Контрабанда

Шел досмотр отъезжающих за границу.

За высокими столами таможенники осматривали багаж проходивших мимо людей. Для одних пассажиров досмотр выглядел легкой формальностью, другие подвергались тщательной проверке. Что ж, такова особенность этой трудной работы, где все зависит от того, насколько наметан глаз таможенного инспектора, от того, как ведет себя пассажир, и от тысячи других труднообъяснимых деталей, часто психологического порядка. Бывает, запарится инспектор, истратит все силы на пассажиров, везущих мелкие излишки, не указанные в таможенной декларации, а тут-то и идет настоящий контрабандист, пальцы ног которого унизаны бриллиантами, а в узле галстука спрятан скатанный шарик советских сотенных.

Надо сказать, махровый контрабандист, живописно обрисованный в старой литературе, нынче редкость. Однако нет-нет да расправит крылышки жучок контрабанды, неуловимо быстро среагирует на его появление зарубежный «черный рынок», закопошатся на всем пути длинного контрабандистского «канала» темные людишки с суетливыми и жадными руками, и вот тогда… Но не будем опережать события.

Итак, досмотр благополучно шел к концу. Из огромного зала-накопителя пассажиры — в общей массе своей иностранцы — проходили мимо пограничников на борт теплохода, на мостике которого уже заняли места капитан и его помощники. Внизу под белым боком судна у концов швартовых канатов застыли швартовщики, готовые в любую минуту освободить теплоход от последних нитей, связывающих его с берегом, с родной землей.

У входа в досмотровый зал быстро убывала очередь оставшихся пассажиров. Худой, плохо одетый араб, только что кончивший заполнять таможенную декларацию, кивнул носильщику, погрузил на его тележку два тяжелых кожаных кофра и направился в зал. У входа он неожиданно резко остановился, как перед внезапно возникшей опасностью, суетливо обежал глазами большое помещение и обернулся назад, выискивая кого-то беспомощными глазами. Подъехала тележка носильщика, пассажир сделал ему знак обождать, снял один из кофров и, подойдя к деревянной скамье в углу зала, стал открывать его.

Тут к арабу приблизился высокий, в светлом костюме парень, давно и издалека следивший за ним глазами. Араб, быстро-быстро замотав головой, кинул ему короткую фразу, вынул из кофра сверток, похожий на кулек с конфетами, и бросил его на скамью — не положил, а именно бросил, как бы освобождаясь от неприятного и опасного предмета.

Компаньон араба побледнел, опасливо пригнул голову — вокруг было людно, сновали туда-сюда таможенники, милиционер прохаживался за стеклом у выхода из таможни, потом нагнулся, поднял кулек, выдавил на араба деланную улыбку и сказал нарочито громко:

— Хорошо, хорошо. Я передам. Напрасно вы беспокоились…

Араб тем временем водрузил свой кофр на тележку, кивнул носильщику и, не попрощавшись, не подав руки провожавшему его человеку, направился в досмотровый зал.

Вся эта сцена выглядела странно, подозрительно и нечисто, но вокруг кипела обычная предотъездная суматоха, каждый был занят своим делом, и поэтому никто не обратил на нее внимания.

Выйдя из здания морского вокзала, человек со свертком направился в город; прошел привокзальную площадь, спустился по эскалатору, пересек узкую улицу и вошел в застекленный подъезд другого эскалатора, который должен был поднять его прямо в центр города. Едва он шагнул на движущийся транспортер, как снизу из-за его спины устремилось вверх длинноволосое чудище в джинсах, не то парень, не то девушка; за ним с визгом скакал по ступенькам еще один патлатый парнишка. Обгоняя человека со свертком, длинноволосый толкнул его локтем, кулек выпал, прыгая вниз по ступенькам, разорвался, и из него высыпались конфеты и еще какой-то плотный маленький сверток в черной бумаге. Сверток тоже треснул в углу, и оттуда с металлическим звоном брызнули на ступеньки маленькие блестящие предметы.

Первым чисто рефлекторным движением хозяина свертка было поднять черный пакет и высыпавшиеся из него предметы. Люди, поднимающиеся по эскалатору, со всех сторон бросились помогать ему. Пострадавшему протягивали конфеты и металлическую мелочь. Какой-то мужчина нагнулся, подобрал несколько блестящих предметов, протянул владельцу.

