Грусть-печаль

Грусть-печаль

1

Если поэма о казначейше заканчивается словами: «И вот конец печальной были…», то знаменитое стихотворение «Дума» (1838) начитается строкой:

Печально я гляжу на наше поколенье!

Грусть-печаль в русском сознании, начиная с народных сказок, песен, былин, — это так знакомо, близко сердцу…

Редчайшая по горькой откровенности «Дума» — беспощадный суд и над своим поколением, и над самим собой. Кажется, не осталось ни одного обвинения или жестокого упрека, которые Лермонтов ни бросил бы в лицо своим сверстникам, — но он и себя не отделяет от них, вдруг позабыв, что прежде — и столько лет! — как поэт всегда противопоставлял себя толпе:

К добру и злу постыдно равнодушны,

В начале поприща мы вянем без борьбы;

Перед опасностью позорно малодушны

И перед властию — презренные рабы…

И ненавидим мы и любим мы случайно,

Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви…

И к гробу мы спешим без счастья и без славы…

И в заключительных стихах — снова ни одной уступки, никакой ослабы ни себе, ни другим, как в настоящем, так и в грядущем времени:

Толпой угрюмою и скоро позабытой

Над миром мы пройдем без шума и следа.

Не бросивши векам ни мысли плодовитой,

Ни гением начатого труда.

И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,

Потомок оскорбит презрительным стихом,

Насмешкой горькою обманутого сына

Над промотавшимся отцом.

Этот переход от я до мы, этот загляд в будущее… — все кажется таким беспросветным и безнадежным, если бы не глубокая печаль, таинственной силы лирическое волнение, что разлито в чеканных стихах. Словно с надмирной высоты доносится голос поэта, оглядывающего жизнь своего поколения и свою собственную до самого предела проницания в ее суть. И есть в этой надмирности, в этом огляде с высоты (Сергей Андреевский весьма точно назвал его — космической точкой зрения) нечто невысказанное: то ли желание пропасть, погибнуть вместе со всеми, то ли, дойдя до самого края пропасти, обрести в беспощадном самосознании некую новую силу, что даст надежду на спасение.

«Эти стихи писаны кровью; они вышли из глубины оскорбленного духа: это вопль, это стон человека, для которого отсутствие внутренней жизни есть зло, в тысячу раз ужаснейшее физической смерти!..» — под свежим впечатлением от «Думы» писал критик Белинский.

Историк Василий Ключевский, спустя полвека, был куда основательней и проникновенней в своей оценке стихотворения. В статье «Грусть», написанной на 50-ю годовщину гибели поэта, он тонко замечает:

«У Лермонтова было слишком много лиризма, под действием которого сатирический мотив растворялся в элегическую жалобу, как это случилось с его «Думой»…»

И далее, еще более точно и глубоко:

«В одном письме восемнадцатилетний философ, размышляя о своем «я», писал, что ему страшно подумать о том дне, когда он не будет в состоянии сказать: я, и что при этой мысли весь мир превращается для него в ком грязи. Теперь он стал скромнее и в «Думе» пропел похоронную песню ничтожному поколению, к которому принадлежал сам. Эта победа облегчила ему переход в новую фазу его печального настроения, в состояние примирения с своею печалью…»

2

«Дума» напрямую выходит из «Бородина», из «Купца Калашникова», из ранних, безнадежных по духу, стихов — из самых глубин поэтического настроения Лермонтова, но более всего — из его поразительно напряженной души, из небывало стремительного роста и созревания как художника, мыслителя, человека. Такое состояние (а похоже, внутренне оно всегда было для него естественным) можно сравнить разве что с небесными явлениями: вот летит по поднебесью метеор, вроде бы лишь миг назад он сыпал слабыми искрами — и вдруг пылающее пламя, огонь вполнеба, и отсветы по темным, безмолвным пропастям земли, словно бы сжавшимся от испуга в разящем молнийном свете.

