Волчья поляна

Волчья поляна

I

Он сидел в комнате рядом с залом заседаний Совдепа и слышал, как Тюленев громко убеждал своих:

— Этого Шкуро расстрелять немедленно! От него вся смута по станицам.

С ним соглашались не все. Говорили: «Нет никакой причины… Он же ничего не сделал… Кто ж знал, что Автономов?»

— Но стреляли же под Бургустанской! Это же его люди, — не унимался председатель.

Ему возражали: «Случайная стычка…»

— Будь по-вашему, — согласился наконец Тюленев. — Пусть пока сидит под арестом. Но один лишь выстрел казака в наших — и его под расстрел.

Несмотря на свое теперешнее положение, почему-то Шкуро был уверен, что придет время, когда этого монтера другие к стенке поставят, или он сам его шашкой рубанет. Однако обстановка требовала действий. Окно комнаты выходило на улицу — среди прохожих и казаки появлялись. Устроят бучу — и конец.

У двери стоял часовой — молодой солдат с добродушным лицом.

— Вот, брат, дела пошли, — произнес Шкуро задумчиво. — Случайно кто-то там выстрелил, и проливается русская кровь, — заметив сочувственный взгляд часового, продолжил: — Свои по своим по ошибке пальнули, а я в ответе. Я ж им не приказывал. Мы ж немцев готовимся бить. Зачем же друг на друга-то? Чтоб напрасно кровь не лили, надо мне записку своим передать. Напишу, чтобы расходились по станицам. Отнес бы ты моей жене в гостиницу «Гранд-отель». Она тебе сто рублей даст.

Написал:

«Таня, если казаки поднимутся на большевиков, меня расстреляют. Скажи Слащову, чтобы он приказал им разъехаться. Приготовьтесь к обыску — уберите все лишнее. И знак. Солдату дайте сто рублей».

Вечером полковника отвели в гостиницу, где обыскали его номер и привели обратно. В это время в зале заседаний допрашивали еще двоих казаков, пойманных в какой-то перестрелке. Вокруг стола толпились люди с винтовками и револьверами, и среди них — Стахеев в кожаной куртке и, конечно» в очках, что делало его начальственно солидным. Он размахивал своим мандатом и выкрикивал, что знает полковника Шкуро как храброго фронтового офицера, что ни в каком заговоре полковник не участвовал, а выполнял приказы Автономова…

Тюленева не было, и командовал здесь другой — неторопливый, как будто рассудительный.

— Ты погоди с мандатами, — останавливал он Стахеева. — Видишь, допрос идет.

— Но ведь вы арестовали ни в чем неповинного человека, — не унимался Стахеев. — Я, как московский корреспондент…

— Вот и помолчи, корреспондент. Не виноват — отпустим. А ты давай рассказывай, — обратился он к молодому арестованному казаку, разглядывал окружающих с тупым выражением лица, с отвисшей слюнявой губой, которое говорило, что перед Советом оказался не самый умный из казаков. — Что говорил полковник Шкура?

— Он нас гарнизовал, чтоб большевикам шеи свернуть. И ишо говорил, что у большевиков возьмем, то наше, и ишо по тыще карбованцев жалованья…

Совет загудел.

— Он же сумасшедший! — вскричал Стахеев. — Его в желтый дом…

— Позвольте допросить мне этого казака, — попросил Андрей, чувствуя, что дело плохо.

Ему разрешили.

— Ты видал когда-нибудь этого самого полковника?

— Нет, не видал.

— Меня знаешь?

— Ни.

— Кто же тогда тебе говорил, чтоб надо бить большевиков?

— Да казаки вообче большевиков не жалуют. Побьют их.

Вмешался другой, доселе молчавший пленный казак:

— Нас собирал вахмистр Наум Козлов, чтобы бить немцев по приказанию господина главнокомандующего Автономова. Как же нам не послушаться? Не пускать же немцев к себе?

Полковник воспользовался впечатлением» произведенным казаком, и разразился бурной речью, в которой упрекал большевиков в непоследовательности, в необоснованных обысках, арестах, угрозах расстрела, заявил, что будет жаловаться председателю Совнаркома Терской республики Буачидзе… Его поддержал Стахеев. Совет после долгого обсуждения решил отправить полковника во Владикавказ, где находилось правительство Терской республики.

К Шкуро подошел Стахеев:

— Пока благополучно, Андрей Григорьевич. Я думаю, Буачидзе там разберется. Я тоже туда позвоню. И в Пятигорск съезжу.

— А зачем в Пятигорск?

— Там отдельский Совдеп. Они тоже власть.

— Нет, Миша, ты лучше здесь оставайся — смотри, как бы Тюленев не взбесился да не начет бы атаку на меня.

Во Владикавказ под конвоем трех солдат Шкуро привезли утром. Здесь на главном пути станции стоял бронепоезд с прицепленными классными вагонами, посовещавшись с дежурным, казаки отвели полковника в один из вагонов этого поезда. Арестованный поинтересовался, что это за поезд, в котором ему придется гнить.

— Это самый главный поезд, — объяснил солдат. — Главнокомандующего войсками Кавказского округа Беленкевича. Знаешь такого?

— Как не знать.

Что же это за власть: хотели из пулеметов расстрелять, а потом передумали и главнокомандующим назначили. Разве такая власть на Кубани удержится? Дайте только волю атаману, мне, — думал Шкуро, — и я установлю настоящую казачью власть. Не дадите — убегу и сотворю свою Кубань.

Из поезда его перевели в тюрьму. В общей камере — человек сто, из них половина — осетины. Из этого множества выбрал по лицу такого, с кем, как Шкуро показалось, можно говорить. Сказал:

— Плохо здесь, друг?

— Ой, плохо, казак.

— Домой надо. Бежать. Давай с тобой придумаем, как бежать.

— Зачем со мной? Нас много. И это есть, — оживился собеседник и, оглянувшись, показал из-под рваного бешмета револьвер.

— Шкура, на допрос! — закричал охранник.

