МАРШАК И ГЕЙНЕ

МАРШАК И ГЕЙНЕ

Пушкин назвал переводчиков «почтовыми лошадьми просвещения». И это воистину так. Не могу согласиться с Робертом Фростом, сказавшим, что поэзия погибает в переводе. Мне гораздо ближе Жуковский: «Переводчик в стихах — соперник». Почему в этой книге мы так много говорим о Маршаке-переводчике? Потому что, как сказал Корней Иванович Чуковский, Маршак переводчиком в буквальном смысле этого слова никогда не был. Наверное, Чуковский при этом исходил из своего же постулата: «Перевод — это автопортрет переводчика». Слова эти к Маршаку имеют непосредственное отношение. Лучшие его переводы — это действительно автопортрет Самуила Яковлевича, это его судьба, мысли. Нигде, даже в автобиографической книге «В начале жизни», Маршак не самовыразился так, как в переводах из Шекспира, Блейка, Бёрнса и, в особенности, Гейне. О переводах из Гейне и пойдет речь в этой главе.

Маршак всегда четко отделял перевод вообще, скажем, технический, юридический, от перевода художественного. В его статье «Портрет или копия?», опубликованной в 1957 году в журнале «Новый мир», читаем: «Художественный перевод немыслим без затраты душевных сил, без воображения, интуиции, — словом, без всего того, что необходимо для творчества». И далее он говорит, что перевод — не механическая замена одних слов другими, что каждый язык имеет свои прелести, особенности, причуды и прихоти. «„Перевод, переводить, переводчик“ — как мало, в сущности, соответствуют эти общепринятые, узаконенные обычаем слова тому содержанию, которое мы вкладываем в понятие художественного, поэтического перевода… Когда-то академик А. Ф. Кони, говоря о том, какое значение имеет порядок, расположение слов и как меняется смысл и характер фразы от их перемещения, подтвердил свою мысль выразительным примером перестановки двух слов: „кровь с молоком“ — и „молоко с кровью“». А я бы сказал, что тем самым академик А. Ф. Кони проиллюстрировал суть каббалы о значимости порядка слов в мироздании. Маршак-переводчик, корни которого восходят к видным каббалистам XVII–XVIII веков, знал это сокровенное учение. Вместе с тем Маршак не однажды повторял, что подстрочный перевод, даже добросовестно сделанный, не всегда передает содержание произведения, не говоря уже о его художественных особенностях. Другую опасность, по мнению Маршака, представляет для переводчика работа на заказ. Впрочем, об этом писал еще Александр Сергеевич Пушкин: «Первый из современных французских писателей, учитель всего пишущего поколения… Шатобриан на старости лет перевел Мильтона для куска хлеба…» И «Потерянный рай» потерялся даже в переводе такого поэта, как Шатобриан. Маршак говорил, что лучшие стихотворные переводы — дети любви, но не брака по расчету. Бывает, что после поэта остаются не его оригинальные стихи, а лучшие переводы, им осуществленные.«…Перевод трилогии Данте был жизненным подвигом Дмитрия Мина и Михаила Лозинского, а переводы из Гейне — подвигом Михаила Илларионовича Михайлова», — пишет Маршак. Неудивительно, что переводы — «дети любви» — стали органичной частью творчества таких поэтов, как Бунин, Ахматова, Веселовский, Чуковский, Пастернак, Лозинский. «Истинно поэтические переводы надо копить, а не фабриковать. Изготовить за год или за два новое полное собрание сочинений Шелли, Гейне, Мицкевича, Теннисона или Роберта Браунинга, так же невозможно, как поручить современному поэту написать за два или даже за три года полное собрание сочинений».

Стихи Гейне Маршак переводил на протяжении всей творческой жизни. Цикл стихов Гейне в его переводах публиковался в журнале «Новый мир» в 1951 и 1957 годах. Для многих читателей это было откровением — Маршака считали «англичанином», переводы же с других языков были для него занятием, если не побочным, то второстепенным. И вдруг — переводы с немецкого… да еще такие виртуозные, что не возникает даже мысли о наличии подстрочника.

