«Год Андропова»

«Год Андропова»

Члены Политбюро собирались на заседания в Кремле — на третьем этаже старинного здания с высокими потолками и высокими окнами, из которых видна Кремлевская стена. Рядом — Красная площадь. Мавзолей В.И. Ленина. Конечно, внутренняя планировка этой части здания правительства претерпела существенные изменения, помещения отделаны по-современному, сюда проведены все виды связи. Собственно говоря, здесь находился не только зал заседаний Политбюро, но также кремлёвский кабинет Генерального секретаря и его приёмная. Здесь же — так называемая Ореховая комната с большим круглым столом, за которым перед заседаниями обменивались мнениями члены высшего политического руководства. За этим круглым столом в предварительном порядке, так сказать, неофициально, без стенограммы и протокола, иногда обсуждались важнейшие, наиболее сложные вопросы повестки дня. Поэтому бывали случаи, когда заседание начиналось не в одиннадцать ноль-ноль, а с запозданием на пятнадцать — двадцать минут. Разумеется, в заседаниях принимали участие также кандидаты в члены Политбюро и секретари ЦК, но они собирались уже непосредственно в продолговатом зале, за длинным столом, где за каждым негласно закреплено постоянное место. Приглашённые рассаживались за небольшими столиками, поставленными вдоль стен.

Кроме кремлёвского зала заседаний, как и во многих других странах, есть так называемый командный пункт, где в случае особых обстоятельств также могут собраться члены высшего руководства.

В последние годы при Брежневе заседания ПБ были короткими, скоротечными — всего лишь за час, а то и минут за сорок принимали заранее заготовленные решения и разъезжались. Но при Андропове высшее политическое руководство начало работать в полную силу, обсуждения длились часами. Перерывов не было, обычно довольствовались бутербродами и чаем. При Горбачёве был введён обеденный перерыв: все спускались на второй этаж и обедали за общим длинным столом, где продолжалось активное неформальное обсуждение различных вопросов, в том числе и стоявших в повестке дня, а также шёл обмен впечатлениями о публикациях в прессе, о новых театральных спектаклях, о телепередачах, о поездках по стране.

Как первому секретарю обкома мне порою приходилось присутствовать на заседаниях Политбюро. Торопливо шагая по улице Куйбышева к Кремлю, я мимолётно пытался представить себе, как повернётся сейчас разговор, какие будут задавать мне вопросы и как отвечать на них. Впрочем, волнения я не испытывал совершенно. Во-первых, не сомневался, что Генеральный секретарь сумеет провести свою линию. Но главное, не делал никакой личной ставки на переезд в Москву. Меня удовлетворяла работа в Томске, предложение Андропова было неожиданным, внезапным, и мои чувства в те минуты сводились к следующему: как получится, так тому и быть!

Правда, меня ещё интересовало, как будет решён вопрос с Капитоновым. Но, конечно же, такие вопросы хорошо продумываются заранее. Когда началось рассмотрение кадровых вопросов, Андропов сказал:

— Есть предложение: Егора Кузьмича Лигачёва утвердить заведующим отделом организационно-партийной работы, а товарищу Капитонову поручить заниматься сферой производства и реализации товаров народного потребления. Вы знаете, какое мы придаём этому значение, это — важнейший участок работы. Товарищ Лигачёв имеет опыт работы на заводе, в комсомоле, в Советах. Работал и в ЦК, — этот момент Андропов подчеркнул особо. — Значит, знает работу аппарата ЦК. Как будем поступать, товарищи?

Кто-то спросил:

— Сколько лет работал в Томске?

— Семнадцать.

Тут я в шутку уточнил:

— Семнадцать с половиной…

Андропов улыбнулся. Утвердили, благословили, но вдруг Н.А. Тихонов с наигранной серьёзностью спросил у меня:

— А мне что теперь делать? — И поскольку я не понял вопроса, тут же добавил: — Вы мне поручения давали? Давали. Что же я теперь делать буду?

Затем, повернувшись к Юрию Владимировичу, пояснил:

— Лигачёв два дня назад был у меня на приёме и, как говорится, решил вопрос о строительстве в Томске концертного зала и о создании четвёртого академического института — по проблемам материаловедения. Я обещал ему помочь в этом деле. А теперь вот он из Томска уходит…

Андропов прекрасно понял шутку и в этой же манере ответил:

— Что ж, придётся Председателю Совета Министров выполнять поручения, а проверку оставим за новым заведующим отделом товарищем Лигачёвым.

