КОНСТАНТИНОПОЛЬ ДОЛЖЕН БЫТЬ НАШ!

КОНСТАНТИНОПОЛЬ ДОЛЖЕН БЫТЬ НАШ!

Идея освободить Константинополь от турок витала в воздухе, начиная со дня падения города. С особым постоянством — над российскими просторами. О завоевании столицы Восточной Римской империи русские цари мечтали еще в XVII веке{21}. Азовские походы против Османской империи Петра I в 1695— 1696 годах, закончившиеся взятием турецкой крепости Азов, имели относительно скромные цели, однако именно Петр заложил основу средиземноморской политики императрицы Екатерины II и определил «стилистику обращений» России к балканским народам{22}.

Предпринятая при Екатерине первая Архипелагская экспедиция вновь оживила русские мечты о Царьграде. Идею поддержать восставшие православные народы Балканского полуострова (греков Пелопоннеса и островов Эгейского моря) и нанести удар Османской империи с тыла впервые высказал Григорий Орлов еще до объявления войны{23}. Алексей Орлов сформулировал цель будущей экспедиции еще яснее: «Если уж ехать, то ехать до Константинополя и освободить всех православных от ига тяжкого»{24}. Но, несмотря на сделанные успехи, прорваться к Константинополю и освободить православных российскому флоту не удалось. Зато в лице греков русские обрели надежных союзников — из греческих повстанцев сформировалось войско, активно помогавшее нашему флоту и особенно отличившееся в сражениях при Наварине и Чесме.

Первая Русско-турецкая война (1768—1774) велась также с постоянной мыслью о завоевании Царьграда. На исходе войны светлейший князь Григорий Александрович Потемкин прямо обратился к Екатерине с предложением — завоевать древнюю христианскую столицу, а попутно обеспечить себе давно желанный для России выход из Черного в Средиземное море{25}. Планы Потемкина совершенно совпадали с желаниями греков, которые отправляли Екатерине настоящие челобитные. «Паки и многажды просим, будьте нам избавители и спасители, будьте новая Елена и новый Константин, вы, Екатерина и Павел (до рождения Константина оставалось еще десять лет. — М. К.). Клянемся страшным именем Святые и присносущные Троицы, что мы и дети наши до скончания века всегда пребудем благонамеренными и послушными вашими подданными, со всякою верностию и усердию готовыми пролить кровь нашу по повелению Державнейшаго и Священнейшаго Вашего Величества и Августейших преемников престола вашего…»{26}И подписи, подписи — греческих воевод и капитанов.

В 1774 году война с турками завершилась русской победой и Кючук-Кайнарджийским миром, но освобождения Царьграда это не приблизило. Лишь после рождения внука Екатерина пожелала вспомнить о потемкинском предложении и увлечься им. И все воскликнули: «Константин!» Никакого третьего Рима, возвращаемся во второй, сажаем туда любимого внука, делаем его владыкой обновленной христианской империи, и пусть себе правит.

В 1779 году Потемкин дал в честь рождения Константина Павловича чудесный праздник с маскарадом, балетом, фейерверком и иллюминацией, завершившийся ужином в горной пещере, одетой «миртовыми и лавровыми деревьями, меж коими вились розы»{27}. Во время ужина слух императрицы Екатерины и ее приближенных услаждали шум сбегавшего с горы потока, а также хор певцов, исполнявший на греческом языке оду императрице и ее «блистающему красотой» второму внуку.

В кормилицы Константину взяли гречанку: пусть с молоком всасывает любовь к своему новому народу. Звали кормилицу правильно — Еленой; не кровная, так хоть молочная мать великого князя носила то же имя, что и мать первого, равно как и последнего византийского императора — Константин XI был тоже рожден Еленой. В попечители великому князю назначили грека и одописца Георгия Балдани, камердинером со временем стал тоже грек, Дмитрий Курута. С годами Курута превратится в ближайшего товарища и поверенного Константина и будет служить ему с преданностью раба. Когда нужно было, чтобы другие не поняли, великий князь говорил с Куру-той по-гречески, а в конце писем великому князю Курута неизменно выводил два-три слова на родном языке{28}.