Первый перевод из Гейне юный Самуил Маршак сделал еще в 1903 году, находясь на лечении в Осиповке (местечко в Подолии), куда его привез Давид Горациевич Гинцбург. В письме к В. В. Стасову от 13 июня 1903 года он сообщает: «Написал я одно большое стихотворение (из Гейне), а мои очерки — так легко пишу я их (еще легче, чем стихи), что для меня это совершенно не представляет затруднения». Этот перевод, очевидно, вольный (сам Маршак назвал его стихотворением), увы, не сохранился. До нас дошел другой ранний маршаковский перевод знаменитого стихотворения Гейне «Психея» (его он включил в подборку своих лирических стихов за 1921–1922 годы). Содержание «Психеи» Гейне восходит к книге Апулея «Золотой осел». Общеизвестная легенда о любви Психеи к Амуру в стихотворении Гейне получила новую интерпретацию. Меньше всего его занимала идея вечного раскаяния души из-за совершенного Психеей греха (нагое тело бога любви Амура возбудило в ней восторг и страсть). В стихотворении «Психея» Гейне, вероятно, намеренно шел наперекор христианской морали. Вообще его часто обвиняли в неподобающем отношении к религии. Так, сборник «Стихотворения Михайлова», выпущенный в России в 1866 году, был запрещен только из-за того, что содержал перевод стихотворения Гейне «Брось эти иносказания». Если бы в упомянутом сборнике был перевод «Психеи», то не только книгу запретили, но и автора сослали бы в края не столь отдаленные.

«Психею» Маршак перевел в 1908 году, в двадцатилетием возрасте. И, разумеется, шедевра не получилось:

…Кровь моя течет ручьем,

Жизни пыл в потоке том

Гаснет, я изнемогаю

И с победой — умираю.

Но для нас этот перевод интересен тем, что он показывает, каким было вхождение Маршака в мир Гейне. Что же касается «Психеи», то это стихотворение переводили многие русские поэты, первым это сделал Майков. Но самый «гейновский» перевод «Психеи», по моему мнению, принадлежит Александру Кочеткову:

В жар и в дрожь ее бросает, —

Всех живых прекрасней он.

Бог любви разоблаченный

Убегает, пробужден.

Восемнадцати столетий

Казнь бедняжке суждена,

Грех великий: обнаженным

Бога видела она!

И еще хочу привести удачный, на мой взгляд, перевод последней строфы, выполненный 3. Васильевой:

Вечно длится искупленье!

На прощенье нет надежд.

Ах, зачем она глядела

На Амура без одежд.

В 1925 году Маршак ездил на лечение в Германию, но посвятить время исключительно своему здоровью — не «по-маршаковски». Он совершенствовал свои познания в немецком, который изучал еще в гимназии, и естественно читал в оригинале Гёте и Гейне. И разве мог он не прочитать знаменитую «Лорелею». Ведь это стихотворение Гейне перевели десятки — да-да, десятки русских стихотворцев: Майков, Михайлов, Павлова, Вайнберг, Блок, Левик…

Пройдет двадцать лет, и Маршак-переводчик тоже обратится к немецкой легенде о волшебнице и обольстительнице Лорелее, которая своим дивным пением и белокурыми волосами пленяла, завораживала рыбаков. Забыв обо всем, они теряли контроль за ходом судна и погибали в рейнских водоворотах.

…Там девушка, песнь распевая,

Сидит на вершине крутой.

Одежда на ней золотая

И гребень в руке — золотой.

И кос ее золото вьется,

И чешет их гребнем она,

И песня волшебная льется,

Неведомой силы полна… —

так «Лорелею» перевел ученик и друг Маршака Вениамин Левик. А вот как эти строфы переведены Блоком:

…Над страшной высотою

Девушка дивной красы

Одеждой горит золотою,

Играет златом косы.

Златым убирает гребнем.

И песню поет она:

В ее чудесном пенье

Тревога затаена…

Эта же строфа из «Лорелеи» в переводе Маршака:

…Девушка в светлом наряде

Сидит над обрывом крутым,

И блещут, как золото, пряди

Под гребнем ее золотым…

Проводит по золоту гребнем

И песню поет она.