На этой шутливой ноте мой вопрос был завершён. Когда я вышел из зала заседаний Политбюро, было примерно половина двенадцатого. Всего лишь полтора часа прошло после разговора с Горбачёвым, а жизнь моя круто изменила маршрут.

На следующее утро меня поджидала новая неожиданность. Я пришёл к Горбачёву, чтобы накоротке обменяться мнениями, и Михаил Сергеевич вдруг сказал:

— А знаешь, тебя очень поддержал Громыко. Как-то был даже такой случай. Андропов, Громыко и я обсуждали кандидатуру на пост заведующего орготделом, я сказал тогда, что нужен бы человек типа Лигачёва. И был приятно удивлён, что Громыко сразу поддержал: я, говорит, знаю о нём, достойная кандидатура… Это, наверное, месяца два назад было. Ну, сам понимаешь, понадобилось время на выяснение и прочее. Юрий Владимирович ведь кадры изучает тщательно.

Поддержка со стороны Громыко была для меня действительно неожиданной, даже удивительной. Дело в том, что лично мы не были знакомы, никогда не встречались, не беседовали. Я, кстати, полагал, что Андрей Андреевич обо мне ничего и не знает, только фамилию, видимо, слышал. А вот, оказывается, старейшина Политбюро меня поддерживает. Почему? Откуда ему обо мне известно?

Начал прикидывать и вспомнил, как в самом начале восьмидесятых годов меня рассматривали послом в одну из престижных европейских стран. На этот счёт Суслов и Русаков внесли предложение на Политбюро. Об этом мне как-то рассказал Зимянин, подчеркнув, что предложение все дружно поддержали. При этом Михаил Васильевич сказал в похвалу:

— Видишь, назначили послом в хорошую страну, даже не спросив тебя. Значит, знают, уважают…

Но я не поддержал шутки:

— Напрасно, между прочим, не спросили, я из Сибири уезжать не собираюсь.

— А что ты теперь сделаешь? Решение в принципе принято.

— А вот сделаю, увидите. Дальше Сибири не пошлют, а ниже, чем секретарём первичной парторганизации, не изберут. А меня и такое устроит.

Вскоре после того разговора меня вызвали к Суслову. У него в тот раз находился и Капитонов, и оба они говорили о назначении меня послом, как о деле решённом. Причём речь об этом шла как о выдвижении, о высоком доверии и поощрении за активную работу в нелёгких сибирских условиях. Но я категорически отказывался, чем вызвал раздражение Суслова. Мои доводы он, конечно, во внимание не принял и, прощаясь, не оставил никаких надежд на то, что решение будет изменено.

На следующий день я улетал в Томск. Но в самолёте, обдумав всё хорошенько, решил немедленно обратиться с личной просьбой к Брежневу и сразу же принялся за письмо к нему. В нём писал, что не хочу уезжать за границу, а хочу работать в Сибири, потому что люблю этот край и именно здесь чувствую себя на месте.

К моменту посадки в томском аэропорту письмо было закончено. Я отдал его из рук в руки заведующему общим отделом обкома Г.Ф. Кузьмину, чтобы напечатать. В тот же день фельдсвязью отправил письмо в Москву.

Через два дня мне позвонил Черненко:

— Леонид Ильич прочитал письмо. Вопрос решён в твою пользу. Можешь спокойно работать.

Вот так, наконец, была закрыта проблема с моим переходом на дипломатическую службу. В МИДе я ни у кого побывать не успел, никто из мидовцев со мной бесед не вёл в связи с возможным назначением. Но Громыко, видимо, хорошо помнил всю ту историю и мой отказ воспринял по-своему. Андрей Андреевич предпочитал направлять послами профессиональных дипломатов, прошедших основательную школу в его ведомстве. Но аппарат ЦК порой навязывал ему иные кандидатуры. Мой категорический отказ от работы за границей — да вдобавок речь-то шла о престижной европейской стране! — был, видимо, единственным в своём роде. И он крепко запал в память Громыко.

Впоследствии, когда мне пришлось близко общаться с Громыко, я выяснил, что мои предчувствия оказались верными.

