Лермонтовская энциклопедия

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Лермонтовская энциклопедия

«Лермонтовская энциклопедия» была первым в России опытом создания персональной энциклопедии, и как следовало организовать эту работу, какими должны были быть энциклопедические статьи, никто четко себе не представлял.

Трудности в работе над энциклопедией во многом предвиделись. Собственно, потому и решили начать с Лермонтова: и жизнь его была, увы, довольно короткой, и стихотворений он написал в несколько раз меньше, чем, скажем, Пушкин. Но даже в таком «облегченном» варианте создавать энциклопедию оказалось не так-то просто. Во всяком случае, когда я появился в Виноградовском кабинете, работа над энциклопедией шла уже лет десять или двенадцать без видимого продвижения вперед.

Очень точно, хотя и в гротескной форме, описал сложившуюся тогда ситуацию главный редактор энциклопедии Виктор Андроникович Мануйлов.

«Дорогой Леонид Матвеевич! – обращался он ко мне в своем шутливом послании. – Какое счастье для всех нас, загубивших годы, что Вы существуете на этом свете и благодаря Вашему доброму участию ЛЭ, кажется, станет реальностью, хоть и обедненной и устаревшей за годы своего рождения…»

Оставляю гротескные похвалы на совести Виктора Андрониковича, но еще через несколько лет «Лермонтовская энциклопедия» была все-таки завершена.

Дарственная надпись В. А. Мануйлова

* * *

Еще в школьные годы я полюбил Лермонтова за его несхожесть с так называемыми «реалистами», которыми напичкивали тогда школьные учебники. Мне нравились его романтические порывы, тонкость и точность поэтического рисунка, полумистические картины, его искренняя вера в свой пророческий дар… Его «Белеет парус одинокой» или «Выхожу один я на дорогу, / Предо мной кремнистый путь лежит…» наполняли меня какой-то неведомой эмоциональной силой.

Теперь, когда работа с лермонтовскими текстами стала моей повседневной добровольной обязанностью, я как будто заново открывал для себя его великую поэзию. Эта работа доставляла мне огромное удовольствие. Что могло быть лучше, чем вчитываться в тексты Лермонтова, докапываться до их поэтического смысла и находить слова, которые помогли бы читателям «Лермонтовской энциклопедии» этот смысл понять.

В основном я писал для энциклопедии статьи о произведениях Лермонтова. Редактором раздела произведений была И. С. Чистова. Ирину Сергеевну отличали врожденный аристократизм и привлекательная внешность. Работником она была в высшей степени добросовестным, требовательным к себе и к другим. Мне она отбирала произведения, за которые либо никто не брался, либо взялся, но запорол статью: считалось, что я справлюсь с самым малопонятным стихотворением. В порядке компенсации за столь несправедливое распределение статей Ирина Сергеевна требовала от меня только разбора содержания. Всё остальное – то есть справочно-информационную часть, необходимую для энциклопедической статьи (местонахождение автографа, история публикации, кто и когда писал музыку к этим стихам и иллюстрировал их), она дописывала сама. Так мы сотрудничали почти четыре года и ни разу не поссорились.

* * *

Не знаю точно, кто привлек внимание Лермонтова к малоизвестной балладе Вальтер Скотта о Томасе Рифмаче (Thomas the Rhymer) из рода Лермонтов – скорее всего, Лермонтов прочел ее, когда в 14-летнем возрасте начал изучать английский язык, – но с той поры Михаил Юрьевич твердо уверился, что сей балладный герой, живший в тринадцатом столетии, был его далеким предком.

Вот что писал в вводной пояснительной заметке к балладе ее автор сэр Вальтер Скотт и что довелось прочитать Лермонтову:

«В истории народной шотландской поэзии мало найдется бардов, о которых вспоминали бы так часто, как о Томасе из Эрсилъдуна, известного под его прозвищем «Томас-Рифмач». Талант Томаса действительно сочетал в себе – или, во всяком случае, так считается – дар поэтического творчества и дар пророчества, что и по прошествии более пяти веков продолжает вызывать уважение и восхищение его соотечественников.

На развалины древней башни (в долине реки Твид) до сих пор показывают как на руины его замка. Народная память сохранила и его родовое имя – Lermont или Learmont».

