Глава 5. УПУЩЕННЫЕ ШАНСЫ

Глава 5. УПУЩЕННЫЕ ШАНСЫ

Через несколько дней (17 ноября. — Ред.) мы продолжили наступление с целью захватить Ростов-на-Дону. И вновь мы двигались на восток, на этот раз в условиях необычайно ранней и морозной русской зимы. Танковая группа Клейста включала моторизованную дивизию лейб-штандарт СС «Адольф Гитлер», 60-ю моторизованную дивизию и остатки 13-й и 14-й танковых дивизий. У нас не было теплых шинелей, теплого нижнего белья, а большинство не имело даже перчаток. Особенно плохо приходилось ночами. Мы сидели в отбитых у противника траншеях, накрывшись с головой брезентом, застывшим от мороза, а снаружи бушевала метель, наметая высокие сугробы. Много солдат замерзло насмерть. Особенно мучительно было оправляться, и всякое мало-мальски защищавшее от морозного ветра сооружение использовалось нами в первую очередь не для проживания, а в качестве отхожего места.

На третий день нашего наступления густой туман окутал скованную морозом землю, видимость была не более трех метров. Отовсюду вокруг слышался тяжелый лязг и скрежет бронированных чудовищ. Медленно и осторожно мы ощупью пробирались вперед сквозь плотную белую завесу, замирая на месте и прислушиваясь каждые несколько минут. В конце концов, полностью потеряв контакт с соседями справа и слева, мы вовсе остановились. Туман несколько рассеялся, но было видно не более чем на двадцать метров. Примерно через десять минут до нас явственно донесся топот марширующих ног, и мы из осторожности на всякий случай залегли в снегу, изготовившись к стрельбе. Командир роты не имел ни малейшего представления о том, что происходит; ведь это могли быть наши собственные части, выдвинувшиеся, подобно нам, слишком далеко вперед. Но в этот момент туман на мгновение рассеялся, и мы ясно увидели не далее как в пятистах метрах перед нами целый полк автоматчиков НКВД.

Командир немедленно приказал открыть огонь и срочно запросил по радио помощи. Вскоре примчалась и развернулась непосредственно за нами батарея 88-миллиметровых орудий. Между тем боевой клич атакующих русских показался нам довольно странным: он звучал немного тонко и визгливо. Так кричать могли только подростки, вероятно комсомольцы. Невзирая на наш огонь, противник атаковал с необычайным воодушевлением и быстро приближался к нашей оборонительной линии. Стрелявшие прямой наводкой четыре орудия пробивали огромные бреши в рядах наступавших.

Постепенно их напор стал ослабевать. Заметив это, наш командир роты повел два взвода в контратаку, и остатки неприятельского полка повернули вспять. Когда мы добежали до первых убитых, у меня буквально подкосились ноги. Перед нашими глазами открылась ужасная картина: поле было усеяно изуродованными телами молодых женщин и девушек, на вид не старше двадцати лет. На белом снегу расплывались большие лужи крови, там и сям валялись оторванные конечности. Перешагивая через поверженные женские тела, мы возобновили наступление, которое развивалось быстро и без помех, и скоро достигли предместий Ростова.

В этот вечер мое отделение отрядили дежурить на передовом перевязочном пункте. Сначала мы возликовали, радуясь возможности немного отогреться в теплом помещении, выполняя, как нам представлялось, сравнительно несложные обязанности. Но, окончив дежурство, мы радовались еще больше. Снаряды снаружи падали так близко, что взрывной волной сорвало с петель ставни, и их заменили листами картона. Кроме того, нам приходилось постоянно наблюдать, как на наших глазах души бравых солдат покидают их истерзанные тела.

Вот санитар только что сделал укол ефрейтору, получившему ранение в легкое.

— Вам не следует говорить, — предупредил я. — Ничего не поделаешь.

Тяжело дыша, ефрейтор не спускал с меня лихорадочно блестевших глаз, следя за каждым моим движением, и даже попытался что-то сказать, но я жестом остановил его. Поток раненых нарастал, и у меня уже не было возможности уделять ефрейтору много времени, тем более что скоро его все равно должны были отправить в тыл. Но внезапно он окликнул меня.

— Мне нужно вас кое о чем попросить… Возьмите мой автомат и сохраните его. Ребята из моего взвода непременно придут меня навестить; отдайте автомат им, он очень им пригодится во время уличных боев.

— Хорошо, дружище, твой автомат я сберегу.

Когда его погрузили в санитарную машину, он вновь пытался что-то добавить, но я перебил его:

— Не волнуйся, приятель, твой автомат они получат.

Улыбка скользнула по бледному лицу ефрейтора, затем

санитар захлопнул дверцу автомашины.

А раненые все прибывали, и нам приходилось все чаще, держа наготове оружие, выбегать в стужу на изрытое воронками поле, чтобы помочь раненым добраться до перевязочного пункта. Как правило, медицинская помощь для большинства поспевала вовремя, но некоторые уже с самого начала были-обречены. На баварца из 17-й роты из засады напал советский политрук и дважды прострелил ему голову. Теперь баварец лежал при смерти в задней комнатке в безнадежном состоянии, но его сильное тело все еще не желало сдаваться. Но вот снова поступили раненые, и с ними двое солдат из 17-й роты; одному осколок перебил руку, а другой получил пулю в живот.

— И кто это здесь бунтует? — спросил один из них и, услышав фамилию, воскликнул: — О боже! Неужели наш Зепп?

По мнению санитара, буквально валившегося с ног от усталости после двадцатичетырехчасовой непрерывной работы, баварец уже находился в состоянии предсмертной агонии. Оба его товарища настояли на том, чтобы побыть с умирающим.

