Глава 3 «О время! О судьба…»

Из Ярославля Волков поспешил в Петербург.

Почтовая тройка, на которую Федор пересел на ямской станции в Славянке, лихо выкатилась на Марсов луг, свернула в Большую Немецкую улицу, остановилась у подъезда императорского Почтового двора. Выйдя из кибитки, Федор расстегнул тулуп, размял затекшие ноги. Жмурясь от яркого солнца, огляделся по сторонам, потом подхватил свой дорожный сундучок и двинулся вперед. День был морозный, ясный и, на удивление, безветренный. Из труб над домами струились, уходя круто вверх, столбы серого дыма. Волков миновал Зимний дворец Елизаветы Петровны и вышел на Адмиралтейскую площадь. Справа, в просвете между зданиями засверкала золотая игла Петропавловского собора. На улицах было немало праздно-гуляющей публики. Торопливо шагали разносчики товаров, некоторые несли корзины, поставив их на голову. Промаршировал отряд солдат с развернутым штандартом впереди. С Невской перспективы завернула навстречу богато украшенная карета, которую тянули четыре пары лошадей в нарядной сбруе. Мужичок в залатанном тулупе и треухе, помахивая вожжами, шел рядом с розвальнями, груженными сеном. Покрикивая на шарахающихся пешеходов, проскакали несколько всадников — офицеров конногвардейского полка.

За Адмиралтейством Волков свернул к Неве — там от церкви Иоанна Далматского по льду реки была проложена дорога на Васильевский остров. Известный всему Петербургу Меншиковский дворец, где помещался Шляхетный корпус, был виден издалека. Дворец строился в стиле итальянского палаццо. Парадный фасад четырехэтажного здания украшали узорчатые наличники, шесть скульптур по карнизу, балкон с красивой балюстрадой. С крутой, из медных листов кровли уже капала первая весенняя капель, искрились на солнце сосульки. С радостным чувством подходил Федор ко дворцу — предвкушал встречу с Дмитревским и Поповым, с которыми не виделся больше года.

Я. Васильев. С оригинала М. И. Махаева.

Проспект вниз по Неве от Невского моста между Исаакиевской площадью и кадетским корпусом.

Гравюра резцом и офортом. Середина XVIII в. Фрагмент.

В дверях больших сеней (так тогда называли вестибюль) караульные солдаты проверили предъявленный Волковым ордер. Федор с любопытством оглядывал колоннаду, поставленные в нишах античные скульптуры, проходящих мимо кадетов в зеленых мундирах. Вдруг со стороны расположенной в глубине парадной дубовой лестницы с черными чугунными перилами послышался стук башмаков, раздались восклицания. Навстречу Федору бежал Дмитревский. Друзья расцеловались. Иван, торопясь, объяснял, что сейчас (только что пробило двенадцать) время обеда, а потом до двух часов он будет свободен — тогда и наговорятся. Еще раз обняв товарища, Федор двинулся по лестнице наверх — в кабинет директора корпуса князя Б. Г. Юсупова, представляться и объяснять задержку с прибытием.

Федора и Григория зачислили в штат первой роты и там же предоставили отдельную камору. Поставили на довольствие и выдали обмундирование.

Корпус, основанный в 1731 году, имел резко выраженное сословное направление — в него могли быть приняты лишь дворянские дети. Потому называли его еще Рыцарской академией. Не дворянского происхождения певчих и разночинцев-ярославцев определили сюда в виде исключения — по высочайшему повелению. Программа обучения отличалась известной широтой: помимо фортификации, артиллерии, шпажного действа и лошадиной езды (будущие актеры этими предметами, естественно, не занимались), преподавались: чужестранные языки, история, география, грамматика, юриспруденция, обучение правильному в письме стилю и складу, риторика, мораль, геральдика, а также танцы и музыка.

Фрагмент.

Однако, по крайней мере первые десятилетия существования корпуса, кадетов не обременяли не только суровой, но и сколько-нибудь систематической выучкой. На практике ни один предмет не был общеобязательным.

Итак, снова Федор Волков в учебном заведении, на сей раз — привилегированном. От режима, который в корпусе заведен и сходен отчасти был с порядками в Заиконоспасской академии, он успел отвыкнуть. Вечерние спектакли редко раньше десяти-одиннадцати часов оканчивались, соответственно и спать актеры ложились сравнительно поздно. А в корпусе уже в девять вечера зорю бьют и ко сну отходят. Подъем без четверти пять утра, потом молитва в ассамблейной зале, завтрак. От шести до десяти — занятия в классах, от десяти до двенадцати — посещение рекреационных залов, где назначены танцы, фехтование и вольтижировка (гимнастика). От двух до шести вечера снова классы.

