Любовь и суд

Любовь и суд

Второе знакомство с французским судом было не просто долгим и трудным, но и опасным, здесь на карту были поставлены уже не деньги, но сама жизнь. Но, по сути дела, это рассказ о любви, переданный Бенвенуто в собственном стиле. В замке маленький Нель жила у него вместе с матерью девушка Катерина, «каковую я держу главным образом для надобностей моих искусств… кроме того, так как я человек, я ею пользовался для моих плотских утех».

Натурщица была хороша собой, кокетлива, конечно, характер имела бойкий, а в доме полно молодых парней. Бенвенуто их аккуратно перечисляет: два подмастерья, любимец Асканио и Паголо безродный, он даже имени отца не знал, приехали с хозяином из Рима, был с ними еще один римлянин — Паголо Макарони. Этот Паголо мало понимал в искусстве, но зато хорошо владел оружием. В подмастерьях ходил также феррарец по имени Бартоломео Кьочче, и был еще Паголо Мичери — счетовод. Это был ближайший круг Бенвенуто, он их называл «мои юноши».

Паголо Мичери вел все счетные книги и получал высокое жалованье. Бенвенуто ценил его за то, что в работе он был аккуратен и еще набожен, всё четки перебирает. Этого Паголо и присмотрел Бенвенуто для особых целей.

— Дражайший брат, — сказал он ему, — я вижу, что ты честен и скромен, а потому прошу твоей помощи.

Паголо истово закивал.

— Я не очень полагаюсь на моих юношей, — продолжал Бенвенуто, — поэтому прошу тебя позаботиться в моем доме «о двух первейших вещах»: охране моего имущества и охране Катерины. Я боюсь, что она учинит мне чужого ребенка, содержать которого я не намерен. Да и сам первый поберегись. Я не знаю, что сделаю за подобное оскорбление. Право слово, если в этом доме кто-нибудь настолько смел, то, кажется мне, я убью их обоих. Если что-нибудь подобное увидишь, донеси мне.

Паголо осенил себя крестным знамением, «которое достигло от головы до ног», и поклялся исполнить волю хозяина. Именно с мерзавцем-счетоводом и поймал Бенвенуто Катерину. Двух дней не прошло с разговора, как Бенвенуто позвали в гости. Он отправился туда, взяв с собой всех своих юношей. Паголо он тоже позвал с собой, но скромный и осмотрительный юноша отказался:

— Нельзя оставлять дом без присмотра, здесь так много золота и серебра. Поезжайте, а я буду читать мои молитвы и беречь дом.

Потом он бахвалился то ли с насмешкой, то ли с испугом: «Хозяин дал гусям стеречь латук, думал, что я его не съем…» Бенвенуто вернулся домой раньше времени. По тому, как мать натурщицы закричала громким голосом: «Паголо, Катерина, хозяин приехал!» — ясно было, что дело не чисто. Вскоре явились оба, испуганные и пристыженные, они и не пытались что-то отрицать. Разъяренный Бенвенуто выхватил шпагу. Паголо сбежал, а Катерина с воплями упала на колени. Потом гнев несколько остыл, он решил не убивать негодников, а просто выгнал всех троих из дому.

Они решили отомстить. Нашли поверенного, тот дал им совет: обвините Бенвенуто в том, что он «имел общение с Катериной итальянским способом, то есть против естества». Во Франции за это жестоко карают, Бенвенуто испугается и тут же отвалит вам несколько сотен дукатов. Мать и дочь за разглашение этого «итальянского способа» потребовали с Бенвенуто 500 дукатов, тот, видя их наглость и полную нелепость обвинения, выгнал их с бранью. Тогда мать и дочь подали на Бенвенуто в суд, и «он был призван».

Вот здесь он по-настоящему испугался. Бенвенуто знал, что такое французский суд, знал, как легко найти свидетелей, которые ради денег не пожалеют и собственную мать. Первой мыслью было уехать из Франции, не хотелось опять испытывать судьбу, которая так и норовит сломать ему шею. Он уже и собираться начал, но юноши подняли крик, отговаривая его от этой затеи.

— Сколько вещей уже начато, а сколько еще осталось сделать. Где мы найдем таких заказчиков? Дождитесь, хозяин, короля, он приедет, и вы сможете оправдаться.