Над нашим передовым перевязочным пунктом непрерывно с воем проносились снаряды русских. В какой-то

момент русские задействовали многозарядные пусковые установки реактивных снарядов (имеются в виду 16-за-рядные БМ-13, прозванные «катюшами», а немцами — «сталинскими органами», были также варианты пусковых систем не только на автомобилях, но и на легких танках, тракторах, бронепоездах. — Ред.), которые дали залп, выпустив сорок два снаряда. Вскоре вернулась санитарная автомашина, чтобы забрать очередную партию раненых, в том числе и двоих солдат 17-й роты.

— Не отправляйте меня сейчас, — попросил раненный в руку солдат. — У меня есть время, мне можно подождать, а я не могу оставить Зеппа умирать здесь в одиночестве.

Другой солдат, раненный в живот, тоже попытался задержаться, но ему все-таки пришлось уехать. Он отлично понимал опасность своего состояния и знал, что чем быстрее он окажется в госпитале, тем больше у него шансов выжить, и тем не менее он умолял отложить его транспортировку до следующего рейса.

Работа шла своим чередом. Раненые прибывали и убывали. Баварец из 17-й роты вел свой последний бой, и ни врачи, ни товарищи не могли ему ничем помочь, кроме как немного облегчить его страдания своим присутствием.

На следующий день после короткого, но чрезвычайно кровопролитного боя мы вышли к ростовскому аэродрому. К сожалению, именно в этот знаменательный момент мне пришлось вернуться в Таганрог по служебным делам. А через несколько дней русские сокрушили нашу оборону, в частности на участке, который занимала одна из саксонских дивизий, и в итоге вновь заняли Ростов. Нам не оставалось ничего другого, как отбиваться от наседавшего противника на наших прежних позициях у Самбека.

Тем временем в Таганроге поднялась настоящая паника. Тыловые службы и сотрудники гражданской администрации, которым обычно не терпелось держаться как можно ближе к фронту, вдруг засуетились и начали поспешно собираться, чтобы покинуть свои резиденции. Служба материально-технического снабжения даже забыла в суматохе сборов взорвать склады с боеприпасами — многие тонны. Но эти брошенные запасы очень пригодились нашим боевым соединениям: они получили возможность вести огонь по наступавшему неприятелю, не экономя снарядов и патронов. Именно это позволило остановить русских, несмотря на их браваду и полное презрение к смерти.

С исходом тыловых служб исчезло и все то, что отравляло нам жизнь в Таганроге. Теперь нам попадались навстречу только свои офицеры и можно было свободно гулять по улицам без толкотни. Невзирая на постигшую нас крупную неудачу, мы не унывали и сохраняли высокий боевой дух. У нас не возникало и тени сомнения в нашей способности справиться с ситуацией. Городская полиция, сформированная из местных антикоммунистов (более точное определение — коллаборационисты, еще точнее — предатели. — Ред.), неоднократно настоятельно просила дать им больше боеприпасов. Ведь с самого начала каждому полицаю из предосторожности выдали только пять патронов.

Общение с полицаями лишний раз подтвердило верность моей точки зрения касательно русских людей. А какое различие в поведении этих людей и работников наших тыловых подразделений! Сильно обескровленные немецкие дивизии, прозванные «пожарными командами», поскольку их всегда бросали в самое пекло, срочно нуждались в пополнении личного состава. Но вместо того чтобы взять в руки винтовку и помочь нам, фронтовикам, эти тыловые службисты бросились бежать так быстро и далеко, насколько у автомобилей хватало лошадиных сил и горючего. А вот полицаи из местных жителей только попросили снабдить их боеприпасами, которых им так и не дали.

В эти дни, как только главная опасность миновала и положение более или менее стабилизировалось, мы имели удовольствие приветствовать важного господина из канцелярии Эриха Коха (гаулейтер Украины. — Ред.). Великолепная коричневая форма политического босса, украшенная золотой тесьмой, казалась нам здесь, в Таганроге, довольно нелепой. Но только не русским. Они устроили в честь сановного гостя — я забыл его имя — грандиозную попойку. К тому времени уже стало достаточно ясно, что Германия вовсе не собирается выполнять ранее данное обещание относительно роспуска колхозов, встреченное крестьянами с огромным энтузиазмом, а намеревается использовать эти крупные хозяйства для собственных нужд. Ради сиюминутного улучшения благосостояния немецкого народа мы забыли о наших долгосрочных интересах на Украине. Подобно большевикам, немцы, пообещав, тоже не сдержали слово. Проигнорировали мы и горячее стремление многих украинцев добровольно служить в германских вооруженных силах. Правда, отдельные воинские части принимали этот контингент на свой страх и риск, но почти только для выполнения различных вспомогательных работ, например на кухне. Однако и в данных случаях добровольцы не имели ни юридических прав, ни официального статуса, и их условия труда определялись исключительно предварительными договоренностями или единоличным решением командира части.

Я терялся в догадках, ища разумное объяснение всем этим неувязкам и промахам. Но в один прекрасный день наступило прозрение, я понял: гитлеровская Германия вовсе и не собиралась использовать предоставившуюся ей на Востоке великолепную возможность. Теория разделения рас (на высшую нордическую расу, призванную господствовать, и низшие расы, участь которых подчиняться и работать либо быть истребленными — за ненадобностью или вредностью — как евреи и цыгане! — Ред.) слишком глубоко проникла в сознание немцев, возобладав над здравым смыслом и пониманием собственного исторического предназначения. Мы были не готовы даровать порабощенным и угнетенным народам свободу и уравнять их с собой, отказывались признать их равноправными партнерами, лишь отводя им роль вспомогательной рабочей силы. Мы не только не привлекли на нашу сторону миллионы украинцев, которые, безусловно, помогли бы перевесить чашу весов на Востоке в нашу пользу, а,

напротив, сделали все, чтобы оттолкнуть их и разочаровать.

Великую и прекрасную идею освободительной миссии на Востоке подменили карательные методы господства. Вместо национальной независимости и свободы немцы принесли еще более тяжелое ярмо. Мы стали вести себя как балтийские феодальные бароны, сметенные ураганом Октябрьской революции.