По улице мимо казарм его вели трое красноармейцев. На подоконниках открытых окон сидели красные солдата! без гимнастерок, в грязных рубашках. Кричали: «Кого ведете? Шкуру?.. Так его давно в расход надо!.. Ща мы его отправим к Корнилову!..[16]» Какие-то отчаянные выставили винтовки из окон. Пальнули — цокнул и по булыжникам кусочки свинца. Старший конвоя скомандовал своим «оружие к бою» и пригрозил перестрелять всю казарму. Тогда успокоились.

Все это пополнило счет к Красной Армии. Придет время — он не промахнется.

Привели Шкуро в Совет к самому Буачидзе. Тот поздоровался, как со своим, вежливо усадил, успокаивал объяснениями:

— Недоразумение, понимаешь. Автономова не арестовали, а вызвали в Москву по делам. Ну, там, кое в чем он ошибся — поправят. Орджоникидзе его знает.

— Так выпускаете меня, Самуил Григорьевич?

— Понимаешь, сразу не могу. Согласовать надо. Подождите немного, Андрей Григорьевич.

Вот она и власть: Терская республика под ним — половина Северного Кавказа, а он прислушивается к тому, как чихнет в Москве или в Царицы не какой-то грузинский проходимец Орджоникидзе.

Обратный путь в тюрьму не миновал красноармейских казарм, но теперь оттуда не стреляли, а выкрикивали угрозы и оскорбления. Сами просились под казачью шашку!

В камере полковник сказал новому приятелю осетину: «На волю надо. Давай, друг, сегодня ночью. Сговаривайся со своими. Пусть человек двести ваших придут с гор к тюрьме, а мы отсюда на охранников бросимся. Они ночью все пьяные как свиньи. Сколько у твоих револьверов?» Тот рассказал, что оружия много передали, и ночью бежать — хороший план. Так и решили, действовать, однако случилось по-другому, еще проще.

Если охранники напивались к ночи, то главнокомандующий Беленький был совершенно пьян уже вечером. На этот раз почему-то решил осмотреть тюрьму. Вошел в камеру вместе с начальником тюрьмы, заплетающимся языком приказал построиться и сказал непонятную речь, в которой чаще всего звучали нецензурщина и слово «расстрел». Выделяющийся из массы грязных оборванцев полковник привлек его внимание.

— Как фамилия?

— Шкура, товарищ главнокомандующий!

— Шкура! Ты ж тот самый Шкура, что со мной под Таганрогом офицеров бил?

— Ну да. Помню. Как же. А теперь вот тут сижу.

— Мерзавцы! Они и меня хотели арестовать за контрреволюцию. Едем со мной в полк.

— Мы же не имеем права, — возразил сопровождавший свиту начальник караула.

Беленький, ни слова не говоря, повернулся к нему и с размаха ударил кулаком в лицо.

— Как ты смеешь, мерзавец, так разговаривать с главнокомандующим? Не служите, а только пьянствуете. Арестовать! Шкура, за мной.

— Пусть ваши срочно перережут связь с Кавминводами — иначе меня по дороге будут ловить, — успел в суматохе шепнуть другу-осетину Андрей Григорьевич. — И рванулся на волю.

III

Из Москвы приходили газеты с сообщениями о мятеже Чехословацкого корпуса, захватившего к концу мая сибирскую железную дорогу от Волги до Новониколаевска. Стахеев получал вместе с газетами письма от жены и от доброжелателей из Наркомпроса. Клавдия ждала его домой с мешком продуктов, доброжелатели сообщали, что его материалы хороши, но печатать их негде, и рекомендовали сидеть на юге и давать краткие сообщения об успехах советской власти. Успехи были: в Моздоке открылся Третий съезд народов Терека. Следовало поехать, но… Что там услышишь, кроме трескучих речей я резолюций, и, кстати, все это будет напечатано в местных газетах, а вот в Пятигорске — генерал Рузский, и с ним корреспондент Стахеев может провести содержательную беседу и о современной обстановке на Кавказе, и о привлечении офицеров в Красную Армию, и о прошлом — ведь на его глазах отрекался от престола последний российский император. И даже Андрею генерал может помочь. Товарища надо выручать, а не на съезд ехать.

Однако под шелухой всех этих оправданий скрывалась мысль о такой желанной встрече с Еленой. Конечно, жена… Женитьба была ошибкой, ведь он художник, писатель, ему для творчества необходима романтическая любовь. Лермонтовская. И вот он лермонтовский город. «Вчера я приехал в Пятигорск, нанял квартиру на краю города, на самом высоком месте, у подошвы Машука».

Вот там, наверху, на верхней площадке города, дом Чиляева, где нанял поэт свою последнюю квартиру. Большая улица. Липовая аллея, темный могучий Машу к, господствующий над всем и вся… Эти места для поэта, для писателя. Стахеев знал, что пришло время великой прозы о войне и воинах — время лермонтовской прозы. И он обязательно напишет великий роман об этих страшных и великих временах. И об Андрее, и об Автономове, и о генерале Рузском.

Когда истинную причину своих действий тщательно прячешь, скрывая за другой серьезной причиной, вдруг возникает такая убедительность просьб и речей, что тебе легко верят. Мечталось, что у дома генерала встретит Лена, но из калитки вышел пожилой серьезный человек, наверное, бывший денщик или ординарец генерала.

Стахеев в белом костюме и солидных очках последовательно убедил и секретаря, и жену Рузского в необходимости беседы с генералом для блага России.

Рузский хоть и постарел и шлепал тапочками, но сохранил манеры военачальника и в разговоре вдруг становился самоуверенным, знающим себе цену.

Михаил в подходящий, как ему показалось, момент разговора упомянул об арестованном друге, имевшем мандат от Автономова. Рузский выразил явное неудовольствие:

— Я весьма сожалею. Сам был едва не втянут в эту авантюру. В стане красных какие-то разногласия — нас это не должно касаться. Затея с созданием какой-то мифической армии, объединяющей и красных, и офицеров — нелепа и обречена на провал. Я отошел в сторону и начал мемуары. Я был участником великих событий.