В честь рождения Константина выковали памятную медаль — на лицевой стороне профиль императрицы, в короне и лавровом венке, на оборотной — три сестры: Вера, Надежда и Любовь с младенцем на руках. Он, глупыш, тянет ручки навстречу зрителям. Не понимает пока своего счастья — сзади плещется Черное море и ясно различим константинопольский собор Святой Софии. Круговая надпись на медали не оставляла сомнений в том, кого же тетешкает Любовь: «Великий кн. Константин Павлович родился в Царском Селе апреля 27-го дня 1779 года». Медаль была, что называется, памятной, в честь свершившегося события; еще две были приготовлены на случай грядущей победы России над Портой. И снова — на одной стороне государыня, «заступница верным», на другой — пожар! Морские волны бьются о древние царьградские стены, мечеть обваливается на глазах, а над всей этой разрухой сияет крест. По кругу вьется надпись: «Потщитеся и низринется». Внизу назван и адресат обращения: «Поборнику Православия»{29}.

Свои заказы получили и живописцы. Английский художник Ричард Бромптон написал двойной портрет: великих князей Александра и Константина. Юный Александр Павлович (названный, как известно, в честь Александра Невского, но с прицелом на славу Александра Македонского) мечом рассекал гордиев узел. На плечах брата, Константина, алела порфира византийских кесарей, в руке мальчик сжимал древко знамени, напоминающего «лабарум» Константина Великого. «Лабарум» венчался крестом, сиявшим как раз над головой юного Константина Павловича, — еще одно приветствие живописца мифологическому предку великого князя. Императрица необычайно ценила эту картину и заказала с нее несколько копий в миниатюре. Бромптон написал и другой портрет Константина, на котором он, почти младенец, был изображен греческим богом — Аполлоном.

Живописцам вторили поэты:

Ты Элладе дашь свободу,

Щастье возвратишь народу,

Утешенных тех сторон;

Распрострешь для муз покровы,

Храмы им возвигнешь новы,

Где сам будешь Аполлон{30}.

Конечно, первые российские стихотворцы обратились к античной мифологии задолго до эллинофильских жестов Екатерины, еще в петровскую и елизаветинскую эпохи, однако теперь расхожий прием обретал новый смысл. Античный антураж в стихах, посвященных великому князю, указывал: однажды культура древних греков станет для Константина Павловича своей. Вместе с тем в некоторых одах, посвященных Константину, языческая пестрота отступала прочь — жестокие бореи смолкали, сладостные зефиры делались недвижны, задумчивые наяды отправлялись на дно. Над «константиновскими» стихами поднималось зарево христианской веры, в них звучала тяжелая поступь пророчества.

Великому князю исполнился уже год. Императрица и князь Григорий Александрович Потемкин готовились к встрече с австрийским императором Иосифом II, также заинтересованным в разделе Порты и в случае войны готовым оказать русским военную помощь. Император должен был прибыть инкогнито в Могилев в мае 1780 года и обсудить с Екатериной дальнейшие планы, касающиеся Порты. Потемкин активно занимался строительством Черноморского флота и готовился к взятию Крыма. И поэты пророчили все смелее.

Когда родился Ты, любезный Константин,

Мне Бог велел тогда судьбу сказати Греков:

Ты будешь им покров от рода Господин.

Всегда Бог изъявлял устами человеков

Могущество свое и власть судьям земли.

Пророчество мое, вселенная, внемли!

Екатерина всем блаженство людям строит,

Повсюду век златый она им уготовит{31}.

Анонимный сочинитель примеряет на себя новую поэтическую маску — не светского, преданного государыне и государству подданного — что обычно для автора оды, — но всевидящего пророка («Пророчество мое, вселенная, внемли!»), устами которого говорит Вседержитель. О чем же он пророчил? О хорошо знакомом: «покровом» греков будет Константин.