Нетрудно представить, какое впечатление должно было произвести это открытие в душе романтически настроенного юноши. Ведь Томас Лермонт был не только шотландцем (а Шотландия всегда представлялась в России самым романтическим местом в мире), но и поэтом, обладавшим пророческим даром. Еще при жизни Томаса сбылось его предсказание о трагической гибели последнего шотландского короля из рода Мак Альпинов, разбившегося при падении с лошади, и потом в течение двух с половиной столетий последовательно осуществлялись другие его пророчества, вплоть до точно указанного им места разгрома англичанами шотландцев в битве при Флоддене… Поверив в то, что Томас Лермонт был его далеким предком, Лермонтов поверил и в то, что унаследовал его поэтический и пророческий дар.

Похоже, что четырнадцатилетний романтик не ошибался.

Настанет год, России черный год,

Когда царей корона упадет;

Забудет чернь к ним прежнюю любовь,

И пища многих будет смерть и кровь;

Когда детей, когда невинных жен

Низвергнутый не защитит закон;

Когда чума от смрадных, мертвых тел

Начнет бродить среди печальных сел,

Чтобы платком из хижин вызывать,

И станет глад сей бедный край терзать;

И зарево окрасит волны рек

(«Предсказание»)

Это пророчествует юноша, почти мальчик в 1830 году!

Об этом стихотворении я написал для «Лермонтовской энциклопедии» довольно обширную статью, из которой было ясно, что в падении самодержавия Лермонтов видел величайшее несчастье для России.

Я был почти уверен, что на меня будут давить, чтобы я переделал статью в духе принятых тогда идеологем: «Лермонтов – непримиримый враг самодержавия». Каково же было мое удивление, когда стало известно, что в московской редакции (а мы все свои статьи отсылали в Москву, в редакцию литературы и языка издательства «Советская энциклопедия») мою статью приняли буквально «на ура». Еще до этой статьи, бывая в Москве, я заходил раз или два в «Советскую энциклопедию», но никто на меня даже глаз не поднял: я коротко переговорил о каких-то текущих делах с одним из редакторов и ушел. Теперь же меня встретили как дорогого гостя: оторвались от своих столов, начали чем-то угощать и принялись обсуждать даже не столько статью, сколько вообще проблему монархии в России. Из довольно долгого и весьма интересного для меня разговора я понял, что в редакции господствуют оппозиционные настроения, но не либерально-оппозиционные, с чем я много раз сталкивался в среде моих друзей и знакомых, а оппозиционно-монархические, с чем я столкнулся тогда впервые. Монархических идей я не разделял, но уже одно то, что я стремился к объективности в изложении исторических фактов XIX столетия, воспринималось как то, что я разделял их взгляды.

Правда, в конце концов, где-то уже в высших инстанциях, мою статью о «Предсказании» все-таки немного «подправили».

* * *

Наиболее яркой фигурой в московской редакции «Советской энциклопедии» был Владимир Викторович Жданов, в то время, по-моему, никакой формальной должности не занимавший, но много лет до того заведовавший этой редакцией. Его слово по-прежнему было очень весомо и моральный авторитет чрезвычайно высок. Познакомились мы во время одного из его приездов в Ленинград в связи с выяснением каких-то договоренностей между Пушкинским Домом и издательством «Советская энциклопедия». Мы чем-то сразу понравились друг другу, и когда месяц спустя я приехал в Москву, Жданов принял меня как своего гостя: встретил на машине, отвез в издательство и пригласил жить у него на даче в писательском кооперативе «Красная Пахра», где я и провел несколько дней. Поселок по тем временам был в высшей степени элитным. Рядом с дачей Жданова находилась дача Твардовского, а с другой стороны, немного поодаль, за глухим высоким забором, – дача Юлиана Семенова.

Владимир Викторович провел со мной ознакомительную прогулку, сообщая, кому какая дача принадлежит. Меня удивило, что наряду с именами, которые были у всех на слуху, хозяевами дач были и совершенно неизвестные люди.

