зала.

Но Никита Хрущев, «сгоняв за бугор» и осмотревшись там, увидел, что во всех забегаловках стоят столы из пластика на паучьих ножках, вместо панелей стены были также обиты какой-то химической мерзостью. Видимо, наш очередной продолжатель дела Ленина воспринял это как вершину научно-технического прогресса и распорядился создать подобные кабинки в Москве. Так погибло старое московское кафе. Ушел своеобразный московский стиль.

Мне было удобно жить в двух шагах от «Артистика». Каждый год на два месяца я оставался один. Поэтому практически каждое утро ходил в кафе пить кофе и есть омлет с ветчиной.

Кафе «Артистическое» полностью соответствовало своему названию. Оно уже давно стало актерским клубом. И я всегда встречал там своих друзей – Юру Пузырева, Севу Шиловского, Виталия Белякова, Севу Абдулова, реже Володю Высоцкого, который забегал сюда встретиться с однокашниками по театральному училищу.

Сколько замечательных закулисных баек и анекдотов довелось мне услышать!

Однажды мы стояли у стойки, Юра Пузырев, Павел Владимирович Масальский и я. Павел Владимирович поведал историю о том, почему спектакль «Третья патетическая» получил Ленинскую премию, а народный артист Смирнов, игравший вождя, остался без желанной медали.

Во всем оказался виноват знаменитейший московский артист Блинников. Так случилось, что он бросил пить и громогласно потребовал, как влиятельный член худсовета, чтобы в актерском буфете запретили продажу не только крепких напитков, но даже пива. Партийная организация театра с радостью пошла навстречу просьбе корифея отечественной сцены.

Конечно, актерский народ расстроился, но не сильно. Любимый «Артистик» располагался через улицу, и там всегда можно было подкрепиться любыми напитками. Так вот, был перерыв в генеральной репетиции «Третьей патетической», и народный артист Смирнов, в гриме и костюме вождя мирового пролетариата, накинув сверху пальто и придерживая руками поднятый воротник, закрывавший лицо, вбежал в любимое кафе и у стойки заказал сто пятьдесят коньяка.

Он взял стакан, воротник, естественно, опустился, и изумленные посетители, жующие шницель по-министерски, увидели Ильича, заваливающего фужер коньяка и закусывающего конфеткой. В кафе раздался гром аплодисментов. Смущенный артист быстро ретировался.

Но среди доброжелательных граждан пил свой кефир старый большевик. Он-то и написал в ЦК КПСС «телегу» о невиданной профанации образа Ленина.

Спектакль имел успех. Он получил высшую награду страны – премию имени главного героя пьесы. А вот артист, воплотивший на сцене образ Ильича, остался без награды. Возможно, это забавный театральный анекдот и артист не получил Ленинскую премию совсем по другим соображениям. Но все считали, что так и было.

В 1992 году я был в «Пушкинской лавке» – знаменитом букинистическом магазине – и решил заглянуть в «Артистик», именуемый нынче ресторан «Артистический».

Швейцар, хорошо знавший меня, принимая плащ, сказал:

– Не стоит вам сюда заходить.

– Почему? – удивился я.

– Сами увидите. Я спустился в отреставрированный зал и увидел, что за столами сидят накрашенные длинноволосые пареньки, обнимающие друг друга.

Действительно, не надо было мне сюда заходить.

Одна из главных достопримечательностей проезда Художественного театра – «Пушкинская лавка». Это был не просто букинистический магазин, а неформальный клуб любителей редкой книги. Люди шли сюда не только в поисках книг для своей библиотеки, но и потолковать о замечательных изданиях прошлого века.

Но это происходило в торговом зале, а на улице бушевала толпа книжных спекулянтов. Они торговали в основном приключенческой литературой и фантастикой. Были там весьма колоритные типы: Изя, человек без возраста и без фамилии; Семен, главный торговец детективами.

В те годы я уже был автором нескольких популярных книг, а мой роман «Четвертый эшелон» шел у спекулянтов на ура. Кроме того, большой успех имело приложение к журналу «Сельская молодежь» «Подвиг». А каждый выпуск этого издания продавался с рук за весьма крутую цену.

Семен всячески хотел взять меня в долю: чтобы я за определенное вознаграждение доставал ему мои издания. Но я шутливо отказывался, соглашаясь только подписывать свой роман неким неведомым читателям.