Не оттого ли в «Думе» эта чрезмерная резкость определений и оценок, эта запредельная требовательность, ошарашивающая беспечного обывателя? Но то, что всем кажется привычным на земле, в земной жизни, метеору, сгорающему в небе, видится бессмысленным ползанием, тусклым копошением… И заметим: Лермонтов ведь глядит на свое поколение, на людей своего общественного слоя, — потому и себя не отделяет от него, что к этому кругу принадлежит, что, двух стихий жилец угрюмый, он небесным зрением видит свое земное существование во всей его безотрадной наготе. И небесное в поэте — высоко печалится и грустит о земном…

«Грусть, а не озлобление, а не отчаяние, — основа его душевного настроения. Это изумительно тонко подметил и выразил Ключевский», — писал Петр Бицилли.

Лермонтов, по Ключевскому, «поэт не миросозерцания, а настроения, певец личной грусти, а не мировой скорби»:

«Лермонтов не выращивал своей поэзии из поэтического зерна, скрытого в глубине своего духа, а, как скульптор, вырезывал ее из бесформенной массы своих представлений и ощущений, отбрасывая все лишнее…

…Подбирая сродные звуки, поэт слил их в одно поэтическое созвучие, которое было отзвуком его поэтического духа. Это созвучие, эта лермонтовская поэтическая гамма — грусть как выражение не общего смысла жизни, а только характера личного существования, настроения единичного духа….

Он был поэтом грусти в полном художественном смысле этого слова: он создал грусть, как поэтическое настроение, из тех разрозненных ее элементов, какие нашел в себе самом и в доступном его наблюдению житейском обороте… Она проходит непрерывающимся мотивом по всей его поэзии…»

Ключевский считает, что Лермонтов близко подходил к разным скорбным миросозерцаниям, и к разочарованному презрению жизни и людей, и к пессимизму, и «к желчной спазматической тоске Гейне», но не слился ни с чем и своего миросозерцания не создал.

«Поэзия Лермонтова — только настроение без притязания осветить мир каким-либо философским или поэтическим светом…»

Далее Василий Ключевский филигранно разделяет понятия грусти и скорби:

«Скорбь есть грусть, обостренная досадой на свою причину и охлажденная снисходительным сожалением о ней. Грусть есть скорбь, смягченная состраданием к своей причине, если эта причина — лицо, и согретая любовью к ней. Скорбеть — значит прощать того, кто готов обвинять. Грустить — значит любить того, кому сострадаешь. Еще дальше грусть от мировой скорби…

Грусть всегда индивидуальна…

…Но простое по своему психологическому составу, это настроение довольно сложно по мотивам, его вызывающим, и по процессу своего образования. Люди живут счастьем или надеждой на счастье. Грусть лишена счастья, не ждет, даже не ищет его и не жалуется… Однако это не есть состояние равнодушия…

Наконец, как часто плачут, чтобы не тосковать, и грустят, чтобы не злиться! Значит, в грусти, как и в слезах, есть что-то примиряющее и утешающее. Вызываемая потребностью продолжить погибшее счастье или заменить несбывшееся, она сама становится нравственною потребностью, как средство борьбы с невзгодами и обманами жизни».

Между тем обвинения своему поколению в «Думе» так сильны и суровы, что грусть Лермонтова почти не проглядывается, зато презрение к человеку очевидно. Однако заметим: к человеку не вообще (о простом народе и вовсе речи нет) — а к человеку своего круга, света.

Ключевский писал, что сильному уму немного нужно было усилий, чтобы понять противоречия столь искусственно сложившейся и хрупкой среды:

«Лермонтов стал к ней в двусмысленное отношение. Родившись в ней и привыкнув дышать ее воздухом, он не восставал против коренных ее недостатков; напротив, он усвоил много дурных ее привычек и понятий, что делало столь неприятным его характер, как и его обращение с людьми. Редко платят такую тяжелую дань предрассудкам и порокам своей среды, какую заплатил Лермонтов. Он был блестящею иллюстрацией и печальным оправданием пушкинского «Поэта», в минуты безделья, пока божественный глагол не касался его слуха, умел быть ничтожней всех ничтожных детей мира или, по крайней мере, любил таким казаться. Но при таком практическом примирении с воспитавшей его средой тем неодолимее было его нравственное отчуждение от нее. Он как будто мстил ей за противные жертвы, какие принужден был ей принести, и при каждой оглядке на себя в нем вспыхивала горькая досада на это общество, подобная той, какую в увечном человеке вызывает причина его увечья при каждом ощущении причиняемой им неловкости…

По его признанию, общество всегда казалось ему собранием людей бесчувственных, самолюбивых в высшей степени и полных зависти, к которым он с безграничным презрением обращал свою ненависть…»

Вот оно, его истинное презрение к человеку, точнее к великосветскому человеку!..