— Да, да, Николай Владимирович, ведь вы же организовали и провели величайшую акцию русской истории — отречение последнего императора.

— Не я один, но это событие происходило на территории штаба моего фронта. Кто там есть? — крикнул генерал в сторону дверей. — Женя! Нам бы еще чаю и что-нибудь.

Открылась дверь и… вошла она. Лена! В чем-то фиолетовом, над которым ясной чистотой светилось ее спокойное правильное лицо и большие синие с кажущимся фиолетовым оттенком скромно бесстрастные глаза.

— Женя вышла по делам, Николай Владимирович, — сказала она, — я принесу вам чай и печенье.

— И пирожки, — приказал генерал.

Он любил вспоминать о тех днях прошлого года:

— Вечером первого марта, когда царский поезд прибыл в Псков, я со своим начальником штаба немедленно направился к Николаю. С ним был главный холуй, Воейков. Они начали мне что-то объяснять, но я был тверд: идти на все уступки перед Государственной Думой, перед восставшими; сдаваться на милость победителя и давать полную конституцию, иначе анархия будет расти, и Россия погибнет.

Лена внесла поднос со стаканами и вазами. Вновь удалила и удивила прямота и уверенность ее походки, сосредоточенно прямой ее взгляд. Она поставила поднос, расставила приборы, выпрямилась и изящно поклонилась Стахееву с улыбкой, как ему показалось, намекающей и обещающей. Он почувствовал себя счастливым.

— Николай приказал Воейкову послать какую-то голограмму, и я решительно вмешался, — продолжал генерал. — Я сказал, что здесь только я сам посылаю телеграммы и вырвал бумагу у Воейкова. Царь не обратил внимания. На следующее утро через меня пришло семь телеграмм от высших генералов с предложением отречься от престола. Николай Николаевич[17] коленопреклонно молил царя отречься и передать престол наследнику при регентстве…

Михаил уже не мог внимательно слушать и закрывать— он мечтал о прогулках с Леной по Пятигорску, по лермонтовским… нет — по печоринским местам. «Для любви одной природа нас на свет произвела» — кажется, так поют в спектакле Художественного театра. Без интереса дослушивал горячий рассказ Рузского о том, как будто бы по его категорическому предложению Николай немедленно решил послать телеграмму с согласием отречься от престола, о том, как свита пыталась остановить ее отправление, но благодаря ему, генералу Рузскому, это не удалось; о том, как вечером приехали Гучков и Шульгин, как в нервном молчании они сидели в вагоне генерала, ожидая оформления акта отречения… У него хватило бы рассказов дотемна — год 17-й был богат событиями. Рузский рассказывал уже что-то о Корнилове, когда Стахеев улучил момент, чтобы откланяться, поблагодарить и пообещать в скором времени публикацию «этой интереснейшей беседы».

Лена стояла на веранде в своем фиолетовом, причесанная, прибранная — наверное, его и ждала. Он робко и многословно заговорил о том, что впервые в городе, и остановился в гостинице на Большой улице…

— Пойдемте, я покажу вам короткий путь, — сказала она просто.

С детства Михаил страдал, не умея разговаривать с девочками, и позже барышни избегали его, не желая выслушивать рассуждения о том, что самому ему представлялось весьма интересным, например, о теософии Мережковского или о политическом кризисе на Балканах. Лишь те, кто увлекался его мужскими достоинствами, готовы были слушать все, что угодно, и соглашаться. А Клавдия даже стала женой.

Теперь он заговорил с Леной об Андрее, которого надо выручить.

— Его расстреляют? — спросила Лена, и он не уловил острого женского беспокойства — знал же, нет ничего, что связывало бы с его приятелем эту чудесную чистую девушку, так скромно и уверенно идущую рядом под огромным оранжево-голубым куполом летнего пятигорского вечера, падающего к земле дымчато прозрачными сумерками.

— Нет! — успокоил девушку Стахеев. — Мы, его друзья, сделаем все, чтобы выручить Андрея…

Горячо и увлеченно Михаил рассказывал, как они вместе поступали в училище, какой Андрей мужественный, как храбро сражался на фронте… Почему-то казалось, что этот разговор сблизит его с девушкой. Потом, вспомнив о том, как уговаривал Андрея посетить лермонтовские места, перешел к поэзии. Читал свои старые стихи, объяснял девушке, что теперь пишет роман» что его идеал — «Герой нашего времени», что они должны посетить Эолову арфу. Пролом…

— Что вы, Михаил Сергеевич! Туда нельзя. Особенно вечером. Там грязь, пьяницы, бандиты, солдаты…

— А в этот ресторан?

— Не знаю. Я там не была.

После вина и шашлыка, когда Машук грозно почернел, и улицы налились густой синевой, они, возвращаясь, уже называли друг друга на «ты», и Михаил пытался поцеловать девушку. Она, смеясь, осторожно отстранялась.

По булыжникам загрохали сапоги красноармейцев. Пришлось прижаться к забору. Около ста человек неожиданно запели, почти сразу всем строем:

Смело мы в бой пойдем

За власть Советов,

И как один умрем

В борьбе за это…

От красноармейцев пахло пылью и дегтем.

Михаил обнял Лену, прижатую к забору, и, когда рота прошла, поцеловал девушке руку, нежную, гладкую, прохладную.

— Ты, Миша, хулиганничаешь, — сказала она смеясь.

— Я влюбился в тебя, Лена.

— Не верю. А жена в Москве?

— Не нужна. Прямо сегодня напишу, что развожусь.

— Врешь!

— Клянусь!

Расставались с поцелуями.

Лена спала в одной комнате со своей покровительницей. Та была уже в постели. На столике — свеча. Лена быстро разделась и в белой ночной сорочке нырнула под одеяло к старшей подруге — та разрешала.

— Ну, рассказывай, гулена. И ему тоже дала?

— Еще чего! Да он и не лез. Только целовал и стихи Читал.

— Женат?