И власти и силы волшебной

Зовущая песня полна…

Когда-то поэт Лев Владимирович Гинзбург, много переводивший с немецкого, сказал: «Я иногда ревную Маршака к англичанам. Когда я читаю его переводы с немецкого, в особенности — из Гейне, они кажутся мне более ясными и определенными, чем в оригинале. В переводах Маршака, в отличие даже от таких блистательных переводчиков Гейне, как Фет и Блок, образы Гейне становятся более четкими, зримыми, сохраняя при этом немецкую интонацию».

Существует мнение, что наиболее трудна для перевода первая строфа «Лорелеи». Вот ее подстрочник: «Я не знаю, что бы это значило, / Что (почему, отчего) мне так грустно, / Сказка (или легенда) старых времен / Не выходит у меня из головы (из моей головы)». Вот эта строфа в переводе Льва Мея:

Бог весть, отчего так нежданно

Тоска мне всю душу щемит

И в памяти так неустанно

Старинная песня звучит…

Перевод этой строфы, достаточно близкий к оригиналу, почти подстрочный, читаем у В. Гиппиуса:

Не знаю, что за причина,

Что так печален я;

Все той же сказкой старинной

Полна душа моя.

Совсем иначе выглядит эта строфа в переводе Блока:

Не знаю, что значит такое,

Что скорбью я смущен;

Давно не дает покоя

Мне сказка старых времен…

Нелегко далась эта строфа и Самуилу Яковлевичу. Сохранилось более двадцати вариантов маршаковского перевода этой строфы.

Я имел счастье слышать рассказ самого Маршака о работе над переводом «Лорелеи». Однажды у нас с ним зашел разговор о Гейне.

— Гейне знаете? Читали в оригинале? — спросил он.

— Это мой любимый поэт, — ответил я и, желая «проявить» свои познания, прочел наизусть на немецком «Лорелею» и свой перевод:

В каком-то душевном разладе

Давно нахожусь я с собой.

Забытая старая сказка

Совсем отняла мой покой.

За Рейном высокие горы…

В какой-то невидимой мгле

Мне видится — девушка в белом

Стоит на высоком холме.

Маршак снял очки и так пронзительно посмотрел на меня, что я смутился и замолчал.

— Ну, знаете, голубчик, — сказал с ехидцей Самуил Яковлевич, — по поводу «душевного разлада» у Гейне в этом стихотворении нет ни слова. А что касается «девушки в белом», то перевод вы делали, видимо, под влиянием не Гейне, а Есенина… — И, улыбнувшись, продекламировал: — «Да, мне нравилась девушка в белом, а теперь я люблю в голубом…» А вот «мгла»… Что-то я у Гейне не нахожу этого слова. Да еще «невидимая мгла»! Мгла потому и мгла, что она «невидимая»… Впрочем, вы не первый — «Лорелею» переводили на русский язык десятки поэтов, но ей не выпала в русской поэзии такая счастливая судьба, как, скажем, другому стихотворению Гейне «На севере диком». Перевел это стихотворение Тютчев, но его перевод остался незамеченным, хотя немецкий язык он знал в совершенстве.

Самуил Яковлевич вдохновенно прочел перевод Тютчева:

На севере мрачном, на дикой скале,

Кедр одинокий под снегом белеет,

И сладко заснул он и в инистой мгле,

И сон его буря лелеет…

Я хотел было спросить Самуила Яковлевича, почему такой дивный перевод остался «незамеченным», но не отважился. А глупый вопрос все же задал:

— Так все же у Гейне — сосна или кедр?

По выражению лица Самуила Яковлевича я все понял… После паузы он продолжил:

— Есть в переводах непостижимая тайна. Их можно сделать очень близкими к оригиналу, но неожиданно для переводчика возникает новое стихотворение, ничего общего не имеющее с оригиналом. А бывает, что переводчик «уходит» от оригинала, а его творение передает что-то самое сокровенное, что было у автора.