Эти ужасные открытия не давали мне покоя, постоянно давили на мой бедный мозг. Мы прошли, подобно гигантскому плугу, по необъятным просторам России, и мощную волну энтузиазма, с каким население встретило нас (эсэсовец преувеличивает — меньшинство! — Ред.), можно было бы превратить в широкую и бурлящую реку, но мы с трагической слепотой делали все, чтобы сдержать и перекрыть ее и подчинить нашим краткосрочным интересам. Ради сиюминутной выгоды мы упустили великолепный приз, взять который было не так уж и трудно — стоило только руку протянуть.

Практически все наши солдаты, с которыми мне пришлось беседовать, полностью разделяли мое мнение. Те, кто верил в необходимость жесткой политики и толковал о «диких бурятах», как правило, не отличались большим умом и редко попадались там, где шли жаркие бои.

Честно говоря, меня, главным образом, беспокоила судьба не русских людей, хотя я проникся к ним уважением и любовью, хорошо узнав их в самые тяжелые часы моей жизни. Как немца, меня в первую очередь тревожила судьба моих соотечественников, и я по-прежнему твердо верил в нашу победу над Кремлем. «И сколько же крови лучших сынов Германии и слез безутешных матерей должно пролиться, — думалось мне, — прежде чем цель будет достигнута?» А ведь многие полагали: зачем действовать более тонко и рационально, если тот же самый результат можно получить окрикохм и хлопаньем бича?

Практически все наши планы, основанные на знаниях об интеллектуальном, экономическом и военном потенциале Советского Союза, были ошибочны, ибо имевшиеся у нас сведения, из которых мы исходили, оказались неверными. Граница, отделяющая Восток от Запада, не просто географическое понятие, а рубеж, имеющий принципиальное значение. Величайший в истории человечества эксперимент, тщательно продуманный и подготовленный и последовательно осуществленный, длился достаточно долго, чтобы принести определенные плоды. Да и он, продолжавшийся на протяжении тридцати лет (в 1941 г. исполнилось 24 года со дня Октябрьского переворота. — Ред.), уже перестал быть экспериментом в обычном понимании этого слова, приобретя индивидуальные отличительные черты. Даже сам Карл Маркс, прародитель коммунистов, при всем его прусском образе мышления, от которого он, будучи евреем, так и не избавился, никогда и не думал о столь дерзкой попытке. Понадобился такой титан мысли, как Ленин, обладавший холодным расчетом и калмыцким (с равным успехом можно сказать «еврейским», «германским», «русским» — если перечислять количество кровей, замешенных в Ленине — сыне получившего дворянство русского мещанина (с какой-то примесью поволжских кровей и рано умершего) Ильи Николаевича Ульянова и дочери крещеного еврея Александра (Израиля) Бланка Марии, которая и дала своим детям «немецкое воспитание», как говорили знавшие семью жители Симбирска. — Ред.) упорством, чтобы путем осуществления целой серии рискованных экспериментов воплотить марксистскую псевдофилософию в реальность. В характерной для него манере мыслить и действовать Ленин, перед тем как выдвинуть свой новый экономический план — венец (не венец, а вынужденная мера — провал «мировой революции» и восстания по всей стране (Кронштадтский мятеж и Тамбовщина лишь малая их часть, а были и такие грандиозные, как Тобольское, и сравнительно небольшие — десятки и сотни). Поняв, что русский народ сразу не победить, Ильич настоял на принятии своими, в основном нерусскими, соратниками НЭПа, чтобы вернуться к «окончательному решению русского вопроса» позже. — Ред.) его революционной деятельности, — заложил его теоретические и политические основы.

И не случайно большевики, верные своему лозунгу «Религия — опиум для народа», неразрывно увязывали свои успехи на Востоке с уничтожением всякой религии. Среди 20 миллионов, погибших во время Гражданской войны 1917–1922 гг. после Октябрьской революции (согласно серьезным исследованиям, смута 1917–1922 гг. стоила России (в границах 1939 г.!) около 30 млн человек (см.: Население Советского Союза. 1922–1991. М., 1993). К началу 1923 г. от населения начала 1918 г. (148 млн) уцелело 118,5 млн, то есть. 19,9 процента исчезло! (18,9 млн человек за эти годы родилось, поэтому чистая убыль около 11 млн). Это в границах 1939 г. Население же царской России в 1914 г. достигло 180,6 млн. На отторгнутых от Советской России землях тоже погибли миллионы людей. — Ред.), были епископы, священники (большинство священнослужителей было истреблено. — Ред.) и члены христианских религиозных общин. Задача изжития любых религиозных проявлений была возложена на контролировавшиеся государством учебные заведения, профсоюзы, Союз воинствующих безбожников, и, прежде всего, на комсомол и партию. Эта борьба закончилась почти полной ликвидацией в Советском Союзе самой христианской идеи. В течение тридцати (двадцати четырех. — Ред.) лет людям вдалбливали при любой возможности мысль о том, что «Бога нет». Все конфессии клеймились, как средневековый предрассудок, и целые поколения выросли с твердым убеждением, что крест — это римско-еврейская разновидность обыкновенной виселицы, а Бог — седобородый старец, чем-то похожий на гнома из народных сказок. Преднамеренная попытка отнять у людей идею Бога — духовную основу жизни — увенчалась полным успехом. (Так, во всяком случае, казалось. Но оказалось неверным. — Ред.) Этот материалистический эксперимент породил на широких просторах России религиозный хаос. В итоге только горстка мужчин и женщин преимущественно старшего поколения, объединившихся в тайные секты и молитвенные группы, продолжают совершать религиозные обряды, но не стоит думать, что они оказывают на

население Советского Союза в целом хоть какое-то влияние.