– В действительности, мало кто из писателей может себе позволить приобрести такую дачу, – заметил в ответ на мое недоумение Жданов. – На учредительном собрании нашего кооператива председатель прямо предупреждал: «Кто в ближайшее время не сможет выложить 100 тысяч рублей (в переводе на сегодняшние деньги приблизительно миллион долларов), лучше в кооператив не записывайтесь». Думаю, что число писателей, обладающих достаточными для этого средствами, не превышает одного процента от списочного состава членов Союза писателей. А подпольных миллионеров у нас сейчас немало, и большая половина членов кооператива из них и состоит.

Как бы отвечая на мой невысказанный вопрос, как он сам сюда попал, Владимир Викторович рассказал о том времени, когда в качестве зав. редакцией литературы и языка «Советской энциклопедии» он был центральной фигурой в редколлегии «Литературной энциклопедии». С большой иронией он рассказывал, как буквально каждый писатель осаждал его просьбами что-то изменить или добавить в его пользу в энциклопедической статье о нем. Дело в том, что первоначально в «Литературной энциклопедии» существовала некая градация: об одних писателях говорилось просто «русский советский писатель» или «казахский советский писатель», к имени других добавлялся эпитет «известный», к третьим – «выдающийся». Кажется, были еще какие-то градации, но я их уже не помню. Понятно, что мало кто из писателей был доволен своим статусом, обозначенным в энциклопедической статье. Те, кто значились просто советскими писателями, без повышающих их статус эпитетов, доказывали, что к их имени необходимо добавить «известный». Те же, кто уже удостоился эпитета «известный», полагали, что им подобает эпитет «выдающийся» и т. д. Страсти вокруг этого разгорались нешуточные: давление сверху (благо, у писателей всегда были высокие покровители), бесконечные телефонные звонки, просьбы через общих знакомых… Были, понятно, и попытки заинтересовать материально, о чем Владимир Викторович, разумеется, впрямую не говорил…

В конце концов, вся эта система распределения титулов зашла в тупик, и редколлегия приняла решение отказаться от использования любых эпитетов и обозначать всех одинаково: «советский писатель».

За те дни, что я провел у Жданова, он рассказал мне массу анекдотов, прибауток и эпиграмм, бытовавших в среде писателей в 50–60-е годы и мне в основном неизвестных. Меня позабавили непритязательные и не очень приличные «серийные» эпиграммы, где по одной и той же модели можно было нанизывать то одно, то другое имя, например:

Искусству нужен Жорж Мди*ани,

Как ж… нужен гвоздь в диване;

Искусству нужен П. Ер*ов,

Как ей же поперечный шов.

Дальше я не буду приводить конкретных писательских имен, но заключительная рифмующаяся с ними часть была на редкость разнообразной: «…как ей же третья половинка», «…как ей же пара бакенбардов» – и так до бесконечности.

Таково же рода нанизывания в эпиграммах по модели: «Илья Кре*лёв, стукач-надомник, / Недавно выпустил трехтомник» – Жданов даже превратил в анекдот:

«Петро Заньков, стукач-надомник…»

– Как, он тоже выпустил трехтомник?!

– Нет, он тоже стукач.

В действительности Владимир Викторович был человек очень добрый и деловой. Как раз в это время руководство издательства «Советская энциклопедии» вернуло в редакцию мою статью о дуэли Лермонтова, в которой я, в частности, доказывал, что Николай I не был организатором убийства Лермонтова, как это было принято сообщать в школах и во всех других случаях в советское время. Я писал в статье, что известное распоряжение Императора Николая 1841 г. об обязательном присутствии Лермонтова в полку «никак не вяжется с версией о заговоре: абсурдно полагать, что Николай I санкционировал заговор против Лермонтова в Пятигорске и одновременно потребовал, чтобы он не отлучался от службы на Черноморском побережье».

Жданов, поддержанный всей монархически настроенной редакцией, решил отстоять мою позицию. Он воспользовался своими былыми связями и вынес этот вопрос на уровень идеологического отдела ЦК КПСС, где согласились с моей формулировкой и аргументами о непричастности Царя к убийству Лермонтова. Впрочем, Жданову пришлось сделать маленькую уступку – вставить немного сглаживающую фразу: «абсурдно полагать, что Николай I, при всем его недоброжелательном отношении к Лермонтову…»[36] и т. д.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.