Степь да степь кругом

Степь да степь кругом

Мое поколение, вероятно, последнее в истории человечества, из которого коекому лично известно, что значит «степь да степь кругом, путь далек лежит».

Бескрайнее пространство: ни деревьев, ни кустов, ни выпуклостей, ни впадин, только полынь, бурьян, ковыль и волнистая линия уходящей к горизонту дороги.

Передвижение в такой степи в воловьей упряжке, я думаю, сравнимо только с пересечением на древней посудине океана.

Наш обоз состоял из трех просторных, запряженных волами арб, у которых нижняя часть имела вид сколоченного из досок и устланного соломой корыта, а верхняя — длинные жерди. В первой и второй арбе ехали эвакуированные, в третьей была бочка с водой и мешки с провиантом.

Ехали медленно, нарушая степную тишину тихими разговорами, скрипом несмазанных осей и бряканьем привязанных сзади ведер.

На нашей арбе слишком много места занимали два больших фанерных чемодана лягушачьего цвета, принадлежавшие двум женщинам — матери и дочери по фамилии Слипенькие. Имя матери осталось за пределами моей памяти, а ее беременную дочь звали Нарева, что означало Надежда Революции. Нарева с печальным и безучастным ко всему выражением полулежала в углу арбы, держа живот растопыренными пальцами, словно боялась, что он улетит. На первой арбе ехал страдавший от жары старик Франченко, абсолютно лысое темя которого было оторочено густым черным мехом на затылке и за ушами. Франченко задыхался, стонал и скреб ногтями свою раскрытую волосатую (седую, а не черную) грудь, а его жена, аккуратная худая старушка с косой вокруг головы, обвевала его веером или прикладывала к лысине мокрый платок.

Первой упряжкой и задней управляли погонщики мужского пола: пожилой с вислыми усами и в самодельном соломенном подобии шляпы Микола Гаврилович и просто Микола, подросток лет шестнадцати, босой, в коротковатых штанах, в дырявой майке и в кепкевосьмиклинке с маленьким козырьком. Наших волов погоняла Маруся, молчаливая девушка лет восемнадцати, в пестром сарафане, круглолицая, с толстыми загорелыми босыми ногами. Время от времени она постукивала по костлявым воловьим бокам длинной хворостиной, покрикивая вполголоса: «цоб-цобэ!» Порой соскакивала на землю и шла рядом с волами.

В середине дня обоз останавливался для отдыха и кормежки, а вечером — и для ночевки. Днем ели хлеб с салом и запивали теплой водой с запахом и привкусом бочки. Во время остановок волов распрягали, поили, кормили отрубями, перемешанными с соломой, после чего они, сытые, либо стояли на одном месте, либо ложились и дремали, не обращая внимания на жару и обсевших их мух.

Обедая, мы старались расположиться так, чтобы, если прилечь, досталось хоть немного падающей от арбы скудной тени.

Все переносили жару терпеливо, кроме Франченко. Он сидел под первой арбой, еду никакую не брал, мотал головой, широко открывал рот и стонал: «Ой, я умираю!» Жена его стояла рядом с ним на коленях, макала свой платок в миску с водой, прикладывала к его лысине и обтирала грудь.

Миколамладший, заигрывая с Марусей, передразнивал Франченко, закатывал глаза и как бы шепотом, но надеясь, что другие услышат, стонал: «Ой, я умираю!» Маруся делано сердилась: «Ото ж, дурень який!» Но, не сдержавшись, прыскала в кулачок.

К вечеру мы достигали какойнибудь прошлогодней скирды соломы, это было чтото вроде степного оазиса. Тут наступала передышка от дороги и зноя. Волы распрягались. Оба Миколы, старший и младший, расположившись в стороне от скирды, посылали пассажиров таскать солому, а сами тут же выкапывали небольшую ямку, перекрывали ее двумя закопченными железными прутьями, на них ставили большой казан и в нем варили фасолевый суп, постоянно подкармливая огонь пучками соломы. Суп был с салом, и большие куски я отдавал дяде Косте, а маленькие с отвращением выплевывал. От вареного сала меня тошнило, фасоль я терпел, а вот разламываемые на куски круглые пышные паляницы мне очень понравились.

Мне всегда было неприятно, но любопытно смотреть, как люди едят, следил я и за тем, как это делал Микола Гаврилович. Он доставал из-за сапога оловянную ложку, несколько раз плевал в нее, потом вытирал о край своей выпущенной наружу серой рубахи. Ел медленно, часто вытирая усы и о чемто задумываясь. Если попадался ему большой кусок сала, он его вынимал из ложки двумя кривыми грязными пальцами и, запрокинув назад голову, ронял себе в рот и заглатывал, не жуя. На вопросы отвечал не сразу и немногословно. Наши взрослые его спрашивали, долго ли еще осталось ехать и что есть там, куда мы едем, — колхоз или просто крестьяне.