Не знаю, будете ли вы еще возвращаться к переводу «Лорелеи» — кто знает… Но помните — в этих стихах Гейне очень близок и к лирической балладе, и к народной песне. Не учитывая этого, переводить «Лорелею» невозможно.

(То же самое Маршак написал и московской девятикласснице Веронике Хорват, приславшей ему в 1948 году свои переводы из Гейне, в частности — «Лорелею»: «А я „Lorelei“ — при всем сходстве мыслей и настроений — в вашей передаче не вполне узнаю. В этих стихах Гейне очень близок к народной песне, к лирической балладе. При утрате подлинного размера и ритма эта близость пропадает».)

— Почему так трудно дается, а вернее, не поддается переводу «Лорелея»? — продолжал Маршак. — Героиня старой немецкой сказки не желает переселиться с берегов Рейна на берега, скажем, Невы. Нева не похожа на Рейн. В переводе «Лорелеи», сделанном Блоком, есть строфа:

Прохладой сумерки веют,

И Рейна тих простор…

В вечерних лучах алеют

Вершины далеких гор.

В первых двух строках мне так видится Нева, что последние строки не рассеяли этого впечатления.

Я переводил «Лорелею» в течение многих лет. Не получалось. Мне мешали и уже существующие переводы. «Лорелею» переводили многие русские поэты XIX века, и было у всех них желание, даже страсть, сделать это очень немецкое стихотворение русским, оставив при этом что-то от Гейне… Я сделал более двадцати вариантов перевода — ни один из них не радовал меня… Лет пятнадцать тому назад я отдал переводы в журнал «Новый мир». Тогда первая строфа звучала так:

Не знаю, о чем я тоскую,

Но в сердце такая грусть.

Старинную сказку простую

Весь день я твержу наизусть.

Через день я позвонил в редакцию и попросил переделать первую строфу так:

Не знаю, какая причина

Того, что в душе моей грусть.

Старинную сказку простую

Весь день я твержу наизусть.

В том переводе меня смутила строка «Не знаю, какая причина» — слишком далеко от оригинала. Я снова позвонил в редакцию и попросил внести изменения:

О чем я тоскую — не знаю.

Но полон я грустных дум.

Старинная сказка простая

Весь день мне приходит на ум.

Прошло несколько дней, и я в очередной раз вернулся к «Лорелее»; перевод первой строфы мне показался плохим. Снова звоню редактору, прошу не сердиться, но необходимо чуточку изменить первую строфу:

Не знаю, о чем я тоскую,

Когда и чем огорчен.

Забыть ни на миг не могу я

Преданье далеких времен.

Спустя время я вновь прочел перевод и испугался. Строка «Когда и чем огорчен» показалась мне чудовищной. Звонить уже боюсь. Передаю новый перевод с посыльным. Редактор позвонил мне, пообещал внести очередное исправление, сказав при этом: «Надеюсь, это последнее изменение, я должен сдать рукопись в набор».

Не знаю, какая причина,

Что сердце полно тоской.

Отрывок из сказки старинной

Тревожит весь день мой покой.

Когда через месяц я прочел уже набранный текст, меня охватил ужас: снова вкрались слова «какая причина», а уж «Отрывок из сказки старинной тревожит весь день мой покой» — совсем не годится… Неужели это мой перевод? Я немедленно «отозвал» свою рукопись и только через несколько месяцев вернул ее снова в редакцию.

— И какой же вариант вы оставили?

— Сделал новый:

Не знаю, о чем тоскую,

Покоя душе моей нет.

Забыть ни на миг не могу я

Преданье далеких лет.

Самуил Яковлевич прочел до конца свой перевод «Лорелеи» и вдруг сказал:

— Нет, что-то не так. Я еще вернусь к этому переводу…

Я часто вспоминал рассказ Маршака о переводе «Лорелеи». Однажды захотел прочесть стихи Гейне из книги «Ламентации» в его переводе. Открыв томик, начал с эпиграфа к этому циклу:

Удача — резвая плутовка;

Нигде подолгу не сидит;

Тебя потреплет по головке

И, быстро чмокнув, прочь спешит.