Что же касается московского патриарха, то его существование — явный обман, организованный НКВД, а роль — слишком ничтожна, чтобы ее можно было рассматривать всерьез. Было бы грубой ошибкой полагать, что люди за железным занавесом — по сути, совершенно новая разновидность человека — так же чувствуют и так же мотивируют свои действия и поступки, как и мы. Новые интеллектуальные подходы обусловили и новые эмоциональные восприятия. Побудительные мотивы и аргументы, имеющие для нас решающее значение, абсолютно не действуют в новой России, а порой даже дают прямо противоположный результат. В ходе ленинского эксперимента основательно перемешались привычные критерии и ценности, что в итоге привело к духовной изоляции Востока, то есть к ситуации, которую на первый взгляд даже невозможно себе представить.

В довершение всего случилось так, что для нас существенным источником информации о жизни в Советском Союзе были белогвардейцы, бежавшие из России. Но в подобных вопросах, как известно, беженцы обычно являются чем-то вроде «даров данайцев» для приютившего их государства, ибо их сведения о собственной стране не только всегда субъективно окрашены, но — что более серьезно — они обычно относятся к периоду, давно ушедшему в прошлое. Бывшие участники Белого движения не только не знают современной России, но охотно рисуют созданную собственным воображением картину жизни в Советском Союзе, выдавая желаемое за действительное.

Уничтожение царского режима и ликвидация помещиков, буржуазии и зажиточных селян привели к исчезновению социального, экономического и духовного различия между пролетарскими и крестьянскими массами, пережившими «русский холокост» (по количеству жертв на порядок превышающий хорошо известный еврейский (от 2,7 до 5,7 млн, последняя цифра многими считается сильно завышенной) или геноцид армян в Турции — 1,5 млн. К 30 млн жертв революции (в основном от голода и эпидемий, но несколько миллионов унес террор) надо добавить около 10 млн погибших в ходе коллективизации и индустриализации. Еще некоторое количество людей погибло в ходе «селекции», осуществлявшейся в 1921–1941 гг. органами, — «просто расстреляно» было около 700 тыс., сколько умерло раньше времени от тяжких условий жизни — могут подсчитать демографы. Однако вопрос о «русском холокосте», в отличие от еврейского и армянского, пока упорно замалчивается. — Ред.). Для них наряду с новым экономическим устройством нужно было создать и новый социальный порядок. Ее концепцию заимствовали у практиковавшегося в экономической сфере коллективизма, а ее первой жертвой стали сохранившиеся после Октябрьской революции остатки индивидуализма как нравственной силы. Основой всех аспектов и сторон советской жизни сделались «массы».

Эти рожденные новой эпохой массы, воодушевленные новыми идеалами и целями, полностью обособились от остального мира. Они уже не понимали того, что происходило за пределами границ новой России, изъяснялись уже на своем специфическом языке, на нем говорили также их сердца и^эазум. Подобному развитию, вне всякого сомнения, во многом способствовали благоприятные внешние условия: пресловутый экономический эксперимент не удался бы нигде в Европе, кроме как на необъятных просторах России. Россия, самостоятельное государство, оставалась изолированной от западного влияния, а экономические промахи в одних областях уравновешивались успехами в других. Аналогичным образом обстояло дело и с экспериментом в духовной сфере. Ни у какого другого народа он не зашел бы так далеко, как у русских. Русские люди издавна с недоверием и подозрительностью относились к своим соседям (было за что. — Ред.) и истово верили в свое предназначение в качестве спасителей мира от всех бед и пороков. У русских любая идея становится религией, даже атеизм. Не последнюю и не менее важную роль сыграло и то обстоятельство, что все эти эксперименты усилили стадные чувства славянских рас. Эти расовые и географические факторы в сочетании с присущей Москве настойчивостью в достижении поставленных целей, невзирая на любые жертвы и препятствия, явились ценнейшими союзниками большевиков при осуществлении ими упомянутого эксперимента.

С вторжением вооруженных сил Германии эксперимент оказался в смертельной опасности. Сталинская политическая изоляция была нарушена, занавес приподнят, и у народов Советского Союза, несмотря на все допущенные нами ошибки, появилась возможность для сравнения. А это уже представляло прямую угрозу самим основам большевизма, особенно если затрагивался чрезвычайно чувствительный вопрос относительно уровня й образа жизни простого люда. Тогда внезапно спадали разбитые вдребезги оковы коллективизма, и перед изумленным взором на горизонте возникал совсем иной мир. Быть может, еще не очень ясный и в чем-то проблематичный из-за издержек войны и многочисленных ошибок германской военной и гражданской администрации, но все же более желанный в сравнении с большевистским «раем».

В этот решающий момент для всего человечества большевиков (уже политических банкротов) спасли превратные представлениям немцев о русских и соответствующее этим представлениям обращение с ними. Но это было еще не все. Побудив русский народ, как при наполеоновском нашествии, дружно встать на защиту своей земли, мы тем самым помогли большевикам добиться внутренней политической консолидации, превосходившей все их самые смелые мечты, и наделить эту войну ореолом «священной и патриотической».

Своим неоправданно жестким администрированием, так напоминавшим царскую Русь времен боярского правления (в представлении эсэсовских политинформаторов. Скорее — времен татаро-монгольского ига или периода военного коммунизма 1918–1921 гг. — Ред.), своим полным игнорированием советской (и русской. — Ред.) истории, непониманием национальных и психологических потребностей измученных людей мы поставили население России, только-только пробуждавшееся от оцепенения,

перед необходимостью выбирать между германской нагайкой и большевизмом.

Перед лицом допущенных немцами грубых человеческих и политических просчетов и промахов русские и другие народы СССР проголосовали за большевизм, имевший хотя бы то преимущество, что являлся продуктом не чужеземного, а собственного, отечественного производства.