Король был в отъезде, воевал, кто знает, когда он вернется, но Бенвенуто решил обдумать все еще раз. Он думал и так, и эдак, пока «чья-то рука» не легла на плечо и неведомый голос (не иначе как внутренний. — Авт.) не сказал:

— Бенвенуто, поступи как всегда и не бойся!

В суд явились всей командой. Юноши были вооружены, еще пошли французские и немецкие мастера из тех, кому Бенвенуто доверял. Он решил, если дело плохо повернется, дорого отдать свою жизнь. Катерина и мать были уже там, обе в хорошем настроении. Первое, что сказал судья, увидев обвиняемого, было:

— Хотя имя тебе Бенвенуто, что значит «желанный», на этот раз тебе будет плохо. Здесь ты Нежеланный. Катерина, расскажи все, что у тебя было с этим человеком.

Негодница Катерина тут же стала тараторить про итальянский способ. Судья пожелал выслушать Бенвенуто. Он сказал (далее текст точно по «Жизни…»):

«— Если бы я имел с ней общение по итальянскому способу, я бы делал это единственно из желания иметь ребенка, как и все прочие.

Тогда судья возразил, говоря:

— Она хочет сказать, что ты имел с ней общение вне того сосуда, где делают детей.

На это я сказал, что это не итальянский способ, а, должно быть, способ французский, раз она его знает, а я нет; и что я хочу, чтобы она рассказала точно, каким образом я с ней поступал. Эта негодная потаскуха подлым образом рассказала открыто и ясно гнусный способ, который она хотела сказать. Я велел ей это подтвердить три раза один за другим», а потом сказал громко:

— Господин судья, я прошу у вас правосудия. Законы христианнейшего короля, насколько мне известно, уготовляют костер и потерпевшему, и содеянному. Катерина сознается в грехе, ее мать, сводница, тоже. Рассудите по справедливости.

В зале суда поднялся невообразимый шум. Катерина принялась плакать, мать вопить, судья старался перекричать шум, а Бенвенуто громким голосом повторял: «Костер, костер!» — прибавляя при этом, что, если судья тут же не отведет мать и дочь в тюрьму, он пожалуется королю на несправедливость, которую чинит ему суд. Судья мямлил уже что-то совсем невразумительное, а Бенвенуто почувствовал, «что как будто уже выиграл великую битву». Он ушел из здания суда, ему никто не препятствовал.

История с Катериной имела продолжение. Бенвенуто донесли, что Паголо снял дом для Катерины и ее матери, что он все время там бывает и при этом насмехается над Бенвенуто, говоря при этом:

— Он думает, что я его боюсь. У меня есть шпага и кинжал, и я покажу ему, что я флорентиец из рода Мичери. Мой род рода куда более древний и знатный, чем Челлини.

Нельзя было оскорбить Бенвенуто больше, чем упоминать всуе его род, а тем более унижать его. Он пишет, что с ним приключилось что-то вроде лихорадки, то есть он вдруг словно заболел, и заболел смертельно, его душила ярость. Спасти себе жизнь он мог только одним способом — надо было немедленно расправиться с негодяем Паголо и этой потаскушкой. Он взял с собой феррарца Кьочче, они пошли в их дом, беспрепятственно вошли внутрь и сразу увидели всех. Паголо, «при шпаге и кинжале», сидел рядом с Катериной и обнимал ее за шею. Мерзавец даже вскочить не успел, как шпага Бенвенуто уперлась острием в его горло.

— Поручи себя Богу, подлый трус! — крикнул Бенвенуто, на что Паголо совсем по-детски крикнул дрожащим голосом:

— Мамочка, помоги мне… Мамочка…

Этот детский всхлип и спас ему жизнь. Бенвенуто словно опомнился, но шпагу от горла не убрал. Женщины кричали не переставая. Надо было как-то выходить из этой ситуации. У Бенвенуто мелькнула в голове новая мысль — он их женит, а после этого найдет способ отомстить им обоим. Он послал Кьочче за нотариусом. Паголо был согласен на все, только бы ему сохранили жизнь, трусоват был парень, что и говорить. Явился нотариус со свидетелями, все бумаги о браке были оформлены по всем правилам. Бенвенуто расплатился с нотариусом и ушел.