Федор, пользуясь свободой выбора предметов, внимание свое обратил на те, что могут пуще других пригодиться в сценическом деле. Он ходил на уроки музыки, танцев, фехтования. Продолжал совершенствоваться в рисовании, изучал иностранные языки. Почти сразу же включился и в занятия драматическим искусством, которыми кроме упомянутых кадетских офицеров-наставников руководил и А. П. Сумароков. Вскоре же в знак особого расположения подарил драматург Федору экземпляр своей книги с трагедиями «Хорев» и «Гамлет». Экземпляр дошел до наших дней, сохранилась и надпись — рукой Волкова, характерным его твердым, с отдельными размашистыми линиями, почерком удостоверено: «Подарена от его высокородия брегадира Александра Петровича Сумарокова актиору русскова театра Федор Волкову, июля 31 дня 1754 года».

Бывший дворец Меншикова, где размещался кадетский корпус.

Современное фото.

Как и прежде, книги оставались его страстью. На них он тратил все свое не столь уж большое жалование, а иной раз, не колеблясь, закладывал носильные вещи, лишь бы не упустить необходимый печатный труд. Покупал наставления по драматическому искусству, по технике декораций, пьесы Сумарокова и Ломоносова, словари, учебники. Некоторые из них выписывал из-за границы. Помимо театральных занятий в корпусе, он стал трижды в неделю ходить в Немецкий театр — Комедиальный дом на Большой Морской улице — «для научения тражедии». Это также требовало денег. Волков покупал билеты на вторую галерею — они стоили двадцать пять копеек с персоны (на первой галерее билет стоил один рубль, в партере — пятьдесят копеек, «последние места» — пятнадцать копеек). В прошениях о дополнительных выплатах денег, адресованных канцелярии корпуса, актер указывал и на задержки жалования, и на необходимость выкупить из заклада вещи, заложенные либо на его «содержание», либо на приобретение книг. Книги же стоили исключительно дорого. По ведомостям расходов Волкова, оплаченных канцелярией корпуса, шесть «печатных тражедий» обошлись в четыре рубля восемьдесят копеек, два французских лексикона (словаря) и грамматика — в четыре рубля. За покупку «клавикордов и струн» уплачено пять рублей девяносто шесть копеек. А за зеркало «для трагедии и обучения жестов» ушла десятая часть годового жалованья — десять рублей.

Никто никогда не видел Волкова в праздности. Он всем жертвовал главному — учебе. Настойчивость, упорство, решительность его характера обнаруживались в большом и малом. Когда однажды не хватило денег на покупку важных иностранных книг, он без колебаний заложил свою лисью епанчу и плащ красного сукна, получив под заклад тридцать два рубля.

А разве не характеризуют красноречиво Волкова ведомости с оценками по предметам, которые он посещал. Против большинства из них проставлено единодушно выраженное признание: прилежен, понятен, способен и впредь хорошая надежда есть. В корпусе он усовершенствовал знание немецкого и французского языков, «нарочито» переводил с российского на немецкий. Блеснул своими способностями в рисовании — «ландшафты и позитуры» тушью «малевал нарочито хорошо». Особое прилежание обнаружил в игре на клавикордах и в пении — свободно исполнял менуэты, польскую и итальянскую музыку, пел итальянские оперные арии. Усердно посещал танцкласс: здесь обучали менуэтам — простым и с вождением; танцам польскому и лабретань; а кроме того — позитуре (пластике) и диспозиции; деланию поклонов и реверансов. Ходил Федор и на уроки фехтования.

Волков спешил: в феврале 1754 года ему пошел двадцать седьмой год. Он жадно пополнял образование. Впрочем, торопился Волков всю свою жизнь. Он и прожил ее как бы на одном дыхании, в неукротимом и стремительном взлете, размашисто и безоглядно двигаясь навстречу призванию, без остатка развертывая свой талант и душевные силы. По свидетельству Н. И. Новикова, «в бытность свою в Кадетском корпусе употреблял он все старания выйти из оного просвещеннейшим, в чем и успел совершенно».

С поступлением братьев Волковых в кадетский корпус заметно оживилась сценическая жизнь той маленькой группы из певчих и ярославцев, которой вменено было подготовить трагедию. Теперь появилась возможность эту подготовку — выбран был «Синав и Трувор» — довести до полного окончания и показать спектакль зрителям. Репетиции вели в соседнем здании — бывшем головкинском доме (его еще называли Оперным домом, поелико в нем долго жили певчие и имели место попытки исполнять оперы).

Там и состоялась долгожданная премьера — 2 июня 1754 года. Спектакль понравился императрице. Через короткое время состоялось еще несколько представлений.