— Какой странный металл, — сказал он, устремив сквозь очки быстрый и заинтересованны]) взгляд на маленькую в виде угловатой восьмерки детальку. Хозяин свертка бросил на него растерянный взгляд, холодно поблагодарил, сунул деталь в карман и направился к выходу — лента эскалатора уже доползла доверху.

— Куда вы? — окликнул его мужчина в очках и снова нагнулся над движущейся лентой. — Тут есть еще!

Но хозяин пакета даже не обернулся.

А человек в очках все еще сидел на корточках, мешая поднимавшимся людям, быстро и зорко схватывал блестящие детальки с рифленой поверхности движущихся и уходящих под зубья верхнего настила ступенек. Вот он наконец разогнулся и теперь уже внимательно рассмотрел странные предметы у себя на ладони.

Подошли жена с дочкой.

— Что это? — спросила жена.

— Это?.. — переспросил мужчина и как-то странно посмотрел на нее. — Понимаешь, если из этих штучек сделать перстень, — он поиграл детальками, взвешивая их на ладони, — то моей годовой зарплаты, пожалуй, не хватит, чтобы купить его…

В пишущую машинку вставлен лист бумаги, на нем чья-то быстрая рука выбивает следующие строки:

«Заключение Государственной пробирной инспекции. Предъявленные детали в количестве шести штук взвешены на технических весах первого класса точности и опробованы пробирным реактивом.

Они представляют сплав платины в пределах 970-й пробы.

Выводы позволяют сделать заключение, что названные детали могут применяться в качестве контактов в приборах высокой точности».

А теперь обратимся к Звонареву, герою нашего рассказа.

Ему тридцать два года. Он высок, спортивен. Нрава спокойного, но общительного. Самое привлекательное в его лице — глаза. Серые, со скифским разрезом, они привлекают внимание и запоминаются, что, впрочем, не является достоинством в его профессии.

Вот, собственно, и все. Самолет, на котором он летит в далекий незнакомый город, поднялся в воздух точно по расписанию и взял курс на юг.

Соседом Звонарева в самолете оказался чернявый тип с усиками, крючковатым носом на вытянутом лице и застывшим, как бы отрешенным взглядом. Звонарев обернулся, ища глазами Мережко, но Василий Миронович уже шел к нему по проходу между креслами.

— Простите, — тронул он чернявого соседа Звонарева за локоть. — Вы не могли бы поменяться со мной местами?

Чернявый посмотрел на него немигающими глазами. Мережко, пожав плечами, повторил вопрос. Чернявый наконец понял, встал и молча ушел на другое место.

Мережко сел, раскрыл портфель, достал какие-то бумаги и, водрузив на нос очки, сказал:

— Порассуждаем, Саша.

Звонарев ухмыльнулся. «Порассуждаем» было болезненно-любимым выражением Мережко. Если бы они направлялись в командировку не на комфортабельном лайнере, а верхом на верблюдах, то и тогда Мережко не стал бы тратить времени даром, оказался бы рядом и сказал привычное: «Порассуждаем…»

Василий Миронович вынул из пакета фотографию и протянул Звонареву.

На фото, снятом из-за спины какого-то человека, был виден стол и на нем деньги. Доллары, фунты, советская валюта. Несколько пачек в разных купюрах.

— Что это? — спросил Звонарев.

— Советские деньги. Снято у менялы в Дамаске. — Мережко протянул другую фотографию. — Вот Бейрут. Вот Фамагуста. И все большие суммы! И покупатели находятся, представь себе… Значит, существует «канал», по которому советские деньги вывозятся за границу… А теперь вот платина!

— Но человек со свертком шел в обратную сторону от морского вокзала.

— Это ничего не значит, Саша. Знаешь, как бывает… Не удалось передать, изменилась ситуация… Мало ли что.

— Спугнул кто-то? — раздумывая, спросил Звонарев.

— Возможно.

— В этот день уходило какое-нибудь судно за границу?

— Вот бестолковый, из-за чего же сыр-бор? Ну конечно! И тоже на Ближний Восток.