Лермонтов поверяет и себя со всей строгостью: в стихотворении «Поэт» (1838), написанном вслед за «Думой», он вновь обращается к образу кинжала, как к символу доблести и чести: когда этот боевой клинок не в деле, забыт и заброшен, то он просто игрушка золотая

В наш век изнеженный не так ли ты, поэт,

Свое утратил назначенье,

На злато променяв ту власть, которой свет

Внимал в немом благоговенье?

Бывало, мерный звук твоих могучих слов

Воспламенял бойца для битвы,

Он нужен был толпе, как чаша для пиров,

Как фимиам в часы молитвы.

Твой стих, как божий дух, носился над толпой

И, отзыв мыслей благородных,

Звучал, как колокол на башне вечевой

Во дни торжеств и бед народных.

Но скучен нам простой и гордый твой язык,

Нас тешат блестки и обманы;

Как ветхая краса, наш ветхий мир привык

Морщины прятать под румяны…

Проснешься ль ты опять, осмеянный пророк!

Иль никогда, на голос мщенья,

Из золотых ножон не вырвешь свой клинок,

Покрытый ржавчиной презренья?..

Но сам поэт, хоть и отзывается порой на голос мщенья, в сатирика все же не превращается: природа другая.

«При виде этого «надменного, глупого света с его красивой пустотой» как ему хотелось дерзко бросить ему в глаза железный стих, облитый горечью и злостью! Но Лермонтову не из чего было выковать такой стих, и он не стал сатириком».

Сатирическая нота, злая или горькая острота — только и всего. Лиризм, сильнейшее в Лермонтове, легко растворял сатирическое в себе. И снова грусть, и снова печаль…

«Дума» — ключевое стихотворение Лермонтова. Вобрав в себя всю горечь его чувства и мысли, оно заключает собой эти тяжкие состояния души и разрешает их словом. Дух освобождается для полета. Отсюда путь к высоте примирения неба с землею в стихотворениях «Валерик» и «Выхожу один я на дорогу…».

Ключевский был прав: слишком много лиризма

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ПРОЩАЙ, ГРУСТЬ

Из книги Прощай, грусть автора Осетинская Полина

ПРОЩАЙ, ГРУСТЬ …Я менялась, постепенно приобретая женские признаки. Вечером дня, свободного от съемки, у нас собрались в высшей степени интеллигентные гости для, как они полагали, тонного суаре. Проснувшись и надев красивое бархатное платье, я вышла в гостиную номера и


Грусть

Из книги Последняя осень [Стихотворения, письма, воспоминания современников] автора Рубцов Николай Михайлович

Грусть Любимый край мой, нежный и веселый. Мне не забыть у дальних берегов Среди полей задумчивые села, Костры в лугах и песни пастухов. Мне не забыть друзей и нашу школу И как в тиши июльских вечеров Мы заводили в парке радиолу И после танцевали «Вальс цветов». А дни


10 Печаль

Из книги Стамбул. Город воспоминаний автора Памук Орхан


«Порой сжимает сердце грусть. Влюбиться, что ли, время?»

Из книги Фрэнк Синатра: Ава Гарднер или Мэрилин Монро? Самая безумная любовь XX века автора Бояджиева Людмила Григорьевна

«Порой сжимает сердце грусть. Влюбиться, что ли, время?» Освободившись от съемок, Ава нагрянула в Нью-Йорк, решив навестить Баппи. Следовало повидаться с сестрой и помянуть мать. Молли внезапно скончалась месяц назад, а занятая на съемках Ава поехать на похороны не смогла.У


Глава девятая Здравствуй, грусть, или прощай, оружие

Из книги Исповедь четырех автора Погребижская Елена

Глава девятая Здравствуй, грусть, или прощай, оружие Как известно, неизвестный благотворитель выдал деньги на запись диска. А вот на «досвести» его (это окончательный этап работы над пластинкой, выстраивание баланса голоса и инструментов и выравнивание частот) финансов


