Вступление

In my hot youth – when George the Third was King…

Don Juan [85]

Из года сорокового,

Как с башни, на все гляжу.

Как будто прощаюсь снова

С тем, с чем давно простилась,

Как будто перекрестилась

И под темные своды схожу.

1941. Август (воздушная тревога)

Осажденный Ленинград I

Я зажгла заветные свечи

И вдвоем с ко мне не пришедшим

Сорок первый встречаю год.

Но… Господняя сила с нами!

В хрустале утонуло пламя,

«И вино, как отрава, жжет».[86]

Это всплески жуткой беседы,

Когда все воскресают бреды,

А часы все еще не бьют.

Нету меры моей тревоге,

Я, как тень, стою на пороге.

Стерегу последний уют.

И я слышу звонок протяжный,

И я чувствую холод влажный,

Каменею, стыну, горю…

И, как будто припомнив что-то,

Повернувшись вполоборота,

Тихим голосом говорю:

Вы ошиблись: Венеция дожей –

Это рядом, но маски в прихожей

И плащи, и жезлы, и венцы

Вам сегодня придется оставить,

Вас я вздумала нынче прославить,

Новогодние сорванцы.

Этот Фаустом, тот Дон Жуаном,

А какой-то еще с тимпаном

Козлоногую приволок.

И для них расступились стены,

Вдалеке завыли сирены,

И, как купол, вспух потолок.

Ясно все: не ко мне, так к кому же!

Не для них здесь готовился ужин,

И не их собирались простить.

Хром последний, кашляет сухо…

Я надеюсь, нечистого духа

Вы не смели сюда ввести.

Я забыла ваши уроки,

Краснобаи и лжепророки,

Но меня не забыли вы!

Как в прошедшем грядущее зреет,

Так в грядущем прошлое тлеет –

Страшный праздник мертвой листвы.

* * *

Только ряженых ведь я боялась:

Мне всегда почему-то казалось,

Что какая-то лишняя тень

Среди них без лица и названья

Затесалась. Откроем собранье

В новогодний торжественный день.

Ту полночную гофманиану

Разглашать я по свету не стану

И других бы просила…

Постой,

Ты, как будто, не значишься в списках,

В колдунах, звездочетах, лизисках[87] –

Полосатой наряжен верстой,

Размалеванный пестро и грубо,

Ты – ровесник Мамврийского Дуба,

Вековой собеседник луны.

Не обманут притворные стоны,

Ты железные пишешь законы:

Хаммураби, Ликурги, Солоны

У тебя поучиться должны.

Существо это странного нрава…

Он не ждет, чтоб подагра и слава

Впопыхах усадили его

В юбилейные пышные кресла,

А несет по цветущему вереску,

По пустыням свое торжество.

И ни в чем не повинен – ни в этом,

Ни в другом и ни в третьем. Поэтам

Вообще не пристали грехи.

Проплясать пред Ковчегом Завета

Или сгинуть… да что там, – про это

Лучше их рассказали стихи.

Крик: «Героя на авансцену!»

Не волнуйтесь – дылде на смену

Непременно выйдет сейчас

И споет о священной мести…

Что ж вы все убегаете вместе,

Словно каждый нашел по невесте,

Оставляя с глазу на глаз

Меня в сумраке с черной рамой,

Из которой глядит тот самый

До сих пор неоплаканный час.

* * *

Молодого ль месяца шутки?!

Или вправду там кто-то жуткий

Между печкой и шкафом стоит?! –

Бледен лоб и глаза закрыты…

Значит – хрупки могильные плиты,

Значит – мягче воска гранит.

Вздор, вздор, вздор! – от такого вздора

Я седою сделаюсь скоро

Или стану совсем другой.

Что ты манишь меня рукою?..

За одну минуту покоя

Я посмертный отдам покой,

Это все наплывает не сразу…

Как одну музыкальную фразу

Слышу несколько сбивчивых слов.

После… лестницы плоской ступени,

Вспышка газа и в отдаленьи

Ясный голос: «Я к смерти готов!»