— Та-ак, — протянул Звонарев. — Стало быть, валюта, а возможно, и платина уходят за границу через наш порт… Цепочка же начинается где-то там, в Ферзабаде…

Мережко достал из портфеля бумажный пакет, вынул из него платиновую детальку, повертел в пальцах. Звонарев взял, взвесил на ладони.

— Люди гибнут за металл…

— Это их дело, — сказал Мережко. — Никто не заставляет. Так вот, ферзабадский завод выпускает дорогие счетно-решающие устройства, которые экспортирует за границу. Недавно при осмотре готовой продукции на экспорт обнаружено, что платина в деталях заменена другим сплавом…

— Они что, только сейчас додумались до этого?

— Видишь ли, преступная группа на заводе работает чисто. Сплав очень похож на платину. И пока не поступил наш сигнал…

— Какой сигнал?

— Ну, когда этот инженер из Дубны принес нам платину, мы, естественно, стали беспокоить разные предприятия. И вот позвонили из Ферзабада…

В Ферзабаде, несмотря на осень, стояла жуткая жара. Горячий воздух струился над бетоном, шагнешь на трап и задохнешься от горячей волны — словно переступил порог финской бани.

От толпы встречающих отделились двое, одетые в рубашки с короткими рукавами.

— Товарищ Мережко?

— Здравствуйте…

— Прошу в машину…

Серая «Волга» вырулила со стоянки и по обсаженной кипарисами дороге, которую с обеих сторон обступали размытые в синеве горы, устремилась в город.

Сосед Звонарева по самолету, чернявый тип с усиками, выйдя со всеми пассажирами за ограду аэропорта, сел в переполненный троллейбус и проехал несколько остановок. Похоже, он дожидался сумерек, потому что, когда за окнами стало темнеть, чернявый вышел и зашагал в обратную сторону от той, откуда приехал. Пройдя несколько кварталов, застроенных одинаковыми пятиэтажными домами, он зашел в будку телефона-автомата и позвонил.

— Алло?.. Алло?.. — ответил женский голос.

Он молчал, глядя сквозь стекло будки на освещенные окна дома напротив.

В дверь позвонили.

Женщина вздрогнула, на цыпочках прокралась в прихожую, заглянула в «глазок».

Там стоял чернявый с портфелем.

Она все-таки спросила:

— Кто?

— А ты не видишь? — громко ответил он через дверь.

— Провалиться бы вам всем! — сказала женщина вместо приветствия, впустила гостя и тут же прикрыла за ним дверь.

Голос у нее был низкий, с акцентом. Худая, лет под сорок, не очень привлекательная, она все время запахивала на груди стеганый шелковый халат. Гостей, судя по всему, хозяйка не ждала и собиралась принять ванну на ночь — из крана в ванной комнате хлестала вода.

Акоп, так звали чернявого, прошел в кухню, сел.

— Не рассиживайся тут! — набросилась на него хозяйка.

— Нервы, Жанна, нервы…

— Трясусь от страха! Скрипа каждого боюсь! По телефону ты звонил? — спросила она вдруг и, не дожидаясь ответа, снова заметалась по кухне. — Дура я, дура! Связалась с тобой!..

— Иди настучи! Думаешь, меньше дадут?

— Михина, шофера, вызывали сегодня. — Жанна задернула штору, зябко поежилась. — Он-то про меня не знает, он вообще ничего не знает! Я его попросила на базар со мной съездить, потом домой отвезти… Говорю, зайди, Степан, кофе угощу… А в это время Гриша Суэтин платину с машины снял…

Акоп напрягся, жадно слушая, и только мертвые глаза его неподвижно сидели в глазницах. Вслух же сказал:

— Не мое это дело. Вот деньги принес… — Он вынул из кармана пачку десяток, любовно перелистал, погладил, положил на стол, ближе к себе — жаль было расставаться.

— Сколько здесь?

— Хватит всем. «Товар» где?

— В камере хранения. В автоматической. В-333… Учти, меня возьмут — у меня руки чистые. — Голос Жанны сорвался на крик.

Акоп побелел.

— Ладно, — одними губами усмехнулся он. — Вали все на меня!

Глаза его ощупывали Жанну. Он раскрыл портфель, поставил на стол бутылку вина, зубами выдернул пластмассовую пробку.