Сталин моментально ухватился за брошенный ему недальновидным германским руководством (как нельзя кстати!) спасательный круг и, с необыкновенным проворством приспосабливаясь к изменившейся ситуации, сумел с молниеносной быстротой вновь оживить уже отходивший большевизм, на этот раз, однако, без Маркса и Ленина. Сталин восстановил прежние символы и воинские знаки различия (гвардия, офицерство, погоны и др.), выброшенные ранее большевиками на помойку, поспешно очистил их от кровавых пятен, оставленных Октябрьской революцией, и вручил торжественно и с надлежащей помпой уцелевшим остаткам разбитых дивизий Красной армии (понятие «гвардия» было возвращено приказом от 18 сентября 1941 г., и звание гвардейских было присвоено не разбитым, а отличившимся дивизиям. Погоны бы#и введены в январе — феврале 1943 г., когда уже становилось ясно, что победа над Германией — только вопрос времени. В 1943 г. было восстановлено патриаршество, открыты тысячи приходов — война со своим народом была прекращена, многим казалось, что навсегда. — Ред.).

Для удовлетворения духовных потребностей (главным образом представителей старшего поколения) большевики не поленились с помощью и под контролем НКВД воссоздать Русскую православную церковь и посадить в министерское кресло лояльного Кремлю святейшего патриарха.

Таким образом, в результате придания войне захватнического, колониального характера одной стороной (Германией) и невиданного в истории политического жонглирования — другой, война за сохранение коммунизма превратилась в войну освободительную, вненародную, что, в свою очередь, позволило Сталину осуществить свою давнюю мечту о соединении марксизма с наследием Московского удельного княжества (скорее — Российской империи!). Родился новый макиавеллизм советского разлива, свободный от каких-либо теоретических и политических принципов. Научный коммунизм уступил место российскому империализму, сохранив, однако, свою внешнюю форму, словесную атрибутику и логику мышления.

Сочетание российского империализма с большевизмом представляет собой самую серьезную угрозу не только Германии, но и всей западной культуре и цивилизации со времен Чингисхана. Только добившись подобного союза, Сталин смог выжимать из россиян последние силы, чтобы использовать их для создания дополнительных бронетанковых дивизий, а также на фабриках, заводах и в колхозах и для дорогостоящих исследований в области атомного и бактериологического оружия. Только после этого рухнули окончательно всякие надежды, что русские сами найдут в себе силы свергнуть своих коммунистических хозяев.

И уже не имело никакого значения, вызывали ли у народа НКВД или коммунистическая партия чувство ненависти или нет. Ведь речь шла о судьбе отчизны. Ради спасения Родины-матери ее дети были готовы на любые жертвы. В целях укрепления сталинского режима были с успехом задействованы все факторы: политический, военный, экономический и — что особенно важно — психологический.

Предоставленные самим себе, большевики вряд ли пережили бы первоначальную серию военных неудач. Против них наверняка выступили бы русские националисты, желая спасти хотя бы остатки былого государства, но и они в одиночку не справились бы со всеми тяготами войны, как это уже случалось в 1905 и 1917 гг. По сути, поражение правящих классов России в 1917 г. явилось логическим следствием их слабости, проявленной в 1905 г. (В 1904–1905 гг. неудачный исход войны был обусловлен подлым, без объявления войны, нападением Японии, которой в дальнейшем удалось по частям уничтожить русский флот. Однако на суше при дальнейшем продолжении войны у японцев шансов не было, и только начавшаяся революция (и потеря флота, сделавшая решительные действия против самой Японии невозможными) заставила правительство России согласиться на мир с истощенной войной Японией. — Ред.)

Именно после объединения Сталиным духовных и физических сил, русского национализма и большевизма, возникла смертельная опасность для всего некоммунистического мира.

Все это мы четко и ясно понимали, но самым ужасным было то, что мы сами перестали размышлять и задумываться. Наши поступки и даже желания были как бы запрограммированы, и я пережил настоящий шок, сравнивая уровень свободомыслия у немцев и русских. Получалось так, что мы сохранили нашу внутреннюю свободу только в незначительных, второстепенных и несущественных вопросах. Над всеми действительно важными проблемами мы уже не размышляли, за нас думали другие. Разумеется, это не так бросалось в глаза и не имело большого значения в военной области. Ни один генерал не станет спрашивать своих офицеров или солдат, как ему следует поступить в бою: атаковать или отступить. И в самом деле, армия является своего рода механизмом, который можно уберечь от поломок или, наоборот, разрушить, действуя мужественно или трусливо. На поле боя даже один солдат в состоянии подчас решить исход сражения.

С фундаментальными вопросами политики нельзя обращаться механически, тем более нельзя их решать с использованием псевдонаучных методов. И люди не могут служить объектом эксперимента, особенно тогда, когда всем уже ясно, что эксперимент провалился.

Примерно в это же время в разговорах стало всплывать новое имя — Георгий Жуков. Всякий раз, когда наши дела на каком-либо участке фронта шли неважно, когда явственно ощущалось присутствие на противоположной стороне энергичного военачальника, наши командиры обычно знающе улыбались — Жуков!

В лице Георгия Жукова советская Красная армия выдвинула военного руководителя действительно крупного масштаба, настоящего Наполеона большевизма. Своим тактическим и стратегическим искусством он отодвинул в тень изрядно заплесневелых кумиров Гражданской войны, будто их вовсе и не существовало. Все «герои Красного Октября» — Буденный, Тимошенко и старый друг Сталина и его собрат по оружию Ворошилов — почти полностью утратили былую значимость в сравнении с «великим генералом».

Именно он после позорных поражений (в которых и его изрядная вина, поскольку до 29 июля Жуков был начальником Генерального штаба. — Ред.) организовал первое реальное сопротивление германским армиям и затем, сильно измотав в оборонительных боях немецкие войска, перешел в наступление.

А вот на нашей стороне герой военной кампании на Западе, «добрый гений» и моральная сила победоносных танковых армий генерал Гудериан был обречен на бездействие, впав в немилость из-за того, что не достиг поставленной цели; между тем всем была хорошо известна причина: Гитлер, прислушавшись к советам штабных генералов старого поколения, отверг предложенный Гудерианом план наступления. (Гудериан был отстранен от командования 2-й танковой армией из-за противодействия требованию Гитлера удерживаться на занимаемых рубежах, часто невыгодных, зимой 1941/42 г., а также из-за козней личного врага Гудериана — фельдмаршала Клюге, назначенного командующим группой армий «Центр», то есть ставшего непосредственным начальником Гудериана. Ранее, в августе 1941 г., Гитлер отверг мнение Гудериана и других генералов группы армий «Центр» о продолжении наступления на Москву, временно перенацелив часть сил группы армий «Центр» (в том числе 2-ю танковую группу Гудериана) на юг с целью окружения советских войск в районе Киева. — Ред.)