Сакральный текст пророчества, в отличие от светской оды, прописывал Константина в духовной истории человечества; не случайно в 1789 году было реанимировано сразу несколько «предречений» о падении Турецкой империи. В самом любопытном из них речь шла о некоем чудном муже, который станет во главе освободительной войны. Это вполне апокрифическое пророчество будто бы было высечено на крышке гроба Константина Великого и принадлежало императору Льву Мудрому. Пророчество было зашифровано: оно состояло из одних согласных букв на греческом языке. Расшифровал его — естественно, только в XV веке, то есть тогда, когда оно, очевидно, и появилось, — патриарх Геннадий Схоларий (хотя и в этом многие историки сомневались){32}. Вариант расшифровки, предложенный патриархом, стал общепринятым. Предсказание было впервые опубликовано в 1631 году в Венеции, а на церковнославянский язык переведено в середине XVII века архиепископом Гавриилом{33}. В русском переводе оно выглядело так:

«В первый Индикт, Царство Измаила, зовомаго Масмефа, долженствует победить род Палеологов, седмихолмие разорить, в Константинополе воцариться; премногими обладает народами, и все опустошит острова даже до Евксинскаго Понта, разорив и самых ближних соседей… В десятый Индикт Дал матов победит и малое время пребудет без брани; посем с Далматами паки воздвигнет великую войну, и часть некая сокрушится; многие народы, совокупясь с Западными, соберут ополчение на море и суше и Измаила победят. Наследие его поцарствует весьма мало. Русский же народ, соединясь со всеми языками, желающими мстить Измаилу, его победят вторично; седмихолмие возмут со всеми его принадлежностями. В сие время междусобную воставят битву даже до девятаго часа; тогда глас возопиет трижды; станите, станите со страхом! бегите скорее, в десных странах обрящете мужа знаменитаго, чуднаго и мужественнаго; его имейте Владыкою; друг бо мой есть, и взявши его волю мою исполняйте»{34}.

Индикт — в византийской традиции пятнадцатилетний временной цикл — оборачивается в предсказании мистической единицей времени, неопределенным отрезком пути, которым шествует человечество. Истолковать сказанное можно примерно так: сначала Царство Измаила, или царство мусульманское, победит род Палеологов, то есть христиан. Затем начнутся войны, в результате которых будет побежден Измаил. Но не окончательно. На новую битву с Измаилом пойдут все земные народы во главе с «русским народом», одержат над мусульманами победу и освободят Константинополь («седмихолмие»). В греческом подлиннике сказано было «род русых» — в России мутноватые «русые» без лишних затей превратились в «русских». В тексте содержалось и указание на то, что возглавить последнюю правую битву суждено «мужу знаменитому, чудному и мужественному» из «десных», то есть православных стран. Роль чудомужа, друга Бога и проводника Его воли на земле, вполне могла достаться Константину Павловичу.

В своем знаменитом письме императору Иосифу (от 10 сентября 1782 года) Екатерина сформулировала суть «греческого проекта» с предельной ясностью. «Неограниченное доверие, которое я питаю к вашему императорскому величеству, — заверяла императрица своего адресата, — дает мне твердую уверенность, что в случае, если бы успехи наши в предстоящей войне дали нам возможность освободить Европу от врага Христова племени, выгнав его из Константинополя, ваше императорское величество не откажете мне в вашем содействии для восстановления древней Греческой империи на развалинах ныне господствующего на прежнем месте онаго варварского владычества, конечно, при непременном с моей стороны условии поставить это новое греческое государство в полную независимость от моей собственной державы, возведя на ея престол младшего из моих внуков, князя Константина, который в таком случае обязался бы отречься навсегда от всяких притязаний на русский престол, так как эти два государства никогда не могут и не должны слиться под державою одного государя»{35}.

В том же письме Екатерина предлагала параллельно создать небольшое буферное государство Дакию (так называлась когда-то римская провинция), чтобы ни Австрия, ни Россия не имели с Оттоманской Портой общих границ. Дакия должна была оставаться государством независимым и от Австрии, и от России и управляться христианским государем — возможно Потемкиным, возможно Константином.

Границы Дакии тянулись бы по Днестру и Черному морю со стороны России, по Дунаю со стороны Турции и по реке Алуте до ее впадения в Дунай со стороны Австрии — всё это примерно там, где сейчас находятся восточная часть Румынии и Молдавия. В итоге с австрийским императором договориться так и не удалось — соблюсти территориальные интересы и Австрии, и России оказалось невозможно. Однако от идеи образовать Дакию императрица не отказалась. 21 апреля (2 мая) 1788 года, судя по записи Храповицкого, она вновь упоминала о Дакии, а в 1794 году между Австрией и Россией был заключен договор, предполагавший создание независимого государства из Молдавии и Валахии.