***

Как я предполагал, с весны 1983 года началось быстрое обновление партийных и хозяйственных кадров. К сожалению, в последний период своей деятельности Брежнев и его ближайшее окружение основное внимание уделяли так называемой проблеме стабильности кадров, на деле превратившейся в «непотопляемость» нужных людей.

Многие руководящие кадры в партии работали по два десятка лет и более, к тому же немало из них в силу напряжённой работы потеряли здоровье, были и такие, которые вели себя недостойно. Уверен, что если бы смена кадров происходила своевременно, то мог бы быть совершенно иной ход развития событий в партии и в стране.

Встречаясь в дни Пленумов, партийных съездов и московских совещаний, секретари обкомов, конечно, обменивались мнениями, у каждого из нас были свои привязанности, свои дружеские связи, и цену друг другу мы тоже знали. Как-то само собой получалось, что «трудяги», люди истинно деловитые, группировались вместе. А те, кто добивался почестей и постов через личные связи, угождения и славословия начальству, тоже держались друг друга. Короче, за семнадцать лет секретарства в Томской области я хорошо узнал и многих других секретарей обкомов, причём в нашей партийной среде были известны и личные склонности каждого: знали мы, кто имеет пристрастие к спиртному, кто особо отличается по части подхалимажа и так далее. Это знание людей основательно пригодилось мне позднее при решении кадровых вопросов.

А именно с обновления партийных кадров и начал Андропов. Конечно, мне выпала непростая миссия: сообщать людям о том, что им предстоит подать в отставку. Во многих случаях, когда шла речь о руководителях неплохих, но изживших себя в силу возраста, здоровья, я сильно переживал, долго готовился к удручающему разговору. Всегда вёл его доброжелательно, обязательно вспоминал все плюсы, какие числились за человеком, чтобы хоть как-то смягчить для него неизбежную горечь.

Роли были распределены чётко. Когда речь шла о том, чтобы кому-то посоветовать уйти в отставку, с этим человеком сначала беседовал я, принимая на себя всю моральную тяжесть его первой реакции. Когда же речь шла о назначениях, о выдвижениях, то с этой целью людей приглашал к себе Горбачёв, именно он объявлял им приятную новость. В такой раскладке ролей я не усматривал ничего обидного для себя, считал её в общем-то необходимой. Горбачёв был на десять лет моложе меня, он был уже членом Политбюро, и я, как само собой разумеющееся, считал, что в интересах партии, в интересах страны должен помогать ему, поддерживать его. В 1983 году при Андропове именно Горбачёв стал просматриваться как возможный преемник Юрия Владимировича, и в этих условиях моя задача вырисовывалась вполне определённо. Ту часть работы по обновлению кадров, которая включала неприятную её составляющую, я обязан был брать на себя. В моём понимании это был важный элемент дружной, совместной работы, и кто мог тогда знать, что эта работа впоследствии сильно осложнится, прервётся, и мы окажемся на разных позициях, что называется, по разные стороны баррикад, что Горбачёв подставит меня…

Очевидно, нет здесь необходимости подробно вдаваться в сложные и для меня по-человечески мучительные перипетии кадровых дел того времени. Но небезынтересно привести выдержку из книги финского политолога И. Иивонена «Портреты нового советского руководства». В главе, посвящённой моей персоне, он, в частности, пишет:

«Первостепенной задачей Лигачёва было осуществление «революции Андропова» среди руководства областных и краевых партийных организаций. К концу 1983 года было сменено около 20% первых секретарей обкомов партии, 22% членов Совета Министров, а также значительное число высшего руководства аппарата ЦК (заведующие и заместители заведующих отделами). Эти перестановки в значительной степени упрочили возможности осуществления нововведений Андропова. В декабре 1983 года Лигачёв стал полноправным членом Секретариата ЦК. Так же расширилась сфера его деятельности: теперь ему чаще приходилось занимать позицию и по подготовке и рассмотрению идеологических вопросов. Избрание Егора Лигачёва членом Политбюро и главным идеологом партии возродило традиционную дискуссию о том, является ли он «либералом» или «консерватором». В некоторых западных оценках весной 1985 года отмечалось, что в советской культуре стали проявляться более свободные мнения и что хорошо образованный и начитанный Лигачёв благосклонно относится к устремлениям деятелей культуры и вообще интеллигенции. Примерно такие же оценки высказывались в 1982 году об Андропове…»

***

Что касается приведённых финским политологом процентов смены руководящих кадров, то они близки к истине. А вот упоминание о том, что уже в декабре 1983 года меня избрали секретарём ЦК КПСС, заслуживает особого разговора.