Во мне зрела и накапливалась непреодолимая тяга к родным местам. По моему мнению, я смог бы найти способ довести известные мне факты и одолевавшие меня сомнения до сведения ответственных лиц в государстве, представить реальную картину сложившейся ситуации авторитетным руководителям, лично не знакомым с положением дел на Восточном фронте. Невозможно было и вообразить, чтобы открывшийся нам на Востоке уникальный во всех отношениях благоприятный шанс был бездумно и безвозвратно упущен.

Вскоре я, весьма кстати, получил приказ отправиться на несколько месяцев в гау Вестмарк в «трудовой отпуск». И, сидя в Нетопленом вагоне поезда, спешившего в сторону родного дома, я не столько радовался счастливому избавлению на несколько месяцев от ужасов Восточного фронта, сколько почти все время ломал голову над средствами и способами, которые позволили бы мне добраться до представителей высших государственных эшелонов власти.

Прибыв на место, я честно и откровенно поделился своими мыслями и опасениями с гаулейтером Йозефом Бюркелем, прежде всегда с большим вниманием относившимся ко*-"Всему сказанному или предложенному мною. На этот раз он наотрез отказался выслушать меня по проблемам восточных земель. При встрече меня также очень серьезно предостерег давний друг, известный венский журналист Эрнст Хандсман.

— Ты только повредишь себе, если будешь повсюду стараться пробить головой стену, — заметил он. — Твой непосредственный командир говорит весьма любопытные вещи о тебе… Будто тебя не устраивает Восточный фронт, например… И тебе следует остерегаться СД (в данном случае внутренняя служба этой службы безопасности. — Ред.), они уже заинтересовались тобою.

— А ты сам разве боялся открыто высказывать свое мнение в те времена, когда партия боролась за власть, когда речь шла о жизненно важных вещах и у тебя было на этот счет свое мнение? — парировал я.

— Но послушай! Ты всего лишь фельдфебель… И ты полагаешь, что видишь проблемы яснее, чем люди на самом верху?

— Я наблюдал за происходившим непосредственно на месте, а потому не могу ошибаться. Вся наша восточная политика — сплошной промах, и вовсе не по мелочам. Меня волнуют крупные проблемы, которые решающим образом определят наше будущее, пойдем ли мы тем или иным путем.

Расстались мы довольно холодно.

По прибытии в редакцию я обнаружил целую кучу дел, ожидавших меня. И все-таки я нашел время составить короткий, но обстоятельный меморандум о совершаемых Германией ошибках на Востоке и отправить его в Антикоминтерн, рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру, Йозефу Геббельсу и в Имперское министерство по делам восточных (то есть оккупированных. — Ред.) территорий. Послал я копию и Йозефу Бюркелю. Какое-то время ничего не происходило, но вскоре я начал замечать, что некоторые из моих друзей стали избегать моего общества. Однажды меня все-таки вызвали в Берлин, где я сначала имел непродолжительную, но чрезвычайно поучительную беседу в кафе «Кайзерхоф» с представителем Антикоминтерна, а затем с капитаном Хадамовски, правой рукой Геббельса. Принял он меня исключительно холодно, перед ним на столе я заметил свой меморандум. Я было начал говорить о содержавшихся в документе идеях, но он перебил меня словами:

— У вас, вероятно, было достаточно времени еще раз все хорошенько обдумать?

— Еще раз обдумать? Зачем?

— Вы должны, я надеюсь, понимать все значение своих, между прочим, бездоказательных утверждений.

— По каждому случаю я могу представить неопровержимые доказательства, — заверил я горячо. — Но меня интересует в первую очередь судьба вовсе не бурят, а Германии и всей Европы.

— Значит, вы и впредь, — холодно улыбнулся Хадамовски, — намерены докучать министру подобными выдумками?

— Так ставить вопрос не следует. Как немецкий журналист, я просто обязан информировать обо всем, что считаю важным для государства.

— Ну что же, — поднялся Хадамовски. — Полагаю, вы достаточно хорошо сознаете свою ответственность.

— Ответственность меня не страшит.

Через несколько минут меня принял Геббельс. И хотя я прежде никогда с ним не встречался, он всячески старался быть радушным и обходительным. Я говорил около двадцати минут. Выслушав меня внимательно, он улыбнулся.

— Я рад, что вы поделились со мной откровенно своими сомнениями, — сказал он чрезвычайно любезным тоном. — Но позвольте мне напомнить вам, что в период величайших исторических свершений мирового масштаба, свидетелями и участниками которых мы все являемся сегодня, нас не должны пугать отдельные незначительные сбои в действующем механизме. Если даже предположить, что ваши наблюдения верны и не являются односторонними, субъективными Впечатлениями, сформировавшимися под влиянием вашего личного опыта, то и тогда нет никаких причин для беспокойства. Они, безусловно, свидетельствуют о вашем мужестве отстаивать свои мнения и взгляды, но, когда речь идет об общих, воистину грандиозных замыслах, вы должны полностью доверять своему фюреру, который получает всю необходимую информацию с мельчайшими подробностями и без колебаний и сомнений твердо следует предначертанным курсом.

С этими словами Геббельс поднялся, сердечно поблагодарил за информацию и, пожав мне руку, отпустил.

Выходя, я понял: сообщения, подобные моим, здесь не приветствуются. Более того, судя по спокойной и невозмутимой манере поведения Геббельса, они вовсе не являлись новостью.

Усталый и разочарованный, я вернулся в Вестмарк. По-прежнему не было никакой реакции ни от рейхсфюрера СС, ни из министерства по делам восточных территорий.