В апреле 1783 года в результате сложной дипломатической игры Крым, прежде подчинявшийся Османской империи, был присоединен к России. Выход в Черное море освободился, и Россия приблизилась к Константинополю еще на шаг. Потемкин с мнимым простодушием спрашивал в письме русскому посланнику в Турции Я.И. Булгакову, не заехать ли ему в древнюю столицу на судне из Крыма, — Булгаков не без ужаса отвечал, что это было бы затруднительно{36}. Светлейший князь поездку отложил и начал обустраивать свою карманную Грецию и Византию — осваивать Крымский полуостров. Отныне Крым стал Тавридой, а его владыка и повелитель Григорий Александрович Потемкин — князем Таврическим.

17 (28) августа 1787 года статс-секретарь Екатерины А.В. Храповицкий записывает в своем «Дневнике», что обнаружил среди старых бумаг «в сундуке» секретный проект Потемкина, который предполагал занять Баку, Дербент и, присоединив к ним Гелань, образовать новое государство — Албанию. Корона албанского государя также предназначалась Константину. Похоже, что план родился у Потемкина еще в период присоединения Крыма — реализации его помешала очередная война с Турцией.

В 1787 году началось знаменитое путешествие императрицы по покоренным крымским землям. Дорогу ее — буквально — устилали васильки и ромашки. Встречавшему кортеж населению позволено было посыпать улицы травой и полевыми цветами, по Херсону Екатерина ехала дорогой, покрытой зеленым сукном, на пути ее воздвигались дворцы, триумфальные арки, мосты, строились опрятные деревеньки, ветхие здания сносились, дурно пахнущие переносились, императрицу встречали приветственными речами, хлебом-солью, барабанным боем и ружейной пальбой. Князь Таврический не только развлекал государыню, но и себя выручал — недоброжелатели давно уже пытались убедить императрицу в том, что громадные средства, выделенные Потемкину на освоение Крымского края, распыляются в никуда.

Екатерине очень хотелось взять любимых внуков с собой в таврическое путешествие, не с тем одним, чтобы развлечь и познакомить их с новыми российскими владениями, но и для ограждения от вредного родительского влияния. Слишком надолго она оставляла мальчиков одних — путешествие должно было продлиться полгода. Но тут разыгралась небольшая семейная драма.

О сборах внуков в дальнюю дорогу узнали родители. Узнали последними. Написали императрице взволнованное, с предчувствием неизбежного поражения, письмо-мольбу. Невыносимая тягость долгой разлуки, нежный возраст детей, перемена климата, несомненная опасность, вред, который путешествие может причинить здоровью, остановка в успехах воспитания — что еще не было вспомянуто? Императрица осталась непреклонна. «Дети ваши принадлежат вам, но в то же время они принадлежат и мне, принадлежат и государству». Путешествие только укрепит их здоровье, климат в Крыму мягкий, учителя поедут с ними, и успехи воспитания не пострадают; императрице без семейства тоже будет невесело, к тому же троих из пятерых она оставит дома — Мария Федоровна к тому времени родила еще трех дочерей.

Павел и Мария Федоровна совершают последний отчаянный шаг и предлагают взять их с собой. Екатерине этого совсем не нужно: «Новое ваше предложение есть такого рода, что оно причинило бы во всем величайшее расстройство, не упоминая и о том, что меньшия ваши дети оставались бы безо всякого призрения; одни они брошены»{37}. Павлу и Марии оставалось покориться. Вынужденная родительская кротость внезапно оказалась вознаграждена — накануне путешествия великий князь Константин заболел ветрянкой. Откладывать отъезд Екатерина уже не могла, Александр пока оставался здоров, но болезнь известна была своей заразительностью. Мальчики никуда не поехали.

Бабушка писала им трогательные письма. Александру описывала архитектуру Херсона, удобство причалов в Севастопольской гавани. Константину как бы невзначай предлагались картины совсем иные — «из моих окошек вижу направо крепость: противу окошек адмиралтейские магазины: а налево — три военные корабля: из которых один осьмидесяти пушечный в субботу спущен будет»{38}. Это о Херсоне, среди прочего украшенном триумфальной аркой с надписью: «Путь в Константинополь». И хотя в этом письме надпись на арке императрица не цитирует, в следующем послании, посвященном Севастополю, она уже не в состоянии сдержаться: «Ваши именины Бог привел праздновать в Бахчисарае; на другой день поехали в Севастополь, где нашли пятнадцать кораблей и фрегатов военных на море; тут вспомнили мы, что до Петербурга было верст тысячи полторы, а до Царяграда сутки две морем»{39}.