Эти спектакли таили зародыш будущего государственного регулярного театра. Ядром труппы стали четверо ярославцев во главе с Федором Волковым. С этими комедиантами и стали продолжать занятия, с января 1755 года освободив их от обязательного посещения уроков в корпусе.

На этот счет непосредственному над ними начальнику подполковнику И. Ф. Зихгейму директор Б. Г. Юсупов направил особый «ордер»: двух певчих и четырех комедиантов, «которые тражедии и протчее на театре уже представляют, в классы ходить не принуждать, а когда они свободу иметь будут и в классы для обучения наук ходить пожелают, то им в том не препятствовать». Остальных певчих велено было обучать наукам, иметь неослабное над ними смотрение и «из корпуса их никуда не выпущать».

Под руководством Сумарокова и других театральных педагогов актеры осваивали классицистскую школу игры. Классицизм требовал от исполнителя большой культуры, отточенного мастерства, надобных для понимания идей пьесы и донесения их до зрителей. Усвоение русским театром классицистской эстетики, обобщавшей опыт западноевропейского театра, помогало совершенствовать актерское искусство.

Была разработана целая система сценической игры со множеством правил, подробной регламентацией приемов пластики, движения, мимики, декламации. Эта система оказалась отчасти уже знакомой Федору Волкову — по спектаклям в Заиконоспасской академии, — ибо правила школьного театра формировались под воздействием классицизма. Теперь предстояло шлифовать обретенное, нарабатывать, упражнять новые, более изощренные приемы и средства.

Классицизм требовал от актера подражать «прекрасной природе», показывать жизнь в «очищенном от житейских, будничных проявлений виде, в формах идеализированных». Считалось недопустимым «подражать простому естественному разговору», ибо нарушатся «правила красоты». Пластику рекомендовалось тренировать перед зеркалом.

Ученики собирались в свободной классной комнате по двое-трое и, сверяясь с наставляющими текстами, занимались выступкой, жестикуляцией…

Нетрудно было согласиться, например, с советом, чтобы, находясь на подмостках вместе с партнерами, актер не думал, что он один ходит по сцене, и, если он не главное действующее лицо, не занимал бы господствующего положения. Труднее было поверить, особенно Федору Волкову с его взрывным, бурным сценическим темпераментом, в то, что каждое чувство имеет якобы лишь одну, раз и навсегда данную, «идеальную» форму выражения. Классицистская манера предусматривала точную заданность приемов — они были «раскреплены» по человеческим страстям и настроениям.

Наступал черед Ивана Дмитревского, и он садился за чтение трактата, а Федор, посматривая в зеркало, демонстрировал позы.

— Что надо делать при удивлении? — спрашивал Иван.

Федор поднимал обе руки и прикладывал их к верхней части груди ладонями наружу.

— А при выражении отвращения?

Федор поворачивал лицо в одну сторону, а руки — в противоположную, как бы отталкивая от себя нечто ненавистное. Дмитревский вновь склонился над книгой, перевернул несколько страниц. Волков заглянул через его голову в текст:

— Вот-вот, прочти-ка, что говорится о декламации и о разнообразии аффектов.

— «Декламация должна быть естественной… только в виду большого количества слушателей и отдаляющего их расстояния, голос надо давать значительно выше и сильнее…»

— Хватит, — перебил Волков. — Давай от риторики к действию перейдем. Прочту-ка я тебе лучше монолог Трувора из четвертого действия…

Федор отошел в угол, поправил прядь волос, прислонился рукой к стене, помедлил и вдруг порывисто обернулся к Дмитревскому. Тот не узнал его лица — столько отчаяния запечатлелось в нем, в глазах стояли слезы. Волков начал читать. Это был последний монолог несчастного, которого брат Синав — правитель Новгорода — приговорил к изгнанию, чтобы разлучить с Ильменой, которую сам хотел взять в жены.

В глазах моих, увы! свет солнечный темнеет,

Хладеет кровь моя и сердце каменеет,

Трепещет дух во мне, вздымаются власы.

О рок! о грозный рок! о бедственны часы!..

Едва Волков кончил монолог, как в тот же миг за его спиной раздались аплодисменты. В дверях стоял А. П. Сумароков. Прижимая локтем папку в сафьяновом переплете, он восторженно хлопал в ладоши:

— Ну и силушкой наградила тебя, Федор Григорьевич, природа. Я как будто сызнова текст свой восчувствовал. Вот что значит, когда сердцем говорит человек!

Сумароков подошел, крепко обнял Федора, увидел на столе раскрытый трактат, улыбнулся:

— Молодцы! Упражнения телу и говорению сценическому нужны ежедневные. Позитурное искусство — украшение лицедея. А все же естество выше искусства! Впрочем, Волков про это не хуже меня знает.