Однажды к Семену подошли двое вполне приличных людей и предложили ему четыре очень редких издания. Семен внимательно осмотрел книги и вспомнил, что две из них он сам доставал академику Астахову.

Дачу академика, кстати весьма засекреченную, «обнесли» воры, брали вещи со знанием дела. Унесли коллекционное серебро, пять картин импрессионистов, естественно, найденные деньги и восемь редких книг.

Скандал был грандиозный, так как, по идее, за дачей наблюдал КГБ. Но КГБ – одно, а МУР – совсем другое. Именно Петровке совместно с угрозыском областного управления было поручено расследование этой кражи.

Семена выдернул опер, объяснил ему ситуацию и пообещал выслать его в солнечную Коми, если, не дай бог, к нему попадут книги, а он не сообщит об этом.

Семен сказал продавцам, что книги дорогие, такой суммы у него с собой нет, но он соберет ее в течение часа. Отвел их в кафе «Артистическое» и позвонил на Петровку.

Продавцов взяли в кафе, они оказались сотрудниками и, более того, аспирантами академика Астахова. Продать они успели только коллекцию серебра, которую, несмотря на все усилия, найти не удалось.

А Семен получил твердые гарантии, что может спокойно заниматься «чернокнижничеством».

Однажды я шел по Камергерскому и собирался зайти в «Пушкинскую лавку», но она была закрыта. И как мне сказали – навсегда. Видимо, новым русским неинтересны старые книги. На месте лучшего букинистического магазина откроют пятый по счету ресторан в переулке моего прошлого.

Я уже писал, что два летних месяца я жил совершенно один в большой четырехкомнатной квартире. Понятно, мои друзья из МХАТа постоянно собирались у меня.

Когда я уезжал в командировки, то оставлял ключи моему другу, замечательному актеру Юре Пузыреву, так что даже в мое отсутствие посиделки продолжались.

Однажды мне позвонил Володя Высоцкий, которого я знал с 1959 года, и попросил разрешения поработать у меня.

Я уезжал на работу, а он приходил с гитарой и работал над новыми песнями. Вечером, когда собиралась вся команда, он исполнял их. У нас сложилась добрая и веселая компания.

Но когда ко мне заходил новый худрук МХАТа Олег Ефремов, мои друзья, пропев мне в телефон песню «Враги сожгли родную МХАТу…», уходили в «Артистик».

Не любили они его почему-то. Не любили и боялись.

И снова ночь. И снова снег. Я стою в Камергерском, рядом с памятником Антону Павловичу Чехову. В рекламных витринах театра новые лица. Обилие ресторанов. Помолодевшие, много повидавшие дома.

Сейчас я живу вполне добропорядочной жизнью. У меня выходят книги, снимается кино. «Что еще надо мужчине, чтобы встретить старость», – как говорил бандит Абдула из фильма «Белое солнце пустыни».

Но, приходя в Камергерский, я вспоминаю финал повести «Долгое прощание» Юрия Трифонова: «…и ему казалось, что те времена, когда он бедствовал, тосковал, завидовал, ненавидел, страдал и почти нищенствовал, были лучшие годы его жизни, потому что для счастья нужно столько же…»

Данный текст является ознакомительным фрагментом.



Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг:

Аптекарский переулок

Аптекарский переулок Если среди читателей моих воспоминаний есть ктонибудь, кто живет в доме 13 по Аптекарскому переулку в Москве, знайте — он построен при моем скромном участии.Прохладным сентябрьским утром, в своем старом солдатском бушлате и сапогах, я явился к месту


Трехпрудный переулок

Трехпрудный переулок 1991 — 93Расположен в центре Москвы, между Пушкинской пл. и пл. Маяковского, нынче, кажется, Триумфальной. В 1991 (лето) — 1993 (лето) — место обитания Тер-Оганяна А.С. и многих других художников, где они осуществили сквот при котором функционировала


Кишинев, Азиатский переулок, дом № 13…

Кишинев, Азиатский переулок, дом № 13… В селе Павловка Сумского уезда Харьковской губернии осенью 1901 года произошли беспорядки на религиозной почве. Подстрекаемые своим руководителем Тодосиенко (Короленко подозревал, что он агент полиции), штундисты разгромили