Несчастье — дама много строже:

Тебя к груди, любя прижмет.

Усядется к тебе на ложе

И не спеша вязать начнет.

Перевод показался мне незнакомым, даже чужим. Оказалось, я держу в руках довоенное издание Гейне. Я взял другое — послевоенное. И нашел этот же эпиграф в другом переводе — Маршака:

Уходит счастье без оглядки, —

Не любит ветреница ждать.

Рукой со лба откинет прядки,

Вас поцелует — и бежать!

А тетка Горе из объятий

Вас не отпустит долгий срок.

Присядет ночью у кровати

И вяжет, вяжет свой чулок.

Еще раз задумался я о волшебстве и непостижимой тайне Маршака-переводчика.

Юдифь Яковлевна когда-то сказала мне: «Брат так мечтал перевести „Еврейские мелодии“ Гейне, если не полностью, то хотя бы поэму об Иегуде бен Галеви. Самуил Яковлевич очень любил этого поэта и, кажется мне, читал его стихи в оригинале».

На стихотворении Гейне «Рокочут трубы оркестра» хочу остановиться особо. Примечательно оно не только потому, что в нем — эпизод из биографии Гейне: молодой Генрих был влюблен в свою кузину Амалию, любовь эта была взаимной, но выйти замуж за Генриха девушке не позволили — слишком беден был жених. Стихотворение «Грохочут трубы оркестра», как и «Лорелею», переводили многие русские поэты. Среди них и Афанасий Фет:

Ликуют флейты и скрипки,

И вторят валторны им;

Любимая в пляске зыбкой

Кружится, венчаясь с другим.

Раздолье нынче тромбонам,

Литаврам звонким простор;

И тут же плачем и стоном

Исходит ангелов хор.

В переводах Фета по несчастной любви плачет и стонет хор ангелов. У Маршака же, как и у Гейне, — не хор, а сами ангелы вздыхают, и не абстрактно, не о ком-то, а «о нас», о влюбленных. Стихотворение это из цикла «Лирическое интермеццо» — второй книги стихов Гейне, изданной в 1823 году. Называлась она тогда «Трагедии с лирическим интермеццо». В этом издании было посвящение в стихах отцу Амалии, Соломону Гейне («Соломон Гейне — снова прими эти страницы как знак почтительности и симпатий автора»), В последующих изданиях посвящение это отсутствовало.

А вот перевод Маршака, во многом отличный от того, что сделал Фет:

Рокочут трубы оркестра,

И барабаны бьют.

Это мою невесту

Замуж выдают.

Гремят литавры лихо,

И гулко гудит контрабас.

А в паузах ангелы тихо

Вздыхают и плачут о нас.

Маршак знал историю любви Генриха Гейне. У Соломона Гейне было три дочери. И Генрих поочередно влюблялся в каждую из них. Естественно, это отразилось в его поэзии:

Прекрасный старинный замок

Стоит на вершине горы.

И любят меня в этом замке

Три барышни — три сестры…

…В замке устроили праздник

Для барышень милых на днях.

Съезжались бароны и дамы

В возках и верхом на конях…

Стихотворение Гейне «Грохочут трубы оркестра» переводили до Маршака и В. Гиппиус, и Ю. Тынянов, и многие другие. Вот последняя строфа этого стихотворения в переводе Ю. Тынянова:

…Меня туда не позвали,

А тут-то и вышел грех.

Заметили тетки и дяди —

И подняли их на смех…

А вот эта строфа в переводе Маршака:

…Но жаль, что меня не позвали.

Не видя меня на балу,

Ехидные сплетницы-тетки

Тихонько смеялись в углу…

Почему к переводам из Гейне Маршак вернулся после весьма длительного перерыва (напомним, «Психею» он перевел в 1908 году, к тому же включал это стихотворение не в переводы, а в собственные лирические стихи), лишь в конце 1940-х годов, то есть в ту пору, когда был отмечен очередной Сталинской премией (1949) за переводы «Сонетов» Шекспира?