Всё началось с Горбачёва.

Приближался декабрьский Пленум ЦК КПСС, и Михаил Сергеевич однажды сказал мне:

— Егор, я настаиваю, чтобы тебя избрали секретарём ЦК. Скоро Пленум, я над этим вопросом усиленно работаю.

За минувшие полгода мы с Горбачёвым ещё более сблизились, проверили друг друга в деле. Наступил такой этап наших взаимоотношений, когда мы начали понимать друг друга с полуслова, разговор всегда шёл прямой, откровенный.

Поэтому я не удивился, когда через несколько дней мне позвонил П.П. Лаптев, помощник Андропова:

— Егор Кузьмич, вам надо побывать у Юрия Владимировича. Он приглашает вас сегодня, в шесть часов вечера.

Андропов уже был тяжело болен и заседаний Политбюро не проводил. Он лежал в больнице, я слабо представлял себе, как и где может состояться наша встреча, о чём прямиком и сказал помощнику.

— За вами придёт машина, и вас отвезут, — ответили мне.

Напоминаю, стоял декабрь, темнело рано, и, когда мы ехали по Москве, уже зажглись фонари. Я перебирал в памяти события последних месяцев. Политический курс Андропова уже определился: речь шла о совершенствовании социализма и преемственности в политике на основе всего лучшего, что было добыто трудом народа, при этом предстояло решительно отбросить негативные наслоения.

Я знаю, что после избрания Генеральным секретарём ЦК КПСС Андропов получил десятки тысяч телеграмм и писем с просьбами и требованиями укрепить в стране дисциплину и порядок, повысить ответственность руководителей. И Юрий Владимирович откликнулся на этот зов народа. «Год Андропова» остался в народной памяти как время наведения порядка в интересах людей труда. Причём речь шла прежде всего об эффективном использовании гигантского потенциала нашей страны. Тут я должен сказать о том, что Юрий Владимирович обладал редким, истинно лидерским даром переводить общие задачи на язык конкретных дел. Он держал в руках такие ключевые вопросы, как соотношение между темпами роста производительности труда и зарплаты, сбалансированность между товарной массой и доходами населения. Для него это были вопросы большой политики.

Как заведующему отделом мне приходилось докладывать Андропову о положении дел в этих важнейших сферах жизнедеятельности государства. Обычно Юрий Владимирович начинал так:

— Расскажи-ка, Егор Кузьмич, где мы находимся?

С этой фразы — «Оцените, где мы находимся? Дайте оценку текущему моменту» — Андропов часто начинал рабочие совещания. А потом добавлял:

— Давайте погоняем эту проблему.

И мы основательно «гоняли» ту или иную проблему, одновременно гоняя чай с сушками. Если же мы вели разговор вдвоём, Юрий Владимирович частенько заканчивал беседу такими словами:

— Вот я на тебя посмотрел…

В эту фразу Андропов, видимо, вкладывал свой, одному ему известный смысл. И, думаю, заканчивал беседу такими словами не только со мной.

Благодаря постоянному вниманию партии в центре и на местах соотношение прироста производительности труда и зарплаты удавалось удерживать на уровне 1:0,5, что вело к оздоровлению экономической ситуации. Но не могу не сказать и об ином: как бы широко ни трактовать требования наведения порядка, сводить «год Андропова» лишь к этому — неверно, односторонне. У Юрия Владимировича было чёткое видение перспектив развития страны, он не любил импровизаций и шараханья, а на основе достигнутого ранее и творческого развития марксистско-ленинской теории планировал обновление социализма, понимая, что социализм нуждается в глубоких и качественных изменениях. Юрий Владимирович считал этот процесс объективной необходимостью и не раз говорил:

— Нам его не объехать и не обойти…

Большое внимание Андропов уделял и развитию нашей политической системы. Но и в этом вопросе считал необходимым прежде всего советоваться с народом: ведь это Юрий Владимирович ввёл в практику предварительное обсуждение важных партийно-правительственных решений непосредственно в трудовых коллективах, на заводах.