По письму рассыпаны были прозрачные намеки: бабушка помнит о твоих именинах, не забывай и ты, чье имя от рождения носишь; бабушка любуется севастопольскими кораблями и фрегатами, полюбуйся и ты — придет время, доплывешь на этих корабликах до Царяграда за два дня… Восьмилетнему мальчику, возможно, уловить всё это было не под силу, но главное понимал и он — стоит протянуть руку, и сказочный, белокаменный город сам прыгнет на ладошку.

13 августа 1787 года турки объявили России войну, которая продолжалась с переменным успехом и разной степенью интенсивности до 1791 года. 21 июня 1788 года военные действия против России начала Швеция, русско-шведская война завершилась спустя два года Верельским мирным договором, заключенным к взаимному облегчению сторон и без всяких выгод. Обе войны послужили поводом для новых размышлений императрицы о будущем младшего внука.

«Пусть Турки пойдут, куда хотят. Греки могут составить монархию для Константина Павловича. И чего Европе опасаться? Ибо лучше иметь в соседстве христианскую державу, нежели варваров; да она и не будет страшна, разделясь на части. Откроется коммерция при порте Византийском, где не удобно уже быть столице», — говорила императрица в кругу приближенных 7 июня 1788 года{40}. 10 октября 1788 года в ответ на предложение Потемкина посадить Константина на шведский престол Екатерина отвечала: «Константину не быть на севере; естьли быть не может на полудне, то остаться ему где ныне; Константин со шведами не единого закона, не единаго языка»{41}. В октябре 1789 года Екатерина снова рассуждала о судьбе греков: «О Греках: их можно оживить. Константин — мальчик хорош; он через 30 лет из Севастополя поедет в Царьград. Мы теперь рога ломаем, а тогда уж будут сломлены, и для него легче»{42}.

И греки снова надеялись, ждали, составляли письма, теперь уже адресуясь самому великому князю Константину: «Провидение со временем, при помощи стихиев, да воспешествует, согласно сердечным желаниям ваших слуг, истребить тирана, несправедливо владеющего троном предка нашего Константина Великого; да прославится сим высочайшее имя вашего императорского высочества… Теперь настоит наиспособнейшее время к истреблению врага православия и мучителя человечества и к возвышению на престоле Константина, тебя, кротчайшего государя нашего»{43}. На конверте, в который было вложено послание, значилось: «Его высочеству, кротчайшему греческому самодержцу Константину III» (подразумевалось, очевидно, что первым был Константин Великий, вторым — Константин XI, замкнувший династию Палеологов; Константин Павлович оказывался на почетном третьем месте). Екатерина прочитала послание с улыбкой, написала резолюцию: «Нет ничего живее, как греческое воображение; они мысленно видят, и сие, им кажется, существует. Если письмо по почте пришло, то на почте и пропасть могло, и для того оставить можно яко неполученное; а если с кем прислано, то словесно сказать, что содержание письма сего есть рановременное»{44}.

Так что Константин Павлович письма этого так и не увидел. Скорее всего, оно было сочинено зимой 1789/90 года, когда в Петербург прибыла делегация греческих капитанов, не забывших об общих с русским флотом победах при Наварине и Чесме и явившихся просить у России новой помощи в борьбе с турками. Греки ожидали аудиенции с императрицей три месяца и лишь по ходатайству Платона Зубова были удостоены высочайшей беседы. Екатерина позволила вождям сулиотов встретиться и с юным Константином Павловичем, который на греческом языке пожелал воинам успеха{45}. Тем не менее по ироничной резолюции императрицы на послании очевидно, что в тот момент Екатерина относилась к «греческому проекту» с осторожностью. Не торопясь слишком обнадеживать греков, она ограничивалась выразительными символическими жестами — знакомила гостей с говорящим по-гречески внуком, писала пьесы с ясным политическим подтекстом.

