Глава 56 Femme fatale[6]

Глава 56

Femme fatale[6]

Она пахнет так, как, наверное, пахнут ангелы… Господи, как же я ждал этого момента… пусть не здесь и не сейчас, но я мечтал о том, чтобы в один прекрасный день Катя стала моей женой.

На строгом режиме два длительных (до трех суток) и два краткосрочных (через стекло и телефонную трубку) свидания в год. Если не сидеть сложа руки, можно получить еще четыре в виде поощрения и таким образом видеться с родными каждые два месяца. Для этого нужно активно участвовать в жизни отряда: рисовать открытки и стенгазеты, играть в шашки-шахматы, защищать честь отряда в спортивных состязаниях, петь караоке или читать стихи либо делать что-то для зоны, например ремонты в бараках, или вкалывать на «промке».

Обходится возможность увидеться с близкими в $20 в сутки — именно столько ты должен заплатить за комнату в лагерной гостинице. Люкс в лучшем отеле Гомеля стоит дешевле.

— Я к тебе из сказки пришла, — сказала мне Катя, когда официальная часть нашего бракосочетания, включающая обмен кольцами, обязательное «объявляю вас мужем и женой» и неподходящие к данной ситуации свадебные платья некоторых невест, была закончена и мы оказались в нашей комнате.

— А из какой?

— Из доброй, — Катя улыбнулась самой хитрой из своих улыбок.

— Выгнали? Шучу. А если серьезно, то из какой?

— Я… я из триллера.

— Помнишь, как мы познакомились?

— Помню, конечно. У тебя на «Мамбе» ник Versus был.

— Может, ты еще знаешь, что такое «versus»?

— Знаю, это вторая линия Версаче.

— Очень смешно.

— Versus переводится с латыни как «против». Видишь, какая у тебя жена умная?

— Еще и самая красивая… — я поцеловал Катю в губы и завалил ее на кровать.

Она совсем не изменилась за полтора года, прошедшие с тех пор, как я обнимал ее в последний раз. Но теперь ее глаза стали еще более родными и близкими. Боже, за что все это наказание? Она говорит, что живет лишь надеждой, что я найду способ поскорее выбраться отсюда, что я нужен ей там, дома, рядом с ней, что она порой ругает себя за то, что ждет меня, теряя годы жизни, но ничего не может с собой поделать.

В первый день на «свиданке» все чувства еще спят: запаха и вкуса не ощущаешь — все это вернется только назавтра. И все время куда-то спешишь: кажется, что не успеешь наговориться и насладиться друг другом, как за тобой уже придут. А на третий день оказывается, что этого времени вполне достаточно. Не для нас, заключенных, — я бы и на неделю ходил — никаких тебе проверок, мусорских рож, просыпаешься не от звука сирены, а от поцелуя любимой женщины, — но для наших родных это тяжеловато.

— Если б меня посадили, я бы, наверное, точно умерла, — заявила Катя на третий день. — Не выйти никуда, все забором обнесено, и даже небо «в клетку»… Хоть бы окно какое, чтобы за зону выходило — видеть, как люди ходят… было бы легче. Да и бока уже от «постельного режима» болят…

— Ты мне книгу привезла, что я просил? — перебил я Катю. — «Замурованные» Ивана Миронова.

— Ага.

— Давай сюда.

— Можем по ней погадать, кстати.

— Каким образом?

— Очень просто: берешь книжку, которую еще не читал, загадываешь номер страницы и строку, открываешь и читаешь. Подобным образом, бывает, в Библии ответы на свои вопросы ищут. Давай, ты первый.

— Ну хорошо, страница 202, первая строка сверху.

— Сереженька, хочешь, я тебе три раза дам?

— Спрашиваешь! Конечно, хочу.

— Да не, это в книге написано. Вот, смотри…

— Не важно, иди сюда…

Интерьеры на «свиданке» сильно напоминают общежитие 1980-х годов. Две душевые, которые почему-то закрываются после 22:00. Два советских холодильника на кухне, вытесанные топором чугунные чайники, алюминиевые сковородки и кастрюли, допотопные электроплиты — и к этому богатству доступ также перекрывается после десяти. Спрашивается, почему? Ладно, мы, заключенные, привыкшие ко всему, но к нам ведь приезжают свободные, ни в чем не виновные люди, которые к тому же платят по $20 в день за возможность побыть с нами.

Туалеты ужасны (лучше не описывать), из всех кранов (и даже сливных бочков унитазов) льется только горячая вода, и нужно десять минут крутить вентили, чтобы добиться более или менее приемлемой температуры.

На тридцать комнат в нашем «Хилтоне» всего один баландер-уборщик, поэтому даже минимальной чистотой здесь не пахнет. Посуды в комнатах нет, даже кружки и ложки приходится везти с собой. Телевизоры есть лишь в пяти комнатах, в остальных — белорусское радио, да и то не во всех. Вместо штор — два замызганных клочка фиолетовой ткани, да и те шириной всего в… десять сантиметров. Продавленные скрипучие кровати, все в подозрительных пятнах покрывала и отключенные (это в марте-то!) батареи.

— Ты в курсе, что твой телефон на «прослушке»? — перед расставанием спросил я у Кати.

— Да, знаю, … говорил. Только я не понимаю — для чего? Ты ведь уже сидишь…

— Видимо, хотят выйти на след моего брата. Хотя это у них не получится — даже я не знаю, где он. Помнишь, как дедушка Ленин письма из тюрьмы писал?

— ?..

— Хотя откуда тебе знать, в ваше время про Ленина в школах уже не проходили… Писал он их молоком, которое наливал в чернильницу, сделанную из хлебного мякиша. Когда однажды за этим занятием его застал надзиратель, Владимир Ильич просто съел чернильницу. Чтобы прочесть написанный молоком текст, бумагу с посланием надо подержать над пламенем свечи. Ну или прогладить утюгом — так удобнее. Вместо молока можно лимонный сок использовать — эффект тот же. Так что если получишь от меня когда-нибудь письмо, помеченное необычным образом, — прогрей его утюгом.

— Напрягает все это, конечно, Сережа… О личном уже не поговоришь…

Две ночи подряд Катя плакала у меня на плече, а я успокаивал ее, обещая, что скоро все у нас будет хорошо. Хотя, признаться честно, и у самого в тот момент в глазах стояли слезы. Но женщина не должна видеть мужских слез. Был бы один — было бы легче. Дали срок — и сидишь. А теперь я в ответе и за ее будущее.

За границей руководство пенитенциарной системы стремится к тому, чтобы заключенные поддерживали более тесные связи со своими семьями и внешним миром. Это помогает разрушить чувство изолированности, неизбежное при лишении свободы, и дает заключенному возможность относительно легко вернуться в общество. У нас же — два телефонных разговора в месяц и две длительные «свиданки» в год. Да и тех могут лишить за какую-нибудь провинность…