Все идеи Андропова здесь не перечислить, но в этой книге мне ещё не раз придётся возвращаться к тому памятному году, когда великая держава начала разворачиваться на новый курс. Хотя здоровье отпустило Юрию Владимировичу мало времени, но он оставил такой глубокий след в истории, что народ помнит, чтит его. Народ принял его призыв: настрой на дела, а не на громкие слова!..

Машина, которая везла меня к Андропову, свернула на Рублевское шоссе. Сопровождающий — офицер из девятого управления КГБ, которое ведало охраной членов Политбюро и секретарей ЦК, сказал, что едем мы в Кунцевскую больницу. Въехав через главные ворота, мы свернули налево, к двум одинаковым двухэтажным домам. Поднялись на второй этаж, разделись. И мне указали, как пройти в палату Юрия Владимировича.

Палата выглядела очень скромно: кровать, рядом с ней несколько каких-то медицинских приборов, капельница на кронштейне. А у стены — маленький столик, за которым сидел какой-то человек.

В первый момент я не понял, что это Андропов. Я был потрясён его видом и даже подумал: может быть, это вовсе не Юрий Владимирович, а какой-то ещё товарищ, который должен проводить меня к Андропову?

Но нет, это был Андропов, черты которого до неузнаваемости изменила болезнь. Негромким, но знакомым голосом — говорят, голос у взрослого человека не меняется на протяжении всей жизни — он пригласил:

— Егор Кузьмич, проходи, садись.

Я присел на приготовленный для меня стул, но несколько минут просто не мог прийти в себя, поражённый тем, как резко изменилась внешность Андропова. Поистине, на его лицо уже легла печать близкой кончины. Юрий Владимирович, видимо, почувствовал моё замешательство, но, надеюсь, объяснил его другими причинами — скажем, просто волнением. И удивительное дело, стал меня успокаивать:

— Расскажи-ка спокойно о своей работе, какие у тебя сейчас проблемы?

Я знал, что предстоит встреча с человеком больным, которому вредно переутомляться, а потому заранее приготовился к ответу, который занял бы не более десяти минут. Но Андропов прервал минут через семь:

— Ну ясно, хватит… Я тебя пригласил для того, чтобы сообщить: Политбюро будет выносить на предстоящий Пленум вопрос об избрании тебя секретарём ЦК. — И снова перейдя на «вы», как бы полуофициально добавил: — Вы для нас оказались находкой…

Принесли чаю, и мы неторопливо беседовали ещё минут пятнадцать о текущих делах в стране. Юрий Владимирович был одет не столько по-больничному, сколько по-домашнему— в нательную рубашку и полосатые пижамные брюки. Я вглядывался в его лицо и по-прежнему не узнавал того Андропова, которого привык видеть в работе. Внешне это был совсем другой человек, и у меня щемило сердце от жалости к нему. Я понимал: его силы на исходе.

Попрощались мы спокойно, по-мужски. Больше мне не пришлось увидеть Юрия Владимировича живым, и я навсегда сохранил в памяти тот декабрьский вечер в больничной палате.

***

Через несколько дней состоялся Пленум, на котором меня избрали секретарём ЦК. Предложение вносил Черненко, который вёл Пленум, и сослался на мнение Андропова. Перед Пленумом Константин Устинович со мной не беседовал, да и на заседание Политбюро для предварительного рассмотрения вопроса меня не приглашали. Потом Горбачёв рассказал:

— Члены Политбюро очень хорошо встретили предложение об избрании тебя секретарём. Особенно поддержали Громыко и Устинов.

Когда после Пленума я пришёл в свой кабинет, в моей приёмной уже сидел тот самый офицер из девятого управления КГБ, который отвозил меня в больницу к Юрию Владимировичу. Он стал моим «прикреплённым». А вечером того же дня западные радиоголоса передали сообщение о моём избрании, сопроводив его таким комментарием: новый секретарь ЦК Лигачёв — аскет, скромен в быту, полгода назад переехал в Москву с одним чемоданом.

Самое удивительное в том, что это была сущая правда. Но откуда они узнали, что я действительно переехал в Москву с одним чемоданом и толстой связкой написанных от руки выступлений и докладов, накопившихся за семнадцать томских лет?