Это случилось как раз в тот день, когда Приматиччо позвал к себе Бенвенуто, принял очень любезно и весело сказал, что признает его права на колосса для фонтана, потому что считает, что тот прав.

— Считай меня добрым братом, — сказал художник напоследок.

Расстались они в полном согласии, но Бенвенуто не мог простить Приматиччо посягательств на его искусство, в дальнейшем он всегда писал о нем очень недоброжелательно.

Так и Катерине он не мог простить измену. А задуманная месть была такова: мало того что он заставил Паголо Мичери взять в жены потаскушку, так он решил еще наставить ему рога. Катерина была красавицей и сложена великолепно, а Бенвенуто нужно было кончать работу, поэтому он посылал за ней каждый день. Она приходила безропотно, требовала деньги вперед, 30 сольдо в день — сущие копейки, требовала хорошего завтрака, а после работы охотно, как теперь говорят, занималась любовью. Правда, «имея общение», Бенвенуто как только мог поносил ее мужа, но Катерина только смеялась.

Тогда Бенвенуто придумал для натурщицы новую пытку. Он велел Екатерине принимать самые неудобные позы и держал ее в этом положении много часов. Каждый, кто когда-нибудь позировал, знает, как это трудно. Катерина, уставшая и обиженная поведением своего бывшего возлюбленного, не могла больше молчать. Муж уехал из Парижа в поисках новой работы, брак этот был для нее только в тягость, и она стала, «на этот свой французский лад», ругать Бенвенуто и угрожать ему: мол, погоди, вернется муж, «любимый Паголо», он тебе покажет! Словами этими она совершенно выводила Бенвенуто из себя, «выводила из границ рассудка», так он пишет. «Я схватил ее за волосы и таскал ее по комнате, колотя ее ногами и кулаками, пока не устал». Опомнился он только тогда, когда увидел, что Катерина вся «посинела и распухла» и лечить ее придется никак не меньше двух недель. А это что значит? Полмесяца простоя в работе!

Бенвенуто пишет: «Если бы я не говорил в некоторых из этих моих приключений, что сознаю, что поступил дурно, то те другие, где я сознаю, что поступил хорошо, не сошли бы за истинные; поэтому я сознаю, что сделал ошибку, желая отомстить столь странным образом Паголо Мичери». Это он потом напишет, в пятьдесят восемь лет, а сейчас голая, избитая Катерина лежит у его ног. Он позвал старуху служанку, чтобы она одела ее и полечила. Старуха пришла в ужас — как можно истязать такую красивую девочку? Бенвенуто в сердцах рассказал всю правду о поведении Катерины. На это мудрая служанка сказала:

— Вы очень жестоки, сударь, и все, что вы говорите, — сущие пустяки. Французский обычай такой, что нет здесь мужа, который бы не был рогат. У всех жен есть любовники, и это никак не оскорбляет ничью честь.

Странная любовь была у этой пары, что и говорить: то ли французская, то ли итальянская, а по-моему — русская. Только в России родилась эта пословица: «Бьет, значит, любит». Уходя из замка чуть живая, Катерина крикнула в лицо Бенвенуто, что больше никогда — никогда! — не переступит порога его дома. Она пришла через неделю, «когда я отворил дверь, эта скотина бросилась мне на шею, обнимала и целовала».

— Ты больше не сердишься на меня, Бенвенуто?

— Нет.

— Тогда дай мне хорошо закусить.

И опять работа, и «плотские услады», затем пущенный в дело злой язычок Катерины и колотушки. И так каждый день одно и то же, как под копирку, «как из-под чекана», пишет Бенвенуто. Потом он прогнал Катерину, и она вместе с мужем уехала из Парижа, а отлитая бронзовая фигура прекрасной женщина получилась отлично. Он пишет, что описал так подробно свою любовь «для надобностей искусства». Право, лучше бы он этого не делал. Зачем нам знать, что прекрасная нимфа Фонтенбло — это битая и оскорбленная женщина. Но с другой стороны, Катерина была возлюбленной скульптора, а это много значит.