МОСКВА, ЛАВРУШИНСКИЙ ПЕРЕУЛОК

МОСКВА, ЛАВРУШИНСКИЙ ПЕРЕУЛОК Когда открывалась дверь и в мастерскую художника входил человек с узким бледным лицом и темной бородой, хозяин встречал его приветливо, а сам замирал от счастья. Может быть, именно посещение этого человека больше, чем газетные статьи и


Золотой переулок

Золотой переулок А потом зажгли фонари и неестественно желтый свет залил переулок. Он был неприятным и зыбким, казалось, что дома заразились инфекционным гепатитом.Я стоял у часовни, построенной в конце переулка, смотрел на Столешников — он был удивительно похож на


Аптекарский переулок

Аптекарский переулок Если среди читателей моих воспоминаний есть кто-нибудь, кто живет в доме 13 по Аптекарскому переулку в Москве, знайте – он построен при моем скромном участии.Прохладным сентябрьским утром, в своем старом солдатском бушлате и сапогах, я явился к месту


СТАРОПИМЕНОВСКИЙ ПЕРЕУЛОК 1948–1952

СТАРОПИМЕНОВСКИЙ ПЕРЕУЛОК 1948–1952 …Очевидно, мое богатство в том, что мне его не надо… Лиза — Орлова — Тэсс — Ахматова — Румнев — Прикроватная тумбочка — Чуковский — Признания — ПарторгВ 1947 году моя бабушка переехала на Хорошевку, там мы получили квартиру — вместе с


Головин переулок

Головин переулок Театр Завадского понемногу становился популярным. Годы его расцвета — 1933-й, 34-й, 35-й. В нашем репертуаре появилось несколько пьес советских авторов: «Армия мира» Ю. Никулина, «Ваграмова ночь» Л. Первомайского, «Опыт» К. Тренева. А три наших премьеры —


Золотой переулок

Золотой переулок А потом зажгли фонари, и неестественно-желтый свет залил переулок. Он был неприятным и зыбким, казалось, что дома заразились инфекционным гепатитом.Я стоял у часовни, построенной в конце переулка, смотрел на Столешников – он был удивительно похож на


Сретенка (Панкратьевский переулок)

Сретенка (Панкратьевский переулок) 1934 год Новое жилье находилось на первом этаже, пол вровень с землей, на всю квартиру два окна. Будто бы нас с солнечных высот бросили в сырой подвал.Во времена нэпа здесь была парикмахерская, потом сделали перегородку, и получилась


Переулок прошлого

Переулок прошлого И снег закружило в Камергерском. Ночной, ватный, по-осеннему сыроватый. И исчезли фонари и вывески ресторанов, словно ноябрьский снег смыл их, и загорелись особенным светом старые названия. Зеленым – вывеска «Сберкасса», сине-красным – «Кафе


Колокольников переулок

Колокольников переулок Сонечка звала няню «мамой», а меня «мамочкой», что мне, по правде говоря, не нравилось. Соседи же считали, что я «покрываю грех» младшей сестры, выдавая ее дочь за свою. Когда Настя, рыдая, отрицала это, они, ухмыляясь, утверждали, что она похожа на


ПЕРЕУЛОК ПОЭЗИИ

ПЕРЕУЛОК ПОЭЗИИ Мои первые дни во «Франкфуртер Альгемайне» вовсе не были приятны. Почти все редакторы и секретарши отдела литературы не дали себе ни малейшего труда скрыть от меня, что я здесь нежелателен. Мне выделили запущенную комнату, мебель пребывала в жалком


Водопьяный переулок

Водопьяный переулок К тому времени хорошие отношения между Маяковским и Лили Брик восстановились окончательно, и она продолжала помогать ему в его работе в РОСТА, раскрашивая плакаты. Янгфельдт пишет:«Квартира быстро превратилась в место, куда приходили спорить, играть


5. Ащеулов переулок

5. Ащеулов переулок С ноября они поселились в Ащеуловом переулке на Сретенке. Борис Чуков так описывал "местообиталище" Андреевых в доме № 14/1: "Темный, неосвещенный двор в лабиринте сретенских трущоб, заваленный снежными сугробами. По краям сараи и двухэтажные развалюхи.