— Яки ж у нас просто хрестьяне, — отвечал Микола Гаврилович, подумав. — У нас така ж радяньска влада, як и у вас, и колгоспы таки ж сами.

— А вы, значит, украинцы? — спросила его моя бабушка.

Он подумал и покачал головой:

— Ни. Мы хохлы.

— Ну как это можно, — сказала бабушка. — Хохлы — это оскорбительная кличка. А вообще, такой национальности нет. Вы не хохлы, а украинцы.

Микола Гаврилович посмотрел на бабушку удивленно, переглянулся с молодым Миколой, подумал как следует и повторил:

— Ни, мы хохлы.

Бабушка интересовалась, хорошо ли здесь живут люди. Микола Гаврилович отвечал рассудительно:

— А шо ж нам не житы? Мы ж хлеборобы, люды не лядащи, у кожного, несмотря шо колгосп, и кура, и гусь, и индюк, и порося, и корова. Деяки хозяи доси по чотыре коровы мають.

На вопрос дяди Кости, едят ли они черный хлеб, Микола Гаврилович почти обиделся:

— Та вы шо? Та хиба ж мы свыни?

После ужина Миколамладший уходил в степь и с ловкостью кота ловил там полевых мышей, которыми, держа их за хвост, пугал Марусю.

Скирды были для волов дополнительной пищей, а для нас роскошной постелью. В них мы располагались на ночь, зарывшись по горло в солому. Красное солнце быстро опускалось за горизонт, степь серела, чернела, становилась загадочной, суровой и величественной. На фоне этого величия как-то несерьезно вели себя мыши, которые шуршали соломой и попискивали где-то внизу. Я лежал в скирде рядом с Витей, мы смотрели на звезды, такие крупные, каких в Запорожье видеть не доводилось. Витя был большой знаток астрономии. Он мне показывал, где Марс, где Венера, где какая Медведица и где Полярная звезда.

В первое утро я проснулся от крика. где-то на другом краю скирды кричала женщина, потом раздался детский писк, потом появилась моя бабушка и сказала, что Нарева родила мальчика. Потом Нарева ехала в том же углу арбы и кормила ребенка большой бледной грудью.

На другое утро опять раздались крики. Оказалось, ночью во сне спокойно, без всяких стонов умер старик Франченко.

Покричав и поохав, взрослые уложили покойника на арбу и накрыли его простыней. По дороге я поглядывал то в угол нашей арбы, где Нарева непрестанно совала ребенку свою полную грудь, то на арбу перед нами. Там старуха Франченко, сидя рядом с трупом, время от времени приоткрывала простыню, словно проверяя, не воскрес ли ее муж, и, убедившись, что этого не случилось, опускала простыню, отворачивалась и смотрела вдаль сухими глазами.

К вечеру третьего дня наш обоз медленно втянулся в небольшое селение, которое по-русски называлось бы деревней, а поздешнему — хутором.

Жизнь сразу же обросла многими новыми признаками устроенного быта: пахло лошадьми, навозом, свежим молоком, приторным кизячным дымом, лаяли собаки, мычали коровы, гоготали гуси, и местные жители вылезали из своих мазанок, чтобы посмотреть на завезенных к ним чужаков.

Остановившись посреди хутора, мы были тут же обступлены местными жителями, которым Микола Гаврилович с досадой сказал:

— Ну шо вы збижалыся? Чи вы жидив не бачилы, чи шо?

Жидами, как я впоследствии понял, назывались здесь все городские люди в отличие от местных хохлов.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Степь да степь кругом

Из книги Замысел автора Войнович Владимир Николаевич

Степь да степь кругом Мое поколение, вероятно, последнее в истории человечества, из которого кое-кому лично известно, что значит «степь да степь кругом, путь далек лежит».Бескрайнее пространство: ни деревьев, ни кустов, ни выпуклостей, ни впадин, только полынь, бурьян,


Степь незнаемая

Из книги Танкист на «иномарке». Победили Германию, разбили Японию автора Лоза Дмитрий Федорович

Степь незнаемая В конце июня сорок пятого года закончилась переброска по железной дороге из Чехословакии в Монголию соединений 6-й гвардейской танковой армии. 9-й гвардейский механизированный корпус разгрузился на станции Чойболсан. Его 46-я танковая бригада


27. СТЕПЬ

Из книги Полутораглазый стрелец автора Лившиц Бенедикт Константинович

27. СТЕПЬ Раскруживайся в асфодели, В рябые сонмища галчат: По пелене твоей звучат Упорные виолончели. И луковицы взаперти Забудь тепличными цветами — Вздыбясь щербатыми крестами, На повороте