— Они все женаты. Да сейчас ведь война. Где там ихние жены? После войны будем разбираться, кто чей…

IV

Уже в Минводах Шкуро узнал, что мост взорван и связь прервана — значит, пока здесь искать не будут. И все же в Кисловодск пробрался лишь поздно вечером в старой гимнастерке и солдатской папахе. Возле гостиницы еще бродили гуляющие, в их числе и Стахеев, одиноко разглядывающий звезды.

— Мои здесь? — спросил его.

— Да, здесь. Тебя освободили?

— Тихо. Будут искать. Слащов здесь?

— Это такой всегда злой? Здесь. У себя в номере.

— Будешь злым, когда тебе дают мандат, а потом ведут расстреливать. Не вышло по-ихнему. Не меня, а их будем расстреливать.

— Ты знаешь, Андрей, я был в Пятигорске у Рузского. Надо еще поехать, потому что…

— Миша, сиди здесь, и сиди тихо — на днях мы начинаем. Без меня пропадешь.

Татьяна встретила привычными слезами и причитаниями, уговаривала бросать эти Воды и пробираться к своим краям: по слухам, добровольцы-корниловцы опять идут на Екатеринодар.

— Мы с тобой, Тасинька, не будем пробираться как беглые. Я приду с атаманом и приведу войско, а ты — жена атамана.

— А сестра твоя и брат в Сибирь наладились.

— Это их дорога, а я свою Кубань буду спасать. Вот и Яша. В номер постучался Слащов. После эпизода с барышней он вдруг стал смотреть на атамана исподлобья, но теперь встретил Андрея искренней радостной улыбкой — соратник спасся от гибели.

— Давай, начальник штаба, обдумаем обстановку и начнем действовать. И ты, Тасинька, нам нужна. Все наши сегодня ночью и завтра с утра разъезжаются по станицам и аулам. Они должны приготовить людей к нашему приезду и к началу боевых действий против большевиков. Для этого нам нужны деньги. Таня, раскошеливайся.

— Так, Андрюша… Да разве я?.. Все там твое.

— Не жалей, Тасенька — скоро у нас много будет. И не бумажки будем собирать. Начнем с меня. Я сейчас же выезжаю в Ессентуки — там мой человек прапорщик Глухов. Ему нужны деньги — красноармейцы по дешевке продают пулеметы и винтовки. Беру с собой десять тысяч царских. Капитан Сейделер[18], поручик Фрост пусть едут в Кумско-Лоовский аул и готовят отряд к нашему прибытию. Деньги им выделит начальник штаба. В Баталпашинскую пошлем Мельникова…

Ехал в Ессентуки Шкуро на дрезине со знакомыми железнодорожниками и казаками. Он не мечтал, а явственно по-командирски представлял, как пойдет вон по той дороге его конница сабель в шестьсот — восемьсот, а на той поляне удобно будет рубить в капусту большевичков, пытавшихся его расстрелять.

— Мост ваши взорвали, Андрей Григорьич? — уважительно спросил железнодорожник.

По моему приказу. Я ж из Владикавказа с боем пробивался. Там осетины, как всегда, хотели поезд ограбить. Бронепоезд «Интернационал» их не испугал. Пришлось мне атаку организовывать, гнать нападавших. А мост я еще раньше приказал взорвать, чтобы меня не достали.

В Ессентуки приехали к солнышку. Спросили атамана: «В Пятигорск не желаете ли, Андрей Григорьевич?»

— Надо бы, — вздохнул полковник, — да дела тут завертелись. Может, и поеду. Найду вас на станции.

Дела ждали в станичном правлении, где местным комиссаром был свой человек — прапорщик Глухов. Одна-ков правлении его там не оказалось. Незнакомый сердитый солдат сказал неприязненно:

— Погнали твоего Глухова. Пущай спасибо скажет, что из каталажки выпустили. Ищи его дома, если не Сбег.

Глухов оказался дома. К своей отставке и аресту относился презрительно:

— …я ихнюю власть. Ты, Григорьич, гони деньги — я у них все оружие скуплю.

— На пулеметы дам четыре тысячи, а винтовки бесплатно заберем.

— И еще, Григорьич, дело: жить будешь в пансионе Яблокова под фамилией Андреев. Там тебя уже ждет твой Ельников, и у него секретное дело.

— Младший Мельников? маленький?

— Ну да. Старшего-то я в Баталпашинскую послал.

Пансион посреди городка — одноэтажное длинное здание. В тени его, под окнами и у ограды казаки лениво лускали семечки, о чем-то говорили. Мельников-младший поманил из окна. В комнате прохладно, чистые кровати, стол накрыт скатертью.

— Андрей Григорьевич, здесь в энтом же коридоре за углом — секретный человек снял комнату. Второй день ждет вас.

— Давай его.

«Секретный» человек, вошедший в комнату, был в темном костюме, похожем на офицерский мундир без погон и медных пуговиц.

— Вы полковник Шкуро? Я конфиденциально.

Полковник сделал знак Мельникову, и тот ушел.

— Я штаб-ротмистр Гибнер, — представился незнакомец, — секретно прислан к вам представителем Добровольческой армии на Тереке полковником лейб-гвардии Измайловского полка Веденяпиным[19].

— Слушаю вас, господин штаб-ротмистр.

— Нам стало известно, что вы готовы поднять кубанских казаков на восстание против советской власти.

— Хоть завтра, — ответил Шкуро, зная и правила игры и то, что завтра больше двадцати человек не соберет.

— Полковник Веденяпин от имени командования Добровольческой армии просит вас отложить на несколько дней начало восстания, так как у терцев не все готово. Следовало бы подождать и окончания Моздокского съезда. Там возникли большие разногласия казаков с большевиками. На днях положение прояснится.

«Это хорошо, когда тебя просят подождать с наступлением — верят, что ты придешь и разобьешь врага», — глядя на гостя, думал Шкуро и после небольшой паузы серьезным тоном сказал:

— Мы, конечно, примем во внимание все, что вы нам передали. Но хотелось бы знать последние сведения о Добровольческой армии. По-видимому, вы располагаете ими?