А вскоре началась подготовка к выборам в Верховный Совет СССР, и я вылетел в Томск для предвыборных выступлений. Остановился в знакомом месте на даче у Синего Утёса. Именно там поздним вечером 9 февраля 1984 года и застал меня новый звонок Горбачёва:

— Егор, случилась беда, умер Андропов. Вылетай. Завтра же утром будь в Москве, ты здесь нужен…

Официальная шифровка о смерти Андропова поступила в Томский обком только утром. Но я в это время уже подлетал к Москве, — когда летишь с востока на запад, выкраиваешь время: в восемь ноль-ноль вылетаешь из Томска по местному времени, и в восемь ноль-ноль приземляешься в столице, но уже по московскому времени. Разница между Москвой и Томском, как я уже писал, была четыре часа, но и время полета — четыре часа.

В то же утро в кабинете Зимянина мы писали некролог. Было нас человек пять-шесть, среди них, помню, Замятин, Стукалин, Вольский, помощник Андропова, кто-то ещё. Когда написали о Юрии Владимировиче — «выдающийся партийный и государственный деятель», кто-то из присутствующих засомневался:

— Не слишком ли мы преувеличиваем роль Андропова? Генсеком-то он работал совсем немного времени, всего лишь год с небольшим.

Но я возразил:

— Дело не во времени, не в сроках, а в тенденции развития, в результатах!

У В.И. Ленина есть интересная мысль о том, что исторические заслуги судятся не по тому, чего не дали исторические деятели сравнительно с современными требованиями, а по тому, что они дали нового сравнительно со своими предшественниками.

Черненко был избран Генеральным секретарём, как говорится, без проблем. На Пленуме его кандидатуру выдвинул Председатель Совета Министров Тихонов, она была поддержана, и всё прошло гладко. Заминка произошла несколько позднее, когда на организационном заседании Политбюро Константин Устинович внёс предложение поручить проведение заседаний Секретариата ЦК Горбачёву. Черненко, видимо, понимал, что тут нужен человек энергичный, молодой, физически крепкий.

Однако не все члены Политбюро придерживались столь здравой точки зрения. На предложение Генсека немедленно откликнулся Тихонов.

— Ну Горбачёв превратит заседание Секретариата в коллегию Минсельхоза, будет вытаскивать туда сплошь аграрные вопросы…

Было ясно, что это лишь формальный повод отвести кандидатуру Горбачёва, но кое-кто за это ухватился, раздалось ещё несколько реплик, выражавших сомнение. А «за» предложение Генерального секретаря высказался Устинов.

И тогда, используя свой дипломатический опыт, слово взял Громыко. Чтобы снять возникшую напряжённость, он предложил соломоново решение:

— Давайте подумаем, не будем сейчас торопиться. И позднее вернёмся к этому вопросу.

Однако несколько флегматичный, слабый здоровьем Черненко неожиданно проявил характер и твёрдо сказал:

— Я всё-таки настаиваю на том, чтобы вы поддержали моё предложение доверить ведение Секретариата товарищу Горбачёву.

Да, произошло именно так, из песни слова не выкинешь. Хотя между Черненко и Горбачёвым никогда не было близости, Константин Устинович сам решил выдвинуть Михаила Сергеевича на неофициальный второй пост в высшей партийной иерархии, твёрдо отстаивая эту линию, и настоял на своём. Вообще Черненко был человеком далеко не таким простым и однозначным, каким быстро представили его иные журналисты уже в перестроечный период. И при нём, хотя и не без осложнений, роль Горбачёва продолжала возрастать.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Смерть Андропова

Из книги Анатомия предательства: "Суперкрот" ЦРУ в КГБ автора Соколов А А

Смерть Андропова 9 февраля 1984 года умирает Генеральный секретарь ЦК КПСС Андропов. Это известие ввергло Калугина в глубокую депрессию. Те небольшие надежды, которые он еще питал, рухнули. Многие ленинградские сослуживцы рассматривали Калугина как выдвиженца Андропова.