Напомню еще раз слова Маршака, сказанные им Льву Гинзбургу: «… смотрите не только в текст, но и в окно». А что было за окном в то время? После публикации в «Правде» передовицы (28 января 1949 года) «Об одной антипатриотической группе театральных критиков» едва ли не каждый день все газеты в СССР выступали с призывом бороться с космополитами, препятствующими развитию советской культуры и науки. Большинство из этих людей, как известно, были евреями. Большинство, но далеко не все. В журнале «Новый мир», где вскоре Маршак напечатает свои переводы из Гейне, была опубликована статья В. М. Вежлаева «Проповедник космополитизма: нечистый смысл „чистого искусства Александра Грина“». После этой публикации книги Грина были изъяты из всех библиотек. А в Большой советской энциклопедии, изданной в 1952 году, Александр Грин был представлен как буржуазный космополит.

Слово «космополит», восходящее, как известно, к греческому «kosmopolites» — «гражданин мира», в конце 1940-х годов звучало в советской прессе уничижительно. В ту пору еще свежи были в памяти доклад Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград» и постановление, последовавшее за этим докладом. Именно в то время был ликвидирован Еврейский антифашистский комитет, активным членом которого с первого дня его существования был Самуил Яковлевич Маршак. В январе 1948 года был убит Соломон Михоэлс, после чего последовали аресты лучших представителей еврейской интеллигенции. Сред них были поэты, с коими был дружен и стихи которых переводил Маршак, — Л. Квитко, С. Галкин. В 1949 году в «правдинской» статье «Культура и жизнь», разоблачавшей «идеологических диверсантов», упомянуто было имя Генриха Гейне — оказывается, он «с того света» влиял на творчество Павла Антокольского, Саввы Голованивского, в творчестве которых была и еврейская тематика. Первый из них написал стихи «Теряются следы», второй — поэму «Авраам». Кто знает, может быть, эта публикация (конечно же не только она) способствовала возвращению Маршака к Гейне. В особенности к превратностям посмертной его судьбы. В книге немецкого литературоведа XIX века Вильгельма Бельше, посвященной творчеству Гейне (она была издана в Лейпциге в 1888 году), читаем: «Немецкие литературоведы литературную личность Гейне конструировали всегда простейшим образом: еврейство — это ствол, и от него идут три основные ветви — антинемецкая сущность, отсутствие характера и фривольности… Историки готовы согласиться, что у этого мерзавца Гейне бывали светлые минуты, и вот тогда-то он и был способен улавливать немецкий народный стиль… К трем тезисам обвинителей, сходящимся в едином „потому что“ — так получает объяснение неистребимая популярность Гейне». Читал ли Маршак эту книгу — не столь уж существенно. Он и без Вильгельма Бельше знал, как относились к Гейне в Германии и при его жизни, и после смерти. Но когда приступил к переводам из Гейне, думал не столько о превратностях его судьбы, сколько о судьбе книг великого немецкого поэта: в 1930-х годах их сжигали на кострах фашисты. И «Книга песен» пылала среди них. Исключение вынуждены были сделать лишь для «Лорелеи», объявив ее народной песней (в лучшем случае ее объявляли песней неизвестного автора). Что-то похожее происходило в начале 1950-х годов в Москве: книги еврейских советских писателей, арестованных в конце 1940-х годов, были изъяты из библиотек, запрещены. Вскоре они горели на Малой Бронной, во дворе ГОСЕТа, на таком же костре, как и книги Гейне 15–20 лет назад. Думаю, это и привело Маршака к Гейне, что еще раз подтверждает мысль Чуковского о том, что Маршак переводчиком в буквальном смысле слова никогда не был. Когда Самуил Яковлевич не имел возможности выразить свои чувства в стихах, он делал это «под именем» Шекспира, Бёрнса, Гейне.

Кричат, негодуя, кастраты,

Что я не так пою.

Находят они грубоватой

И низменной песню мою.