— Давай выпьем и успокойся…

— Уходи! — Жанна уронила голову на руки и заплакала. Была она маленькая и плакала по-детски, всхлипывая и не вытирая слез. — Уходи, изверг!

Акоп смотрел на нее пустыми глазами.

— Ой, горе мое! — захлебывалась рыданиями Жанна. — Будь ты проклят! Будь проклят тот день, когда встретила тебя!..

— У-эх, твою… — Акоп выругался, резко встал из-за стола, вышел в прихожую. Из кухни, заглушенные шумом воды из ванной, доносились громкие рыдания Жанны.

Он снял с гвоздика рядом с вешалкой связку ключей, положил в карман. Захлопнул дверь.

На улице Акоп осмотрелся, прошел в маленький скверик с детской площадкой посредине. Постоял там, глядя на окна дома и обдумывая что-то.

Наконец он решился, снова вошел в подъезд, поднялся на третий этаж, прислушался. Помедлив секунду, достал ключи и бесшумно открыл замок.

Из ванной доносился тихий плеск воды. Акоп мягко прикрыл дверь, неслышно прошел через прихожую.

— А-а-а! — Жанна вскрикнула от страха, сорвала с крючка полотенце, прикрылась им… — Ты… ты… — Губы ее свело судорогой, она забилась в угол ванны, беспомощно смотря оттуда на Акопа. — Ты… убить меня пришел?..

— Не кричи, умоляю, — прерывистым шепотом попросил Акоп и присел на угол ванны. — Ничего страшного…

Он протянул к ней руку, словно хотел погладить по волосам… Сдавленный ужасом крик погас в плеске воды…

Через минуту убийца вышел из ванной. Торопливо уничтожил свои следы — вино вылил в раковину, бутылку и стаканы спрятал в портфель, сунул в карман пачку денег. Сорвав со стены полотенце, вытер стол, ручки дверей…

В гараже завода стояла на яме черная легковая машина, двое людей, один в комбинезоне, другой в светлом, не к месту, костюме, осматривали ее, открывали мотор, заглядывали под корпус; тут же были Мережко со Звонаревым. Василий Миронович поманил Звонарева пальцем, вышел на воздух, сел на скамью под абрикосом. За ним чистые, как больничные корпуса, стояли цеха завода.

— Что ты думаешь об этом убийстве, Саша?

— Фу, какая жара! — Звонарев снял пиджак, расстегнул до пояса рубашку. — А это убийство?

— Похоже. Соседка видела, как ей звонил какой-то тип: портфель, плешь на затылке…

— Если связывать его с хищением платины, то вывод ясен. — Звонарев отвечал неспешно, как на экзамене. Это и был экзамен, чего уж там. — Знала много, Василий Миронович. Знала, в частности, посредника, того, кто перевозил платину. Думаю, поняв, что их засекли, преступники уничтожили последнее звено ферзабадской цепочки. Те, кто тащил детали с завода, вряд ли знают, куда идет платина. Не знают и не хотят знать. Меньше ответственности. Их дело: взять, передать, получить деньги…

— Правильно, — задумчиво согласился Мережко. — Секретарь директора — должность подходящая для того, скажем, чтобы организовать вывоз ворованных деталей с завода. Всегда можно воспользоваться директорской машиной, которая вне подозрений… А, черт! — Он стукнул себя кулаком по колену. — Как они сразу-то не догадались заняться ею? И человек бы остался жить!

Звонарев невесело усмехнулся:

— Пожалуй, тюрьма для нее была бы спасением.

— А теперь порассуждаем дальше, Саша. Куда отправился «товар»?

— Скорее всего, по старому пути. Преступники, конечно, напуганы, растеряны, может быть… Пришлось убрать человека. Убийство вряд ли входило в их планы. Но пружина раскручена, деньги в «товар» вложены, не пропадать же добру…

— Вот и я думаю, Саша… Мы здесь будем сидеть, ждать… Дело сложное, запутанное — не на один день… А преступники дождутся очередной «коробки» за границу и передадут платину некоему лицу, назовем его X. Ведь «канал»-то есть, Саша? Существует он!

— Что вы предлагаете?

— За морем понаблюдать бы надо. Повнимательней… По крайней мере знаем, что искать…

— Мне обратно ехать, что ли?