II

Ты сладострастней, ты телесней

Живых, блистательная тень.

Баратынский

Распахнулась атласная шубка…

Не сердись на меня, голубка, –

Не тебя, а себя казню.

Видишь там, за вьюгой крупчатой,

Театральные арапчата

Затевают опять возню.

Как парадно звенят полозья

И волочится полость козья.

Мимо, тени! Он там один.

На стене его тонкий профиль.

Гавриил или Мефистофель

Твой, красавица, паладин?

Ты сбежала ко мне с портрета,

И пустая рама до света

На стене тебя будет ждать.

Так пляши одна без партнера,

Я же роль античного хора

На себя согласна принять.

Может быть, мне было б приятно

Вмять тебя в полотно обратно,

Если бы не такая ночь,

Когда нужно платить по счету,

А дурманящую дремоту

Мне трудней, чем смерть, превозмочь.

Ты в Россию пришла ниоткуда,

О, мое белокурое чудо,

Коломбина десятых годов!

Что глядишь ты так смутно и зорко,

Петербургская кукла, актерка,

Ты – один из моих двойников!..

К прочим титулам надо и этот

Приписать. О, подруга поэтов!

Я – наследница славы твоей.

Здесь под музыку дивного метра –

Ленинградского дикого ветра

Вижу танец придворных костей.

……………………

Оплывают венчальные свечи,

Под фатой поцелуйные плечи…

Храм гремит: «Голубица, гряди!»

Горы пармских фиалок в апреле

И свиданья в Мальтийской Капелле,

Как проклятье в твоей груди.

Дом пестрей комедьянтской фуры, –

Облупившиеся амуры

Охраняют Венерин алтарь.

Спальню ты убрала, как беседку, –

Деревенскую девку-соседку

Не признает веселый скобарь.

И подсвечники золотые,

И на стенах лазурных святые –

Полукрадено это добро.

Вся в цветах, как «Весна» Боттичелли,

Ты друзей принимала в постели,

И томился дежурный Пьеро.

* * *

^{Твоего я не видела мужа –}

^{Я – к стеклу прикипавшая стужа,}

Или бой крепостных часов.

Ты не бойся – дома не мечу.

Выходи ко мне смело навстречу –

Гороскоп твой давно готов.

III

Падают Брянские, растут у Манташева,

Нет уже юноши, нет уже нашего.

В. Хлебников

Были святки кострами согреты,

И валились с мостов кареты,

И весь траурный город плыл

По неведомому назначенью,

По Неве или против теченья –

Только прочь от своих могил.

В Летнем тонко пела флюгарка,

И серебряный месяц ярко

Над серебряным веком стыл.

* * *

И всегда в духоте морозной –

Предвоенной, блудной и грозной

Потаенный носился гул.

Но тогда он был слышен глухо,

Он почти не касался слуха

И в сугробах невских тонул.

А сейчас бы домой скорее

Камероновой галереей

В ледяной таинственный сад,

Где безмолвствуют водопады,

Где все девять[88] мне будут рады,

Как бывал ты когда-то рад.

Там за островом, там за садом,

Разве мы не встретимся взглядом

Не глядевших на казнь очей?

Разве ты мне не скажешь снова

Победившее

смерть

слово

И разгадку жизни моей?

* * *

Кто за полночь под окнами бродит,

На кого беспощадно наводит

Тусклый луч угловой фонарь, –

Тот и видел, как стройная маска

На обратном «Пути из Дамаска»

Возвратилась домой не одна!

Уж на лестнице пахнет духами,

И гусарский корнет со стихами

И с бессмысленной смертью в груди

Позвонит, если смелости хватит, –

Он тебе, он своей «Травиате»

Поклониться пришел. Гляди!

Ни в проклятых Мазурских болотах,

Ни на синих Карпатских высотах…

Он на твой порог

Поперек…

Да простит тебя Бог.

* * *

Это я – твоя старая совесть

Разыскала сожженную повесть

И на край подоконника

В доме покойника

Положила и на цыпочках ушла.