«Милый друг, какая это грусть…»

Из книги Синий дым автора Софиев Юрий Борисович

«Милый друг, какая это грусть…» Милый друг, какая это грусть: Вечером, или точней, под вечер, Может быть, читая наизусть — Медленно, вполголоса — о встрече, Или о любви, твои стихи — У чугунной постоять ограды Оголённого большого сада. Ведь февраль, а вечера тихи. У зимы


«Такая грусть… И, подпирая бровь…»[81]

Из книги Сочинения автора Луцкий Семен Абрамович

«Такая грусть… И, подпирая бровь…»[81] Л.Л. Такая грусть… И, подпирая бровь Очки — свинцом на переносице. Ах, отчего так велика любовь, А о любви мне петь не хочется?.. Ах, отчего, когда цветет сирень И ты нежна, мне вспоминается Убогий край, разрушенный плетень И речка, где


«Грусть твоя передаётся мне…»

Из книги Мне доставшееся: Семейные хроники Надежды Лухмановой автора Колмогоров Александр Григорьевич

«Грусть твоя передаётся мне…» В середине июля 1888 года Борис Адамович завершил своё начальное военное образование в числе лучших выпускников корпуса. Остались позади экзамены и летний полевой лагерь. Приехав на дачу к матери и сестре в Стрельну, он наслаждался солнцем,


ГРУСТЬ ПО ИГОРЮ[12]

Из книги МОИ АЛМАЗНЫЕ РАДОСТИ И ТРЕВОГИ автора САВРАСОВ ДЖЕМС ИЛЬИЧ

ГРУСТЬ ПО ИГОРЮ[12] Игорь Богатых любил петь. Одной из самых любимых его песен была песня о погибшем в горах альпинисте: Ветер тихонько колышет, Гнёт барбарисовый куст. Парень уснул и не слышит Песни сердечную грусть. Иногда мы пели эту песню с ним вдвоём. Я, конечно, лишь


«Грусть – это просто трава – лебеда…»

Из книги Угрешская лира. Выпуск 2 автора Егорова Елена Николаевна

«Грусть – это просто трава – лебеда…» Грусть – это просто трава – лебеда, Память о прошлом – цветок – незабудка, Горькие слезы – морская вода, Смерть – это чья – то жестокая шутка. Небыль и быль порастают быльём, В окнах души отражаются звезды… Просто любимые, просто


Рожденный под плохим знаком: святая грусть блюза

Из книги Популярная музыка XX века: джаз, блюз, рок, поп, кантри, фолк, электроника, соул автора Цалер Игорь

Рожденный под плохим знаком: святая грусть блюза Простую музыку труднее всего играть, а блюз – простая музыка. Альберт Коллинз > Блюз прост: чтобы играть его, вам понадобятся видавшая виды гитара, губная гармошка, знание трех аккордов и, возможно, горлышко от бутылки,


III. «Когда в мое сердце вгрызается грусть…»

Из книги Нежнее неба. Собрание стихотворений автора Минаев Николай Николаевич

III. «Когда в мое сердце вгрызается грусть…» Когда в мое сердце вгрызается грусть, Я – воин и вождь не мычу как корова, Нет, я повторяю тебя наизусть, Особенно нравится мне «Гончарова». Сегодня я страстно мечтаю о дне, Когда с позволенья Великого Духа, Мой брат бледнолицый,


С. С. Вымениц («Соня, грусть свою рассей…»)

Из книги Я горд, что русский генерал автора Ивашов Леонид Григорьевич

С. С. Вымениц («Соня, грусть свою рассей…») Соня, грусть свою рассей, Что подобно домоседу, На страницах книги сей Я в Австралию не еду. Здесь лишь звездные края, Да любви земной вериги, А экзотика моя Будет в следующей книге. 1926 г. 22 марта.


«Счастие или грусть…»

Из книги автора

«Счастие или грусть…» Счастие или грусть – Ничего не знать наизусть, В пышной тальме катать бобровой, Сердце Пушкина теребить в руках, И прослыть в веках – Длиннобровой, Ни к кому не суровой – Гончаровой. Сон или смертный грех – Быть как шелк, как пух,