— Поезжай, Саша, поезжай! Я тут один справлюсь. А появится что интересное — позвоню…

Уже убирали трап, когда на взлетное поле выскочила серая «Волга». После нескольких секунд объяснений с дежурным, трап снова подвинули, и Звонарев поднялся в самолет.

Получив команду на взлет, неповоротливый и неуклюжий на земле ИЛ медленно пополз к бетонной полосе.

Акоп, сидевший у иллюминатора, видел все и по-своему оценил ситуацию. Когда стюардесса ввела в пассажирский салон этого молодого крепкого парня, когда тот, проходя мимо, взглянул на него цепким, схватывающим взглядом, точно сфотографировал, Акоп решил, что попался. Сразу вдруг взмок, обмяк в кресле, суточное напряжение, в котором пребывало тело, ослабло и он погрузился в бессознательно-сомнамбулическое состояние, которое, впрочем, хорошо было тем, что означало конец мукам ожидания. А за окном самолета уже мелькали квадраты бетона, превращаясь в мутную, уносящуюся назад ленту.

Звонарев, идя по проходу салона, сразу увидел того странного, с отсутствующим взглядом типа, с которым вчера летел в Ферзабад. Он даже хотел кивнуть ему, но удержался, ибо тот, судя по всему, его не узнал. Стюардесса указала Звонареву место, он сел и еще раз взглянул на крючковатый с усиками профиль. «Нет, странный, очень странный и нехороший тип! И чего он мокрый весь, не так уж жарко», — подумал Звонарев и тут же забыл обо всем, целиком отдавшись остро-щекочущему ощущению взлета.

В Одессе Звонарев первым выскочил из самолета и, схватив подвернувшееся такси, помчался в управление.

Акоп шел к выходу на ватных ногах. Никто не ждал его у трапа! Недоумевая, убийца поплелся за группой пассажиров и даже чуть приотстал, словно ждал, что вот сейчас подойдут сзади…

Постепенно уверенность вернулась к нему, взгляд обострился, движения стали более энергичными, он еще немного покрутился на площади, наблюдая не «пасется» ли кто за ним, и спустился в камеру хранения. Озираясь и вздрагивая, нашел в ряду ящиков свободное место, положил в тесную ячейку портфель, дрожащими руками набрал шифр…

Чья-то рука легла ему на плечо. Акоп взвился штопором, отпрянул назад…

Высокий парень в светлом костюме усмехнулся. Нагнувшись, вынул из ящика портфель. Снова скривился в улыбке:

— С приездом!

Страх в глазах Акопа уступил место ярости.

— Все играешь, падло… — Он медленно двинулся на парня.

— Не здесь, — тихо сказал тот. Повернулся и пошел к выходу, неся в руке портфель.

Они вышли из аэровокзала и сели на площади в белую машину.

Высокий достал из кармана деньги, протянул Акопу.

— За работу…

Акоп раскинул веером четыре полсотни, задохнулся от возмущения:

— Не шути так, Француз… Не советую… — Француз ухмыльнулся.

— Ты знаешь, за какую работу-то?

Компаньон Акопа побледнел, тронул машину с места.

— Понял уже по тебе. Дрожишь весь…

— Сам бы попробовал!

— А тебя кто просил?

— Кто?! Лес рубить захотелось? Сами намусорили тут… — Акоп распалялся в гневе. — Все! Накрылась лавочка! Это последнее, так и передай…

— Ладно, — оборвал его Француз. — Хвоста не привел за собой?! Деньги будут.

— Когда-а?

— Через неделю.

— А мне тут неделю перед «мусорами» маячить?

— «Варенье», которое ты в первый раз привез, не ушло еще.

— Мне какое дело?

— Нет денег, понимаешь ты? — взревел наконец Француз. — Нет оборота, вот и денег нет! «Капитал» читать надо было…

— Е-есть! — Акоп с ненавистью похлопал по кожаной обшивке нового «фиата». — У тебя есть… И ты мне их отдашь! — Он улыбнулся чему-то своему и убежденно протянул: — Отда-ашь…

Француз покосился на его искривленное лицо.

— Сколько ты с собой в Ферзабад увез? Полтора куска? Передал кому следует?

— Тебе что?

— Вон они у тебя в правом кармане… Проверь…

— Тебя они не касаются. Это честно заработанные деньги.