— Добровольческая армия начнет наступление на Тихорецкую и далее на Екатеринодар в двадцатых числах июня.

— То есть недели через две? — уточнил Шкуро. — Вот и мы наладимся. Известно ли вам, кто сейчас командует красными в Екатеринодаре?

— Латыш Калнин[20]. Бывший прапорщик.

— Мало им евреев, — заметил полковник, — так еще и латышей посылают Кубанью править. И думают, что казаки их поддержат.

Когда удовлетворенный разговором штаб-ротмистр попрощался, полковник вызвал младшего Мельникова и подмигнул ему по-свойски, по-казачьи;

— Уважают нас, Кузя. За большую силу держат. Боятся, что мы раньше их красных побьем. Хорошо? А?

Посмеялись.

— Теперь ждать будем, Андрей Григорьевич?

— Отдохнем, своими делами займемся. У тебя девка-то здесь есть?

— Да их тут…

— Вот ведь штука интересная: почему-то эти девки нас маленьких, низкорослых любят?

— Не тот рост они ищут, Андрей Григорьевич.

— Нет, Кузьма. Тут дело сердечное, любовное. Вот у меня к тебе будет конфиденциальное, как этот офицер говорил, поручение. Поедешь в Пятигорск, в дом генерала Рузского, найдешь там Лену и привезешь сюда. Придумай, будто ее родные здесь.

— Конфиденциально? — с улыбкой переспросил Мельников.

— Только так…

Спали с Леной у открытого окна, завешенного от комаров госпитальной марлей.

— Не боишься, девка, обрюхатиться? — беспокоился Андрей.

— Чего ж бояться — отец-то вот он.

— Я казак. Нынче с тобой зорюем, а завтра… И сам не знаю. Поведу казаков на Кубань, на Ставрополь, на Екатеринодар… Глядишь, там и останусь в поле…

— На Ставрополь пойдешь? Я отсюда хочу туда уехать. Мама там.

— Красные там. Из Новороссийска матросы. Фасонят в белой форме. Хозяйничают. Живо тебя там на абордаж зацепят.

— Так уж и зацепили. У меня там дядя и еще родственники.

— Вот и сиди там с дядей, не вылазь на улицу. Жди, когда я свои сотни приведу.

— Приводи, буду ждать.

— Ты что делаешь, бесстыдница?

— Похулиганничать захотела. Девичий стыд до порога.

— И не боишься?

— И ты не бойся — меня научили, как надо в игры играть…

V

Вернулся Шкуро из Кисловодска под чужой фамилией, в той же чужой куртке, в старой помятой фуражке. Небритый, немного осунулся — только водянистые кубанские глаза сверкали по-боевому. Отдохнув, пригласил Слащова. Татьяне поручил устраивать дружеский обед с горилкой.

— Нас, Яша, не торопят, — объяснил Слащову. — Терцы задерживаются. Да и Деникин раньше конца месяца не тронется. А мы с тобой за это время создадим лагерь для нашего войска, соберем людей, разведку сделаем.

— Выбор места для лагеря — серьезное дело, — нахмурился Слащов. — Он должен находиться в стратегическом центре…

— Я уже знаю, где будет находиться лагерь, и люди там ждут нас, — перебил Шкуро и хоть глядел в окно, но краем глаза заметил, что Слащов недоволен — как же — академию кончал, и сделав вид, что не видит недовольства, продолжил: — А за нами на закате лошадей подадут.

— Ой, Андрюшенька, опять уезжаешь. А я тут…

— А ты, Тасенька, борщ подавай.

— Ой, а у меня борщ-то с молодой свеклой, с лучком…

— Если с молодой, то по стакану, — предложил Слащов.

— Если начальник штаба распорядился — так тому и быть, — согласился Андрей. — А место для лагеря я выбрал, потому что все места здесь знаю.

— Ох, сидели бы вы тихо там, — с безнадежным вздохом пожелала Татьяна. — Ждали бы, пока все наладится.

— Ждать? — неожиданно вспыхнул Шкуро. — Пока все похватают, все поделят, а нам — шиш? Нет уж! На Кубани мы командовать будем, — подавив раздражение, сказал спокойно: — Лошади будут ждать у колодца на повороте по дороге к ресторану, как его там называют — «Замок коварства и любви». А тебе, Таня, тоже поручение: здесь, в гостинице, живет этот газетчик Стахеев, шляется где не надо, в разговоры лезет, и когда с Яшей двинемся, ты зашла к нему и заговорила бы его. О войне поспрашивай, о Москве — он любит болтать.

Все прошло, как было задумано. Переодевшись в красноармейское, они со Слащовым незаметно покинули гостиницу, пробрались по кустам к повороту, где стояла тройка. Кучер доложил, что все в порядке, подводы с вещами уже на месте, однако по дороге встречаются патрули.

— Так мы ж в кабак едем, — весело напомнил Шкуро. — В «Замок коварства и любви». И захмелели с утра. Споем, Яша, кубанскую.

— А я кубанских не знаю.

— Ну я буду орать, а ты подвывай… — проговорил полковник весело и запел:

Как у нашей со-отни

Жизнь была веселая!

Чернявая моя,

Чернобровая моя,

Черноброва, черноглаза,

Раскудрява голова…

Слащов, как мог, подпевал. Патрули одобрительно посмеивались при виде гуляк.

Тех ждали в ауле, где проживал на правах и здешнего горского князя и советской власти князь Лоов — старый знакомый. Встретили гостей по-дружески, и, главное, не богато накрытый стол, а новенькие черкески, шашки, револьверы, папахи из волчьей шкуры. Андрей Григорьевич переоделся, подошел к зеркалу и сказал: «Наконец-то я снова чувствую себя русским офицером».