«Год Андропова»

Из книги Кто предал СССР? автора Лигачев Егор Кузьмич

«Год Андропова» Члены Политбюро собирались на заседания в Кремле — на третьем этаже старинного здания с высокими потолками и высокими окнами, из которых видна Кремлевская стена. Рядом — Красная площадь. Мавзолей В.И. Ленина. Конечно, внутренняя планировка этой части


Интервью Андропова

Из книги Сугубо доверительно [Посол в Вашингтоне при шести президентах США (1962-1986 гг.)] автора Добрынин Анатолий Фёдорович

Интервью Андропова 30 декабря я передал обозревателю Дж. Кингсбери-Смитт для опубликования в американской прессе текст новогоднего обращения Андропова к американскому народу (в виде ответов на вопросы этого журналиста). Этим интервью Андропов хотел показать американцам


ТАЙНА АНДРОПОВА

Из книги Андропов автора Медведев Рой Александрович

ТАЙНА АНДРОПОВА Ветераны органов безопасности, близко знавшие Андропова, вспоминают, что председатель всесильного ведомства, каким был в ту пору КГБ, заметно выделялся среди высшей элиты тех лет. Искренне считая, что могущество государства заключено прежде всего в


Сто дней Андропова

Из книги Михаил Горбачёв. Жизнь до Кремля. автора Зенькович Николай Александрович

Сто дней Андропова


Болезнь Ю. В. Андропова

Из книги Перелом. От Брежнева к Горбачеву автора Гриневский Олег Алексеевич

Болезнь Ю. В. Андропова


Смерть Андропова

Из книги 10 вождей. От Ленина до Путина автора Млечин Леонид Михайлович

Смерть Андропова


Эпоха Андропова

Из книги Время Путина автора Медведев Рой Александрович

Эпоха Андропова В. Афанасьев:— Андропов пытался навести порядок в нашем полухаотическом хозяйстве, укрепить трудовую дисциплину. Благое намерение! Но методы, которые применялись в этом отношении, были, мягко говоря, не очень красивыми. Суть вот в чём. По всей Москве


Было ли «завещание» Андропова?

Из книги Мы родом из СССР. Книга 2. В радостях и тревогах… автора Осадчий Иван Павлович

Было ли «завещание» Андропова? Больной Андропов поступил, как в своё время больной Ленин: рассорил своих соратников. Ленин сделал это посредством своего знаменитого «Письма к съезду», а Андропов — вызовом к себе в больницу двух новичков в Политбюро — Горбачёва и


СНОВА В БОЛЬНИЦЕ У АНДРОПОВА

Из книги Шесть масок Владимира Путина автора Хилл Фиона

СНОВА В БОЛЬНИЦЕ У АНДРОПОВА 16 декабря 1983 года утром в МИДе, в кабинете на 7 этаже, который мы делили по — братски с Квицинским и


СМЕРТЬ АНДРОПОВА

Из книги автора

СМЕРТЬ АНДРОПОВА В реализации этого плана случилась одна заминка. 9 февраля 1984 года в 16 часов 50 минут умер Андропов. Меня в тот же вечер срочно вызвали в советское посольство. По «соседской» линии туда пришла шифровка о кончине Генсека с просьбой  сообщить об этом сыну и


Символ «эры» Андропова

Из книги автора

Символ «эры» Андропова Каждый исторический отрезок пути движения в будущее имеет свои символы.Люди любят изучать историю по времени правления царей, императоров, президентов, вождей. Советская «дистанция» мечена знаками семи коммунистических «вождей». В каком-то


Институт имени Ю. В. Андропова

Из книги автора

Институт имени Ю. В. Андропова Краснознаменный институт имени Ю. В. Андропова, который известен сегодня как Академия внешней разведки, стал для Владимира Путина, как для разведчика, едва ли не главным испытанием в 1980-е годы. Здесь не только учили, но и изучали самих


Феномен Ю. В. Андропова

Из книги автора

Феномен Ю. В. Андропова А пока на календаре 10 ноября 1982 года. В телевизионной программе значился концерт, посвященный дню советской милиции. Как правило, такие концерты были всегда очень интересными. Мы с Ниной уселись у телевизора. Загорелся экран, и… высветилось:


Феномен Ю. В. Андропова

Из книги автора

Феномен Ю. В. Андропова А пока на календаре 10 ноября 1982 года. В телевизионной программе значился концерт, посвященный дню советской милиции. Как правило, такие концерты были всегда очень интересными. Мы с Ниной уселись у телевизора. Загорелся экран, и… высветилось:


КГБ Андропова

Из книги автора

КГБ Андропова Лучшее описание братства, с которым можно идентифицировать Путина, будет таким: группа сторонних наблюдателей, которые следят за тем, что делают люди, включенные в систему, и критикуют их (вероятно, возмущаясь при этом их высокомерностью и