В 1790 году, в разгар Русско-турецкой войны, в Эрмитаже было дано представление по пьесе самой императрицы «Начальное правление Олега», написанной еще в 1786 году и посвященной вторжению дружины князя Олега в Константинополь{46}; в конце пьесы щит Рюрика прикрепляли на знаменитом Константиновом ипподроме. О придворной постановке Екатерина предусмотрительно известила своих иностранных корреспондентов. Правда, «заступница верным», поборница православия и сокрушительница мечетей в своей пьесе несколько забылась, ни разу не упомянув о том, что Олег захватил христианскую столицу{47}. Константинополь в «Олеге» — столица не христианской, а Римской империи, апофеоз государственной и политической мощи{48}.

Сказка сказывалась гораздо складнее, чем двигалось дело, — даже взятие Суворовым Измаила не привело к немедленному заключению мира. Переговоры в Яссах затянулись еще на полгода — султан не торопился мириться, зная, что Пруссия и Англия готовы выступить против России. Не дожидаясь официального подтверждения русских успехов, 28 апреля 1791 года князь Таврический дал в честь победы последний в своей жизни великолепный праздник. Торжество воспроизводило атмосферу эллинизированного Эдема — с зимним садом, растущими на деревьях стеклянными сияющими плодами, с балетами, комедией, балом и ужином, с кадрилями, исполненными двадцатью четырьмя парами юношей и девиц, среди которых были и великие князья Александр и Константин{49}. В словах хора, сочиненных к празднику Державиным, славная будущность великих князей вновь рассматривалась сквозь призму образов Александра Македонского и Константина Великого.

Кто Александр великий,

Кто будет Константин…

Тот громы к персам несть,

Сей вновь построит Рим{50}.

В декабре 1791 года Турция все же вынуждена была признать присоединение к России Крыма и заключить Ясский мир. Но Константинополь по-прежнему принадлежал Порте. В 1793 году, в период угрозы очередной Русско-турецкой войны, Суворов даже начертал план его захвата, но другие события, на этот раз волнения в Польше, вновь отвлекли императрицу от заветной столицы.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

«ТЫ ДОЛЖЕН БЫТЬ ГОРДЫМ, КАК ЗНАМЯ»

Из книги Над пропастью во лжи автора Новодворская Валерия

«ТЫ ДОЛЖЕН БЫТЬ ГОРДЫМ, КАК ЗНАМЯ» Первый съезд ДС был очень живописен. Действующие лица и исполнители: Оргкомитет, полный суровой решимости создать партию хоть из кварков; делегаты, на 50 процентов (то есть 50 человек) не желающие вступать ни в партию, ни в тайное общество, а


«ТЫ ДОЛЖЕН БЫТЬ ГОРДЫМ, КАК ЗНАМЯ»

Из книги По ту сторону отчаяния автора Новодворская Валерия

«ТЫ ДОЛЖЕН БЫТЬ ГОРДЫМ, КАК ЗНАМЯ» Первый съезд ДС был очень живописен. Действующие лица и исполнители: Оргкомитет, полный суровой решимости создать партию хоть из кварков; делегаты, на 50 процентов (то есть 50 человек) не желающие вступать ни в партию, ни в тайное общество, а


ПОЭТОМ ДОЛЖЕН «ТЫ НЕ БЫТЬ» Из блокнота

Из книги Перелистывая годы автора Алексин Анатолий

ПОЭТОМ ДОЛЖЕН «ТЫ НЕ БЫТЬ» Из блокнота С детства я сочинял стихи, которые очень нравились моим тетям и дядям. Поэтому, когда собирались гости, кто-нибудь непременно просил:— Толечка, почитай нам свои стихотворения…И я читал. Ближайшие родственники аплодировали. На мою


«Ты должен быть гордым, как знамя»

Из книги Прощание славянки автора Новодворская Валерия

«Ты должен быть гордым, как знамя» Первый съезд ДС был очень живописен. Действующие лица и исполнители: Оргкомитет, полный суровой решимости создать партию хоть из кварков; делегаты, на 50 процентов (то есть 50 человек) не желающие вступать ни в партию, ни в тайное общество, а


«Я ДОЛЖЕН ПЕРВЫМ БЫТЬ НА ГОРИЗОНТЕ!»

Из книги Высоцкий — две или три вещи, которые я о нем знаю автора Зимна Марлена

«Я ДОЛЖЕН ПЕРВЫМ БЫТЬ НА ГОРИЗОНТЕ!» Пожалуй, три способности Высоцкого помимо артистических получили воистину легендарную огласку. Это плавание, вождение автомобиля и умение пользоваться своими кулаками.Еще ребенком Высоцкий научился прекрасно плавать. Находясь с


«Китай должен быть русским!»