Вскоре я женился, а через несколько недель закончился мой «трудовой отпуск», и я послал телеграмму Бюркелю с просьбой воздержаться от попыток добиться его продления. Когда я явился к нему с прощальным визитом, он был по-настоящему растроган.

— Перестаньте терзаться сомнениями, — сказал он с доброй улыбкой. — В отличие от большинства австрийцев вы слишком много думаете. Но все рано или поздно образуется, уж поверьте мне. Между прочим, я внимательно прочел ваш меморандум и долго размышлял над ним. Теперь я уже тоже не верю, что Эрих Кох подходит для этого рода деятельности. Он занимает ключевую, руководящую позицию, когда человек на его месте может все плохое еще больше ухудшить, а хорошее — улучшить. Что же касается генеральной политической линии, то здесь он ничего не может поделать… В любом случае берегите себя и возвращайтесь поскорее домой. Я не очень охотно расстаюсь с вами, ведь остается все меньше и меньше людей, готовых бескорыстно работать ради правого дела.

Мы выгрузились в Сталино (ныне Донецк. — Ред.) и выехали на грузовиках в сторону Ростова. Наступление на Кавказ шло уже полным ходом. Когда мы проезжали Таганрог, я сумел получить отпуск на двенадцать часов и поспешил на машине посетить памятные места, так много значившие для меня.

В первую очередь я отправился к дому, где мы проживали, когда стояли в Таганроге. Но уже во дворе дома меня поразила какая-то странная общая атмосфера. Выйдя из автомашины, я поднялся по лестнице в свою бывшую квартиру. Старая бабушка в страхе отпрянула, когда я внезапно появился перед ней в комнате.

— Бабушка, — сказал я, разочарованный приемом, — разве вы меня не узнали?

Старуха подошла поближе, пристально разглядывая меня, а потом бросилась мне на шею:

— Пан Эрих, пан Эрих!.. О, Эрих! И зачем вы только покинули Таганрог?

— А где Надя? — спросил я, стараясь ее успокоить.

— В публичном доме, — помрачнела старуха.

Я буквально вытаращил глаза. Не может быть! Изящная, красивая Надя — и в публичном доме.

— Как… как это случилось? — едва выговорил я.

— Не спрашивайте…

— А что с Марушкой?

— Она где-то в Германии. Они пришли ночью и забрали ее. Работает на лесопилке. До сих пор я получила от нее два письма. Ей очень достается: много работы и мало еды.

Мы сидели и беседовали около часа. Я спрашивал, она отвечала, но ничего приятного я не услышал.

— Не все немцы хорошие, — заключила она устало. — Знаю, что вы скажете. О боже, знаю. — Она быстро перекрестилась. — Русские тоже не очень хорошие… Но мы ведь так надеялись на вас, и вы так много обещали…

Я встал, с трудом передвигая ноги, будто налитые свинцом, и принес из машины хлеб и консервы.

— Храни вас Господь! — проговорила старуха, целуя мне руку и заливаясь слезами, и шепотом добавила: — Возвращайтесь, пожалуйста, с вашими друзьями и прогоните полицаев и злобных комендантов.

Как во сне, я брел по улицам к большому многоквартирному дому, в котором жила Инесса. Мои ноги подгибались, когда я вошел в подъезд, но я заставил себя подняться по лестнице. Инесса оказалась дома и сразу меня узнала.

— Итак, вы снова здесь. Ну и как обстоят ваши дела? — идя мне навстречу, спросила она по-немецки, который звучал уже значительно лучше.

— Об этом я хотел спросить вас, — ответил я более серьезным тоном, чем следовало.

Крупные слезы заструились по ее нарумяненным щекам.

— О Эрих! Жизнь такая трудная. Вы знаете: на моих руках моя мать и маленькая дочка… И я постоянно в страхе, что донесут в гестапо. Ведь мой муж — еврей. Как все это не похоже на наши былые мечты, как не похоже

на то, что вы и ваши друзья говорили нам. А знаете ли вы, что жители дома до сих пор вспоминают всех вас? Первые, говорят они, были освободители, вторые — поработители, а третьи — палачи.

— Вы слишком сгущаете краски… — пробормотал я. — Война пока еще не закончилась…

— Она никогда не закончится, — тихо заметила Инесса. — Ваши городские коменданты, гестапо и службы, обеспечивающие трудовую повинность, просто вынуждают все больше и больше людей уходить в партизаны, даже тех, кто, рискуя жизнью, приветствовал вас, когда вы впервые пришли. Но теперь они же говорят: «Если нам суждено быть отправленными на принудительные работы, то пусть уж лучше это делают соотечественники, по крайней мере мы сможем с ними разговаривать на своем языке. И, кроме того, Сталин заверил, что после войны все будет по-другому».

— И вы в это верите?

— Нет, я лично не верю, — улыбнулась Инесса. — Но многие верят. Ведь русские готовы поверить в любую сказку… Они очень восприимчивы к пропаганде и забывчивы, как дети… Вы, немцы, могли бы все сделать по-своему. А если повернется иначе, то мне крышка. Ведь я танцую и пою в солдатском кабаре. Меня расстреляют, если те, другие, вернутся, а они непременно вернутся, — закончила она уныло.

— Не говорите глупостей, — перебил я Инессу. — Кавказ вот-вот падет.

— Очень может быть… а может, и нет… Но что это мы все время говорим о политике. Вы, наверное, голодны…

— Нет, постойте. Расскажите мне еще что-нибудь.

— Ах, оставьте, ради бога. Мне все это порядком надоело… Иди ко мне…

Инесса потянула меня к себе, но я не шелохнулся.

— Тебе не следует бояться, со мной ты в полной безопасности, — улыбнулась она сквозь слезы. — Твоя Инесса обязана посещать доктора через день, иначе не позволят петь в кабаре. — Внезапно она прижала ладони к лицу. — Боже мой! Чем мы провинились, чтобы заслужить такое? Сначала НКВД и смерть за каждым углом, а теперь это…

Я встал и тихонько удалился. Сказать мне было нечего. Внизу, во дворе, узнав меня, ко мне подбежала радостная дочка Инессы:

— Пан Эрих! Пан Эрих!