Это стихотворение Гейне Маршак перевел в 1950 году. Задолго до Маршака его перевел В. Гиппиус, может быть, более резко: «Кастраты зароптали, / Едва раскрыл я рот; / Роптали и шептали: / „Он слишком грубо поет!“» Но суть одна — поэту не дают петь свои песни.

Теперь становится понятным, почему в эти годы Самуил Яковлевич так много «общался» с Генрихом Гейне. Великий немецкий поэт, а не почести и награды, полученные Маршаком от государства в ту пору, когда народу, его породившему, грозила опасность, возвращал его к жизни. Наверное, не раз перечитывал он тогда строки из заметок Гейне: «История современных евреев трагична, но вздумай кто-нибудь написать об этой трагедии, его еще осмеют. Это трагичнее всего… Один еврей сказал другому: „Я был слишком слаб“. Эти слова рекомендуются в качестве эпиграфа к истории еврейства».

А в жизни Маршака, его творчестве Генрих Гейне занимает особое место, особую нишу.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Глава I. Детство и юность Гейне

Из книги Генрих Гейне. Его жизнь и литературная деятельность автора Вейнберг Петр Исаевич

Глава I. Детство и юность Гейне Родители Гейне. – Роль матери в воспитании «Гарри». – Симон Гельдерн и его влияние на фантазию будущего поэта. – Первое чтение: «Дон Кихот» и «Путешествия Гулливера». – Дюссельдорфский лицей и лекции философии. – Религиозный


ФАДЕЕВ И МАРШАК

Из книги Маршак автора Гейзер Матвей Моисеевич

ФАДЕЕВ И МАРШАК Александр Александрович Фадеев и Самуил Яковлевич Маршак знакомы были еще со времени Первого съезда Союза советских писателей, а может быть, встречались раньше. Но дружить они стали, когда Маршак переехал в Москву. Фадеев не скрывал не только своего


ЛОРЕЛЕЯ (из Генриха Гейне)

Из книги Каменный пояс, 1989 автора Карпов Владимир Александрович

ЛОРЕЛЕЯ (из Генриха Гейне) Ах, было б разгадано кем-тоуныние мое!..Минувших веков легенда, —я должен помнить ее.Стемнело. Холод — заметней.Над Рейном — тишина.Вершина зарей последнейеще освещена.То дева — ах, как нездешне! —нисходит на утесв своей золотой одежде,в


5. Самуил Маршак

Из книги Раневская, что вы себе позволяете?! автора Войцеховский Збигнев

5. Самуил Маршак Стихи Маршака Раневская обожала. И вот что удивительно: Маяковский, который был очень честолюбив, среди своих современников, пожалуй, только Маршака считал выше себя. Он любил читать его стихи, правда, в своем, «рубленом» темпе, но от этого они звучали


«КАК БУДТО ИЗ ГЕЙНЕ»

Из книги Козьма Прутков автора Смирнов Алексей Евгеньевич

«КАК БУДТО ИЗ ГЕЙНЕ» Было время, когда «властителем дум» русских поэтов и читающей публики оставался немецкий романтик Генрих Гейне (1797–1856). Его ранняя лирика очаровала многих и вызвала массу подражаний. Не остался в стороне и Козьма Прутков, сочинивший два


«А Генрих Гейне?»

Из книги Черные сухари автора Драбкина Елизавета Яковлевна

«А Генрих Гейне?» «…высший пункт… критического положения достигнут», — говорил Ленин в последних числах июля. Все теснее сжималось ударное кольцо. Если бы сэра Уинстона Черчилля тогда спросили, сколько времени еще продержится в России Советская власть, он наверняка


Генрих Гейне

Из книги Мяч, оставшийся в небе. Автобиографическая проза. Стихи автора Матвеева Новелла Николаевна

Генрих Гейне Избранник муз в торговых кланах редок, — Поэзии банкирство не к лицу. Герр ростовщик почти нормальный предок Кому угодно. Только не певцу. Но если род, столь преданный Тельцу, Вдруг Ориона выдаст напоследок; Но если — против чаянья, вот эдак, — В цепи


ГЕЙНЕ ГЕНРИХ

Из книги 100 знаменитых евреев автора Рудычева Ирина Анатольевна

ГЕЙНЕ ГЕНРИХ (род. в 1797 г. – ум. в 1856 г.) Немецкий поэт, прозаик, публицист. Поэзия: «Книга песен», сборники стихотворений, сонеты; поэмы: «Атта Тролль. Сон в летнюю ночь», «Германия. Зимняя сказка», «Бимини»; проза и публицистика: «Путевые картины», «Путешествие по Гарцу»,


Где же Гейне!