Выезд был назначен на раннее утро на той же повозке, — кони ждали в лесу. Едва солнце взошло, прохлады как и не бывало. Слева впереди горные хребты грели каменные бока, снега сахарно сверкали, сам Эльбрус можно разглядеть, однако долгожданных лошадей что-то не было видно. Слащов, серьезный с утра, озабоченно напоминал об их трудных задачах:

— Чтобы людей поднять на восстание, нужны понятные и принимаемые ими лозунги. Мало сказать, что мы против большевиков. Сейчас почти все против красных, а за кого? За что?

— Объясним, Яков Александрович.

— Но ведь нам с вами надо, как командиру с начальником штаба, все это заранее оговорить.

— Обговорим, Яков Александрович. Где же лошади, так их… этих коноводов. На фронте, бывало, генерал Келлер их по-особому учил — чтобы подале уводили. Тогда казаки в пешем строю крепко дрались — до лошадей не добежишь.

— И, главное, — не унимался Слащов, — Андрей Григорьевич, план боевых действий. Обсудим с вами, и я немедленно подготовлю приказ.

— Чего-то в животе урчит, Ягодкин, — толкнул полковник возницу. — Пожевать бы чего. Давай станем в тенечке на опушке.

Остановились, достали свежий хлеб, сверкающий кусок сала, огурцы… В лесу что-то захрустело, и по едва заметной дороге выехал на возу казак.

— Здравствуйте, — сказал. — Чего тут робите?

— А ты кто? — спросил Ягодкин.

— Я из Бургустанской. Вишь, по дрова ездил. Чего же вы в лесу-то будете сидеть? Может, вы до Шкуры едете?

— А это кто ж такой? — спросил сам Шкуро.

— Да полковник казачий такой есть. Гарнизовал казаков. Говорят, тысяч десять по горам бродят. Пока барантой[21] заняты да коней у мужиков угоняют.

— А ты сам куда наладишься?

— Да к Шкуре. Приедет к нам — с ним вместе с большевиков шкуру спустим. Они же так их…

— Если ты, казак, возьмешься, то дело пойдет, — посмеиваясь, сказал полковник.

— А вы, видать, тоже… Офицеры?

— Скоро все узнаешь, все увидишь. Мы вот коней Своих ищем.

— Да это же вон там, версты полторы. Четыре коня пасутся, подседланные, с сумами.

— Это наши, — решил Шкуро. — Ну, прощай, казаке, да скажи в станице, что скоро к ним приедут гости.

— Приезжайте, господа? Рады будем. Ко мне заходьте. Литвинник я…

Заторопились к лошадям.

— Так что, Яков Александрович, с лозунгами понятно? Вот и с планами разберемся.

Полторы версты — пустяк, но вдруг донеслись до слуха выстрелы. Осторожно выехав на поляну, увидели пасущихся коней. Вахмистр Перваков и его казаки выбежали навстречу.

— Чего это огнем встречаете? — спросил Шкуро.

— Мужиков пугали, Андрей Григорьевич, — пояснил Перваков. — Михайловские — там поголовно все большевики. Я им: «Кони у вас добрые». А они мне: «Это помещика делили». А я ему поперечь: «Тот помещик приказал, чтобы этих коней вы мне отдали». Они было ускакать хотели, да мы выстрелили. Они со страху с коней попадали и… деру. А кони — вот они.

— Со страху попадали? — переспросил Слащов.

— Так точно, господин полковник.

— Ну смотри, начальник штаба, место для нашего лагеря. Не подступишься — в седловине гор. А на этом дереве постоянно наблюдатель с биноклем. С той стороны черкесы нас охраняют…

Под огромным древним дубом — добротный шалаш из сучьев. У входа пика, на ней — значок: волчья голова на черном поле.

Слащов у понравилось. Предложив всем построиться, он лихо скомандовал:

— Смирно! Равнение направо! Господа офицеры! — подошел с рапортом к Шкуро. — Господин полковник! Во вверенной вам армии налицо штаб-офицеров два: Слащов и Сейделер; обер-офицеров пять: подъесаул Мельников, поручик Фрост, прапорщик Лукин, прапорщик Макеев, прапорщик Света шов; казаков шесть: вахмистр Перваков, вахмистр Наум Козлов, вахмистр Кузьменко, урядник Безродный, Совенко, Ягодкин; винтовок — четыре, револьверов — два, биноклей — два!

— Здорово, Южная кубанская армия! — крикнул полковник Шкуро. — Приветствую вас с начетом боевых действий. Глубоко верю, что с каждым днем станет наша армия расти, и победа будет за нами, ибо дело наше святое!

В ответ — «Ура!»

Разошлись, сели покурить.

— Здесь будем готовиться, силы набирать, — сказал Шкуро Слащову. — Жаль девок сюда нельзя, но чихирь — хоть залейся.

— Как называется место? — спросил Слащов. — Мне же в сводках указывать придется.

— Волчья поляна!

VI

Каждый день скакали вокруг поляны. Командовал Шкуро или Мельников. И рысью, и галопом, и в карьер, и лаву строили из двадцати всадников, обнажали шашки и рубили кустарник. Все были опытными умелыми боевыми казаками, кроме Слащова, приученного к офицерской езде со времен юнкерского училища. Шкуро, посмеиваясь, объяснял ему:

— Ты, Александрович, брось лошадь калечить своей облегченной рысью. Гляди, как мы, казаки, скачем. — Он пускал лошадь рысью и пригибался, почти ложился на луку седла. — И мне легко, и лошади не тяжело. А ты прыгаешь на ней и спину бьешь.

— Учили так, Андрей, Григорьич.

— Теперь по-нашему переучивайся, И шпоры брось. Лошадь так все понимает. Нагайку держи, но не бей сильно… Учись, Александрыч, а то в бой, в лаву не возьмём. B пехоту спишем.

Представители атамана в городах и станицах регулярно приезжали докладывать обстановку, поговорить со своими, а то и денег попросить, В один тихий красный вечер приехали Кузьма Мельников из Ессентуков и поручик Бутлеров из Кисловодска. Андрей Григорьевич им доверял. Прогуливались втроем. Посланцы мучили одним и тем же вопросом: «Когда?»