Александр Петрович раскрыл принесенную папку, вынул оттуда лист гербовой бумаги и с торжественным видом протянул Волкову:

— Читай, указ только что подписан…

Глаза Федора быстро бежали по каллиграфически написанным строчкам, а в душе поднималась волна горячей радости: «Повелели мы ныне учредить русской для представлений трагедий и комедий театр, для которого отдать головкинский каменный дом, что на Васильевском острову, близь кадетского дома. А для оного повелено набрать актеров и актрис: актеров из обучающихся певчих и ярославцев в кадетском корпусе, которые к тому будут надобны, а в дополнение еще к ним актеров из других неслужащих людей, также и актрис приличное число… Дирекция того Русского театра поручается от нас брегадиру Александру Сумарокову…» Передал лист Дмитревскому, смотрел счастливыми глазами на Сумарокова.

У того на губах играла победная улыбка:

— Пробил наш час, Федор Григорьевич. Давно сей минуты ждали. Трудов немало ради нее положили, но еще более предстоит их впереди.

И Александр Петрович заговорил о множестве дел и забот, которые им с Волковым придется решать безотлагательно. Надо умножить труппу, репертуар новый готовить, декорации и костюмы заказывать. А денежное содержание новому театру назначено явно небогатое — пять тысяч рублей в год…

Однако до публичного открытия нового «Российского театра» было еще далеко. Сумароков и правая его рука, Федор Волков, вязли в хлопотах. Необходимо закончить ремонтные работы в головкинском доме, приготовить в нем же квартиры для актеров. Приставленный к надзиранию за порядком в доме подпоручик Алексей Денисов долго не мог добиться, чтобы выделен был «пристойный караул» (все общедоступные зрелища той поры сопровождались усиленными караульными командами, чтобы, как указывалось, от приходящих смотрителей «шуму, драк, ссор и других непристойностей не происходило»).

Театр приказано учредить, но в штате его не было ни музыкантов, ни декораторов, ни копиистов. А нужны еще и кассир, и портиеры (капельдинеры), и статисты. На каждую почти просьбу требовалось определение сената… Так, именно приказом сената зачислены были в театр два подысканных Сумароковым «копииста» — А. О. Аблесимов и Д. К. Ишутин. Их на первых порах использовали не только как переписчиков пьес и ролей, но и как рассыльных и портиеров.

И. Г. Зейферт.

Портрет А. П. Сумарокова.

Гравюра резцом. 1800.

И наконец, оставался открытым вопрос о составе труппы. Число кандидатов в нее было столь невелико, что Сумароков решил затребовать из Шляхетного корпуса помимо ярославцев всех певчих, не исключая тех, что были признаны неспособными, — «ибо они все к тому надобны». Все они явились в театр.

Сумароков нервничал, раздражался по поводу каждой заминки. Волков его успокаивал, вспоминал при случае свою прежнюю пору: «В Ярославле мы, Александр Петрович, не толикие трудности одолевали, а ничего — театр поставили. А с указом императрицы в руках — горы свернем…».

А. А. Осипов. С неизвестного оригинала.

Портрет И. А. Дмитревского.

Гравюра пунктиром. XIX в.

Труппу необходимо не просто пополнить — театру нужны были актрисы. Сколько же времени еще Сичкарев и Дмитревский женские роли играть будут? Им уже по двадцать годков с прибавкой. Сам же Иван Дмитревский предложил поискать в придворной балетной труппе — среди русских дансерок. «Пока дансерок приищем, — неизвестно, захотят ли, — надо в газете приглашение напечатать», — заявил Волков. И появилось в «Санкт-Петербургских ведомостях» объявление: «Потребна к русскому театру для комедианток Мадам и, если сыщется желающая быть при оном театре Мадамою, та б явилась у брегадира и русского театра директора господина Сумарокова». Этот призыв повторяли многократно. Далеко не каждая женщина могла рискнуть вступить на «комедиантское» поприще, которое многим казалось предосудительным. И все же усилия не пропали даром, к весне следующего года приняты были в труппу «девицы» — воспитанницы хореографической школы танцовщицы Елизавета Зорина и Авдотья Михайлова. Среди «охотниц», первых русских актрис, оказались две офицерские дочери Мария и Ольга Ананьины, а также Аграфена Мусина-Пушкина.

Прошло немного времени, и в труппе торжественно справили первые свадьбы. Иван Дмитревский сделал предложение Аграфене. Императрица, благоволившая к Дмитревскому, приказала выдать молодоженам годовой оклад жалованья и дать спектакль в их пользу. Вскоре Мария Ананьина вышла замуж за Григория Волкова, а Ольга — за Якова Шуйского.