Из книги О ВРЕМЕНИ, О ТОВАРИЩАХ, О СЕБЕ автора Емельянов Василий Семёнович

Где же Гейне! Старинный патриархальный город Вецлар с узкими улочкамп и островерхими крышами жил тихой размеренной жизнью и хранил запахи и колорит прошлых эпох.Здесь когда-то жил Гёте, и его домик был превращен в музей. К музею Гёте вела такая узенькая улочка, что двоим


Где же Гейне?

Из книги О времени, о товарищах, о себе [ёфицировано, без иллюстраций] автора Емельянов Василий Семёнович

Где же Гейне? Старинный патриархальный город Вецлар с узкими улочками и островерхими крышами жил тихой размеренной жизнью и хранил запахи и колорит прошлых эпох.Здесь когда-то жил Гёте, и его домик был превращён в музей. К музею Гёте вела такая узенькая улочка, что двоим


«Стоит погода злая!» (Из Гейне)

Из книги Тургенев и Виардо. Я все еще люблю… автора Первушина Елена Владимировна

«Стоит погода злая!» (Из Гейне) Стоит погода злая! Что за погода злая! Сердито шумит гроза… Сижу под окошком – и молча Вперил я во мрак глаза. Вдали огонек одинокий Тихонько бредет… C фонариком, вижу, старушка Там дряхлой стопой идет. Муки купить, яичек, И масла нужно


Где же Гейне!

Из книги О времени, о товарищах, о себе автора Емельянов Василий Семёнович

Где же Гейне! Старинный патриархальный город Вецлар с узкими улочками и островерхими крышами жил тихой размеренной жизнью и хранил запахи и колорит прошлых эпох.Здесь когда-то жил Гёте, и его домик был превращен в музей. К музею Гёте вела такая узенькая улочка, что двоим


АБЕЛЬ И ГЕЙНЕ Александр Демьянов

Из книги Легендарные разведчики автора Долгополов Николай Михайлович

АБЕЛЬ И ГЕЙНЕ Александр Демьянов До недавнего времени имя этого героя произносили редко. Но мне повезло. О разведчике Александре Демьянове, которого немцы считали своим агентом Максом, а наши присвоили псевдоним Гейне, мне на исходе жизни поведал полковник Иван


Гейне – гость и друг

Из книги «Мы прожили не напрасно…» (Биография Карла Маркса и Фридриха Энгельса) автора Гемков Генрих

Гейне – гость и друг В доме Карла и Женни постоянно бывали многочисленные знакомые и друзья, демократы и сторонники утопического социализма, ученые и художники, хотя хозяйке приходилось быть крайне экономной. Одним из самых частых гостей был Генрих Гейне, уже не первый


Г. Гейне (1797–1856)

Из книги Мне нравится, что Вы больны не мной… [сборник] автора Цветаева Марина

Г. Гейне (1797–1856) Памяти Г. Гейне Хочешь не хочешь – дам тебе знак! Спор наш не кончен – а только начат! В нынешней жизни – выпало так: Мальчик поет, а девчонка плачет. В будущей жизни – любо глядеть! – Ты будешь плакать, я буду – петь! Бубен в руке! Дьявол


Памяти Г. Гейне

Из книги автора

Памяти Г. Гейне Хочешь не хочешь – дам тебе знак! Спор наш не кончен – а только начат! В нынешней жизни – выпало так: Мальчик поет, а девчонка плачет. В будущей жизни – любо глядеть! – Ты будешь плакать, я буду – петь! Бубен в руке! Дьявол в крови! Красная