279. СТЕПЬ

Из книги Улыбка фортуны автора Мюге С Г

279. СТЕПЬ Куда ни глянешь — степь. Зеленый ряд могил. Мечтательная даль, что мглою синих крыл Чарует и зовет в глубь эллинских колоний. Кой-где над овидью недвижно стынут кони И скифских пахарей возы и шалаши. Из-под земли бегут ключи, журча в тиши, А с моря дует ветр,


Степь

Из книги Морозные узоры: Стихотворения и письма автора Садовской Борис Александрович


СТЕПЬ

Из книги Танкист на «иномарке». Победили Германию, разбили Японию. автора Лоза Дмитрий Федорович

СТЕПЬ Тучное поле Микулою орано. К сизым лощинам приникли туманы. В небе вещанья угрюмого ворона, В синей дали голубые курганы. В темном кургане чьи кости заржавые? Кто там, истлевший, с мечом и доспехом? Смолкнули ворона крики кровавые, Гулкая степь им ответила эхом. То


Степь незнаемая

Из книги Лирика автора Санников Григорий Александрович

Степь незнаемая В конце июня сорок пятого года закончилась переброска по железной дороге из Чехословакии в Монголию соединений 6-й гвардейской танковой армии. 9-й гвардейский механизированный корпус разгрузился на станции Чойболсан. Его 46-я танковая бригада


«Немеет степь…»[9]

Из книги Вильямс автора Крупеников Игорь Аркадьевич

«Немеет степь…»[9] Немеет степь в багровом душном зное. Ни деревца, ни тени. Тишь да гладь — Такая гладь, что краю не видать. Недвижен день, как вол на водопое. Трава повыгорела от жары, Унылы опаленные бугры, Пустые, пересохшие овраги… Ни облачка, ни капли


X. КАМЕННАЯ СТЕПЬ

Из книги Походы и кони автора Мамонтов Сергей Иванович

X. КАМЕННАЯ СТЕПЬ «Все эти враги нашего сельского хозяйства: ветры, бури, засухи и суховей, страшны нам лишь только потому, что мы не умеем владеть ими. Они не зло, их только надо изучить и научиться управлять ими, и тогда они же будут работать нам на пользу». В. В.


СТЕПЬ ОЖИВАЕТ

Из книги Каменный пояс, 1983 автора Егоров Николай Михайлович

СТЕПЬ ОЖИВАЕТ Я выбрал самый высокий курган. Ваньке пришлось карабкаться, чтобы взобраться на него. Сверху открывался широкий вид на безграничную степь, усеянную курганами, свидетелями былой буйной жизни.Длинные колонны конницы пересекали степь.— Как прежде, во времена


СТЕПЬ

Из книги Автопортрет: Роман моей жизни автора Войнович Владимир Николаевич

СТЕПЬ Родная степь! С моей любовью Мне не поделать ничего. Слилось мое биенье крови С порывом ветра твоего. С казачьей песнею бунтарской, С копытным топотом в пыли, С прищуром глаз полутатарских, И легким всадником вдали, И с этой птицей непокорной, Несущей песню в


Степь да степь кругом

Из книги Угрешская лира. Выпуск 3 автора Егорова Елена Николаевна

Степь да степь кругом Мое поколение, вероятно, последнее в истории человечества, из которого кое-кому лично известно, что значит «степь да степь кругом, путь далек лежит».Бескрайнее пространство: ни деревьев, ни кустов, ни выпуклостей, ни впадин, только полынь, бурьян,


Степь

Из книги Любимец Гитлера. Русская кампания глазами генерала СС автора Дегрелль Леон

Степь Здесь ветра сабельное пенье и белый жар солончака. Одеты в золото забвенья и степь, и дымные века… Ловя чужой тревожный запах, от скачек и от крови пьян, он здесь стоял лицом на запад — пропахший потом басурман. Не ты ли, ветер, в дни разгула орды свирепой, как


Воющая степь

Из книги Память о мечте [Стихи и переводы] автора Пучкова Елена Олеговна

Воющая степь Наша жизнь под Щербиновкой становилась невыносимой. Мы кое-как заткнули соломой окна, в которых отступавшими советскими бандами была выбита половина стекол. Но холодный ветер врывался и ожесточенно продувал нас между досками пола. Мы надевали на себя все


Степь

Из книги Обыкновенная история в необыкновенной стране автора Сомов Евгенией

Степь Трава в степи засохла до корней — И травы, и цветы, как губы, сухи. Как после сокрушительной разрухи, Осталась степь, изведав суховей. И жизнь бесплодна, как театр теней, И безголосы домысли и слухи… Стоят цветы как древние старухи, Пугаясь зримой бренности


Степь, да степь кругом…

Из книги автора

Степь, да степь кругом… Ах, как же ты прекрасна, казахстанская степь, когда летним вечером, после знойного дня стихает ветер и огромный темно-багровый диск солнца трепещет в потоках воздуха, медленно уходя за горизонт. С долин начинает тянуть прохладой, и степь уже дышит