— Этот вопрос, друзья, самый простой. Деникин выступает числа двадцатого июня. Может быть, двадцать втopoгo. Вот и мы так подладимся. Значит, через недельку. Есть другой вопрос — самый главный. Наши деньги кончаются. У казаков не соберешь. А войску надо оружие, продовольствие. Где брать? Вот вам, друзья, ответственное задание: точно знать, где хранят большевики секретные денежные запасы. И, главное, золото. Они много конфисковали у буржуев. Особенно в Пятигорске Я Кисловодске этот еврей из Москвы Лещинский. Проследить за ним надо. Чтобы не скрылся. В Ставрополе у нас человека нет, и это плохо.

— Там же матросы, Андрей Григорьич.

— Ты бы съездил туда, Кузьма, подружился бы с матросиками. Или с какой-нибудь бабонькой из банка. Там большой банк. И об этом никому. Брать будем для дела, а не дуванить. Может, Леночку в Ставрополе, Кузя, встретишь. От меня мильон поклонов и поцелуев…

Спал в эту ночь Шкуро беспокойно — золото снилось — и утром, едва открыв глаза, испуганно вскочил: над ним стоял изможденный оборванный старик с безумно сверкающими глазами.

— Ты кто? — вскрикнул Шкуро.

— Я Георгий Победоносец, победитель врагов христианства! К тебе пришел, чтобы и ты за мной поднялся за казаков, за православных! Не ужасайся войн и смятений, ибо этому надлежит быть. Восстал народ на народ и царство на царство. Но ты должен победить всех, и падут они от острия меча твоего. И отведут в плен все народы… А тогда Пилат велел бить Иисуса. И распяли его, и повесили…

— Что это ты заговариваешься, старик. Христа не повесили.

— Кто же убьет — подлежит суду! — выкрикивал старик, прожигая желто-сверкающим бешеным взглядом. — А ты, молодой воин, спасай казачество! Не забывай Бога, будь милосерд к людям…

Много набормотал юродивый. Не очень жаловал полковник Шкуро витиеватые церковные словеса, но без Бога сам не проживешь, и за тобой никто не пойдет.

С утра пришлось задуматься, а днем очередной вестник сообщил, что в станице Бургустанской назначен большевистский митинг, на котором комиссары будут убеждать народ поймать полковника Шкуро, которого они считают предателем и бандитом.

Слащов отговаривал, но Андрей взял шестерых казаков с винтовками и гранатами и с наступлением сумерек выехали в станицу, поверх черкесок — бурки. Станица опустела — все в правлении на митинге. Четверых казаков полковник оставил на площади, сам с Перваковым и Безродным подъехал к правлению. Оттуда вышла женщина и сказала: «Опоздали, служивые, все комиссары уже уехали».

Из окон, однако, вырывался шум горячих речей — митинговали без чужих комиссаров. Уже совсем стемнело.

— Это что за казаки? — спросил кто-то невидимый.

— Мне нужен станичный атаман! — громко крикнул Шкуро и тихо приказал своим: — Я войду, и если что — бросайте гранаты в окна.

— Станичных атаманов больше нет, — ответили из темноты. — Теперь я станичный комиссар.

— А по званию?

— Ну, прапорщик. А вы?

— А я от восставших казаков.

— Не от полковника Шкуро?

— Я он сам и есть.

— Пожалуйте в правление. Там еще митинг продолжается. Старики наши…

— Вот что, прапорщик. Там, на окраине станицы, стоят два моих полка. В случае какого-либо предательства с вашей стороны они вырежут всю станицу до последнего человека. Вы поняли? Теперь пошли.

Полковник спешился и вместе с комиссаром вошел вправление как был — в папахе, в бурке, надетой поверх черкески.

В большой комнате правления народ разбился на группы. Сидели, стояли, громко говорили о Советах, о комиссарах, об офицерах, о поборах всяческих властей. Комиссар действовал официально — вышел на Председательское место и громко объявил:

— Товарищи казаки! Сядьте по местам. К нам прибыл и хочет говорить с вами делегат от полковника Шкуро!

Наступила тишина.

— Полковник не стал пробираться к столу, а остановился на свободном месте, сбросил с плеча бурку. В одной руке револьвер стволом вниз, другая рука — на кинжале. Начал громко, почти кричал:

— Я — полковник Шкуро! Здравствуйте, братья бургустанцы!

Дружно по-привычному ответили старики, как на плацу:

— Здравия желаем ваше высокоблагородие!

— Вас собрали здесь, чтобы вы по приказу большевистских комиссаров поймали меня и отдали им на казнь. А я пришел со своими войсками освободить вас от ненавистных комиссаров, ограбивших вас, продавших Россию немцам. Тысячи невинных русских людей пали жертвами произвола. Море крови казачьей пролили большевики! Отдали власть на Кубани инородцам!.. Поднимайтесь, казаки! К нам на помощь идут славные добровольцы. Вместо нашего погибшего героя Корнилова их ведут славные генералы Алексеев и Деникин. Приготовляйтесь к восстанию!..

В правление с улицы вошел молодой казак. Хмельной, папаха на затылке. Закричал грубо:

— Это что за, мать твою, белогвардейщина? Опять офицерье командует? Чего смотрите, комиссары и красноармейцы? Под арест его!

Полковник ответил резко и смело:

— Как смеешь ты, пьяная рожа, являться сюда, где твои деды и отцы решают судьбу Кубани? Если вы, старики, не обуздаете своих щенков, и они будут мутить народ, как мутили на фронте, то вся ваша станица погибнет и от нее не останется камня на камне!

Однако дверь на улицу не закрывалась, входили красноармейцы с винтовками, приклады угрожающе стучали по полу. В такие мгновения Шкуро не медлил.

— Дорогу! — крикнул он и, подняв револьвер, бросился к двери. Никто его не задержал. Он вышел на улицу, одним прыжком вскочил на коня и вместе со своими казаками помчался карьером по станице. Погони не было. Пережитая опасность колола в груди, не забывшей персидскую рану. Он приказал вернуться в станицу, но с другой стороны. Ввели коней во двор крайней хаты, постучались.