Из книги Статьи из еженедельника «Профиль» автора Быков Дмитрий Львович

«Китай должен быть русским!» В 1871 году Петр Александрович поступил на восточный факультет Петербургского университета и одновременно — в Медико-хирургическую академию. Оба учебных заведения он окончил с отличием, но его врачебный диплом остался в академии. Дело в том,


«Толчок должен быть сделан извне»

Из книги Генерал Власов: Русские и немцы между Гитлером и Сталиным автора Фрёлих Сергей Борисович

«Толчок должен быть сделан извне» (Выдержки из протокола допросов группой войск «Центр» генерал-лейтенанта Михаила Федоровича ЛУКИНА, который, будучи тяжело раненым, находился в немецком полевом лазарете. В разговоре от 12 декабря 1941 г. генерал Лукин сделал следующие


Кем должен быть гроссмейстер

Из книги Креативы Старого Семёна автора

Кем должен быть гроссмейстер Как-то на гостевой сайта ChessPro оживлённо обсуждалась тема: должен ли шахматист быть аскетом, и всего себя отдавать спортивной борьбе, или эпикурейцем. Что больше способствует успехам?В связи с этим вспомнился московский (а ныне американский)


«Карфаген должен быть разрушен!»

Из книги Татьяна Доронина. Еще раз про любовь автора Гореславская Нелли Борисовна

«Карфаген должен быть разрушен!» Когда оглядываешься на события двадцатилетней давности вокруг раздела МХАТа, тот театральный скандал поражает каким-то циничным изуверством, извращением вроде бы очевидных для всех понятий.Казалось бы, да, случилось печальное событие —


Ценный памятник должен быть сохранен

Из книги Листы дневника. В трех томах. Том 3 автора Рерих Николай Константинович

Ценный памятник должен быть сохранен Письмо в редакцию"Известия" 17 Мая 1945.Государственный музей-заповедник Троице-Сергиевская лавра в г. Загорске — один из замечательных памятников культуры. Здесь под сводами Троицкого собора хранятся шедевры русского искусства —


Директор должен быть директором

Из книги О ВРЕМЕНИ, О ТОВАРИЩАХ, О СЕБЕ автора Емельянов Василий Семёнович

Директор должен быть директором Не все возможности завода использовались. Это было связано с огромной централизацией руководства.Несмотря на перебои со снабжением наших печей рудой и энергией, маневрировать производственными агрегатами не позволял жесткий


Директор должен быть директором

Из книги О времени, о товарищах, о себе [ёфицировано, без иллюстраций] автора Емельянов Василий Семёнович

Директор должен быть директором Не все возможности завода использовались. Это было связано с огромной централизацией руководства.Несмотря на перебои со снабжением наших печей рудой и энергией, маневрировать производственными агрегатами не позволял жёсткий


Директор должен быть директором

Из книги О времени, о товарищах, о себе автора Емельянов Василий Семёнович

Директор должен быть директором Не все возможности завода использовались. Это было связано с огромной централизацией руководства.Несмотря на перебои со снабжением наших печей рудой и энергией, маневрировать производственными агрегатами не позволял жесткий


В кошачьем имени должен быть звук «с»

Из книги Андрей Вознесенский автора Вирабов Игорь Николаевич

В кошачьем имени должен быть звук «с» Не исключено, что Вознесенский являлся Бродскому в ужасных снах.Бродский повторял о Вознесенском всегда одно и то же, из года в год, самым разным людям, спрашивали его или нет, — и всегда с одним и тем же выражением лица. Навязчивая


Я ДОЛЖЕН БЫТЬ ТАМ, ГДЕ ВСЕГО ТРУДНЕЕ

Из книги Виктор Розов. Свидетель века автора Кожемяко Виктор Стефанович

Я ДОЛЖЕН БЫТЬ ТАМ, ГДЕ ВСЕГО ТРУДНЕЕ За окном больничной палаты – яркая зелень июня. А пришел я сюда, чтобы услышать воспоминания о другом июне, который был в 1941-м, шестьдесят лет назад. Всем в нашей стране, кому довелось его пережить, он врезался в память навсегда.Вот и