Я отдал ей весь свой дневной рацион и набил ее карманы рублями и марками.

— Напоминай иногда обо мне своей маме!

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

УПУЩЕННЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ

Из книги Тостуемый пьет до дна автора Данелия Георгий Николаевич

УПУЩЕННЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ В первой книжке я рассказал, как снял два короткометражных и пять полнометражных фильмов. В этой пока отделался только от одного. Осталось девять. Много.Сижу за письменным столом, тупо смотрю в монитор, а за окном летит снег с дождем. А ведь все могло


Упущенные шансы

Из книги Крест и звезда генерала Краснова, или пером и шашкой автора Акунов Вольфганг Викторович

Упущенные шансы Казаки и крестьяне отпали от Добровольческой армии — и Добровольческая армия погибла. Говорят об «измене казаков» Деникину, но не мешало бы при этом разобраться, кто кому раньше изменил — казаки ли Деникину, или Деникин казакам. Если бы Деникин не измерил


Глава 3 Шансы один к миллиону

Из книги Убийцы кораблей [ФОТО] автора Баркер Ральф

Глава 3 Шансы один к миллиону События 1940 года сделали Гитлера и Муссолини безраздельными повелителями Европы. Британия осталась одна. Она казалась маленькой и слабой перед объединенной мощью всего континента. Но даже в это время вряд ли нашелся бы в Британии хоть один


УПУЩЕННЫЕ ШАНСЫ

Из книги Керенский автора Федюк Владимир Павлович

УПУЩЕННЫЕ ШАНСЫ Было бы неверно полагать, что Временное правительство не знало о готовящемся восстании. Уже 14 октября "Газета-Копейка" поместила сообщение о том, что по городу ходят слухи о предстоящем выступлении большевиков, приуроченном к съезду Советов. Днем раньше


16. Упущенные возможности

Из книги Третий рейх изнутри. Воспоминания рейхсминистра военной промышленности. 1930–1945 [litres] автора Шпеер Альберт

16. Упущенные возможности Поразительно, но Гитлер предъявлял к своему народу гораздо меньше требований, чем Черчилль и Рузвельт – к своим[109]. Пропасть между тотальной мобилизацией трудовых ресурсов в демократической Англии и пренебрежительным отношением к этому


Случайности или выпавшие шансы

Из книги Микеланджело Буонарроти автора Фисель Элен

Случайности или выпавшие шансы Рассказывая о Микеланджело, наверное, не стоит говорить о случайностях. Правильнее будет вести речь о выпавших ему шансах и о том, как он их использовал. А шансы, надо сказать, были немалыми и вполне реальными. Прежде всего, Микеланджело


Часть II. Упущенные возможности

Из книги Мины замедленного действия: размышления партизана–диверсанта автора Старинов Илья Григорьевич

Часть II. Упущенные возможности Командованию вражеских войск пришлось у себя в тылу практически создавать второй фронт для борьбы с партизанами, на что отвлекались крупные силы войск. Это серьезно отразилось на общем состоянии германского фронта и в конечном счете на


ЧАСТЬ 7. УПУЩЕННЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ

Из книги Солдат столетия автора Старинов Илья Григорьевич

ЧАСТЬ 7. УПУЩЕННЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ Командованию вражеских войск пришлось у себя в тылу практически создавать второй фронт для борьбы с партизанами, на что отвлекались крупные силы войск. Это серьезно отразилось на общем состоянии германского фронта и в конечном счете на


Глава 15 Упущенные возможности

Из книги Макиавелли [Maxima-Library] автора Каппони Никколо

Глава 15 Упущенные возможности Вам известно, сколько было упущено возможностей. Не упускайте и эту. Не доверяйтесь больше выжиданию, не полагайтесь на фортуну и время, ибо со временем не всегда происходит одно и то же, и фортуна не всегда одна и та же. Никколо Макиавелли —


Шансы и сюрпризы

Из книги Тигр Раджастхана автора Сингх Кесри

Шансы и сюрпризы Тигры, несмотря на свою незаурядную силу, гораздо более уязвимы, чем кажется. Быстрота реакции, умение вовремя уйти от грозящей опасности, решительный отпор, который они дают своим врагам — вот, что делает их прекрасными бойцами и охотниками. В то же время


Глава 8. СНОВА УПУЩЕННЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ

Из книги Холодная война. Свидетельство ее участника автора Корниенко Георгий Маркович

Глава 8. СНОВА УПУЩЕННЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ То обстоятельство, что к концу президентства Форда советско-американские отношения оказались отброшенными назад, предопределило особый интерес советского руководства к его сопернику на президентских выборах 1976 года – кандидату


Глава 1 Нам предоставляются шансы

Из книги История моего успеха [сборник] автора Форд Генри

Глава 1 Нам предоставляются шансы Сотни лет люди говорили о недостатке шансов и о настоятельной необходимости переделить существующие блага. Но с каждым годом рождалась и развивалась какая-либо новая идея, а вместе с ней возникали и новые возможности приложения труда;


Неиспользованные шансы

Из книги Стюарты автора Янковяк-Коник Беата

Неиспользованные шансы Принцу удалось договориться с лидерами нескольких сотен шотландских кланов, благодаря чему восстание вообще стало возможным. Поскольку часть армии Георга II была занята на континенте, в Шотландии находились только немногочисленные отряды. Более


Использованные шансы

Из книги Шаги по земле автора Овсянникова Любовь Борисовна

Использованные шансы Кукурузная каша Чем больше человек умеет делать руками, тем вернее выживает в трудных условиях. А я родилась и росла именно в таких условиях, где надо было выживать, — без бытовых удобств, без мощеных дорог, без коммуникаций, на дикой природе, с