— Вы кто такие будете? — послышался женский голос за дверью.

— Мы с базара. Позвольте отдохнуть.

— Нынче базара не было.

— Да мы бекешевские, загуляли у кумы.

— Ну, заходите.

С Перваковым и Безродным он зашел в хату. Старуха-хозяйка, вглядевшись в незваных гостей, приказала молодухе накрыть на стол, подать сметаны, молока, пирогов.

— А где хозяин?

— Пошел до правления. Там такое делается. Приехал полковник Шкуро. С ним казаков видимо-невидимо. До самой речки все полки стояли. Красноармейцы хотели его арестовать, да он как начал их бить. И стреляли в него, а он ускакал.

Боль в сердце не проходила — хоть на пол падай. Хозяйка и казаки довели Шкуро до кровати, и как был в бурке, повалился лицом к стене, рванув ворот черкески. При этом из газырей на пол посыпались патроны.

— Господи! — перекрестилась хозяйка. — Все пули, что в него попали, он высыпал из себя!

Казаки промолчали. Пошла по Кубани легенда: пули Шкуро не берут — он их из тела высыпает.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ГЛАВА 8. «ВОЛЧЬЯ ЯМА»

Из книги Моя война. Чеченский дневник окопного генерала автора Трошев Геннадий

ГЛАВА 8. «ВОЛЧЬЯ ЯМА»


Гаврилова Поляна

Из книги Записки уцелевшего автора Голицын Сергей Михайлович

Гаврилова Поляна 1 Кто такой был Гаврило — я так и не дознался. В устье оврага на правом берегу Волги стояло два-три домика и высилось недостроенное здание санатория, которое гидроузел забрал под контору. Выше по оврагу, в лесу на склоне, поднималось здание пионерлагеря,


Волчья шкура

Из книги Воспоминания о Марине Цветаевой автора Антокольский Павел Григорьевич

Волчья шкура Леле Позоевой не хватало на что-то денег, и она решила продать волчью шкуру, которую ей подарил какой-то поклонник ее, убивший этого волка. Марина, видимо, сказала сестре своей Асе об этом волке, и Ася пришла к нам первый раз в Обормотник. Ася вошла в пальто и в


Ромашковая поляна

Из книги Саманта автора Яковлев Юрий

Ромашковая поляна Мне никогда не приходилось навсегда прощаться с другом. Трясти его руку, обнимать, смотреть в глаза и сознавать, что это в последний раз.Даже на войне не было у меня такого прощания.Там, на ромашковой поляне, где русская и американская девочки вдруг


Волчья песнь

Из книги «Трубами слав не воспеты...» Малые имажинисты 20-х годов автора Кудрявицкий Анатолий Исаевич


Волчья яма Талгат НИГМАТУЛИН

Из книги Звездные трагедии автора Раззаков Федор

Волчья яма Талгат НИГМАТУЛИН В марте 2004 года популярному киноактеру Талгату Нигматулину исполнилось бы 55 лет. В 70-е он был одним из самых популярных советских киноактеров, эдаким суперменом без страха и упрека, одной рукой расправляющимся сразу с несколькими врагами. Но


Осень. Ясная Поляна

Из книги Лев Толстой автора Шкловский Виктор Борисович

Осень. Ясная Поляна I Читая письма Софьи Андреевны к Льву Николаевичу, видишь, что она его любила и даже по-своему хотела его беречь. Между тем то, что происходило в доме, было ужасно.Читая письма Черткова к Толстому, видишь, что он его уважал и у него не было другой гордости,


Олень и волчья стая

Из книги Сколько стоит человек. Тетрадь пятая: Архив иллюзий автора Керсновская Евфросиния Антоновна


Олень и волчья стая

Из книги Сколько стоит человек. Повесть о пережитом в 12 тетрадях и 6 томах. автора Керсновская Евфросиния Антоновна


Волчья яма Талгат Нигматулин

Из книги Расстрелянные звезды. Их погасили на пике славы автора Раззаков Федор

Волчья яма Талгат Нигматулин В 70-е этот актер был одним из самых популярных в советском кинематографе, эдаким суперменом без страха и упрека, одной рукой расправляющимся сразу с несколькими врагами. Но в реальной жизни все оказалось куда более трагично. В 1983 году он


ФУТБОЛЬНАЯ ПОЛЯНА

Из книги Писательский Клуб автора Ваншенкин Константин Яковлевич

ФУТБОЛЬНАЯ ПОЛЯНА


Глава VI. ПОЛЯНА

Из книги Мой мир автора Гребенников Виктор Степанович

Глава VI. ПОЛЯНА


часть I ВОЛЧЬЯ ПОВАДКА Идеология

Из книги Своими глазами автора Адельгейм Павел

часть I ВОЛЧЬЯ ПОВАДКА Идеология В России всегда были гуманные законы и кнутобойные указы. А. С.


Глава 10 «Волчья яма»

Из книги Чеченский излом. Дневники и воспоминания автора Трошев Геннадий Николаевич

Глава 10 «Волчья яма»


1972 год. Красная Поляна

Из книги Мне всегда везет! [Мемуары счастливой женщины] автора Лифшиц Галина Марковна

1972 год. Красная Поляна Как я уже говорила, 1972 год оказался очень странным, полным ломающих жизнь событий.Летом вокруг Москвы горели торфяники. В городе стоял смог, удушающая жара. Даже ночью дышать было нечем. Покупали вентиляторы, накрывались ночью влажной марлей: Танюся


БЕРЕЛЕХ — ВОЛЧЬЯ РЕКА

Из книги Кольцо Сатаны. (часть 2) Гонимые автора Пальман Вячеслав Иванович

БЕРЕЛЕХ — ВОЛЧЬЯ РЕКА 1 Машина остановилась.Истрепанный почти шестисотверстным переездом в кабине и в кузовах попутных машин, устав от бесконечных, пустых разговоров с шоферами — лишь бы не уснуть! — Сергей Морозов, пошатываясь, спустился от шоссе вниз к быстрому ручью