Француз стал давиться смехом:

— Ну, будет… Неделю подождать сможешь?

— А если «товар» накроется?

— Не накроется. Сам повезет…

— Са-ам! — передразнил Акоп его уважительную интонацию. — «Самого» проверять не будут? Невидимка он?..

— В загранку они идут. На пароходе, знаешь, бегемота провезти можно.

— Он что, плавает, что ли?

— Ну.

— Ты же врал — по торговой части он.

— А там что? Ресторанов и баров мало?..

Белый «фиат» легко несся по шоссе в город. На одном из поворотов он проскочил мимо зеленого такси, капот которого был откинут, шофер копался во внутренностях.

В машине сидел Звонарев.

— Скоро? — спросил он у шофера.

Парень-таксист вернулся за баранку, включил зажигание, прислушался к шуму мотора.

— Но-о, милая-я! — понукнул он свою «телегу» и тронул с места.

Дальше случилось непредвиденное. При въезде в город на дорогу выскочил напуганный белый пудель с оборванным поводком. «Фиат», идущий впереди, резко притормозил, водитель такси не успел вовремя среагировать, и его машина, заканчивая торможение, крепко стукнулась в зад «фиата». Брызнули на асфальт осколки разбитой фары, автомобили оттолкнулись друг от друга, и на корпусе передней машины обозначилась крупная вмятина…

Акоп обернулся, взгляд его встретился со взглядом Звонарева. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Акоп силился и не мог оторвать взгляд.

И Акоп сорвался. Только-только он обрел спокойствие внутри себя, перестал различать голоса погони сзади, и вдруг — так резко, так неожиданно, словно ниоткуда, появился этот человек с обличьем оперативного работника.

— Гони! — прошипел Акоп, удерживая компаньона, уже вылезавшего из машины. — «Мусор» сзади!

Француз растерянно заморгал глазами.

— Не оборачивайся! — Акоп повернул ключ зажигания. — Пошел!

Французу передалось смятение Акопа. Он тронул машину. «Фиат» медленно пересек перекресток и, набирая скорость, стал, удаляться по улице, ведущей в город.

Таксист вылез из машины, проводил его глазами и поскреб затылок.

— Во дает! — Он растерянно смотрел на свою без единой царапины машину, на брызги стекла под бампером, потом перевел недоуменный взгляд на Звонарева, тоже выскочившего из машины. — Рублей на двадцать я его «поцеловал»… А он уехал!

Звонарев задумчиво смотрел вслед удалявшемуся «фиату».

— Догнать можешь?

Таксист удивленно уставился на него.

— Зачем?

— Можешь или нет?

— В догонялки играть дорого стоит…

Звонарев достал удостоверение, протянул водителю.

Они сели в машину.

— Не догоним, начальник, — засомневался таксист. — Не потянет наша красотка…

— Попробуем! — Звонарев весь подался вперед. — Дуй на красный! Там разберемся…

— Кто он? — спросил таксист.

— Кто?

— Парень этот?

— Черт его знает! — искренне признался Звонарев. — Жми давай!

Таксист восхищенно покрутил головой.

— Во денек выдался!..

— Ну? — спросил Француз.

— Догоняют…

— Идиот! Сам себя продал! Сейчас приторможу, выйдешь!..

— Нет, нет… — испугался Акоп.

— Хочешь, чтобы оба влипли? Меня все равно первый же «гаишник» остановит… Видишь, ворота? Двор проходной… Да не вздумай бежать! Шагом иди! Знать ничего, мол, не знаешь…

Белый «фиат» впереди приостановился. Из машины вышел чернявый и не спеша направился под арку ворот. «Фиат» помчался дальше.

Звонарев проводил его глазами.

— Стой здесь! — сказал он шоферу, вылез из машины и пошел вслед за чернявым. Хотел было побежать, но глупо было бежать за человеком, спокойно идущим по своим, возможно не имеющим никакого отношения к Звонареву, делам. Когда тот уже входил под арку, Звонарев окликнул его:

— Извините, товарищ?

Чернявый как бы не слышал. Он вошел в ворота и заметался, не зная, куда бежать. Впереди, освещенный солнцем, белел квадрат двора, дальше — далеко простреливаемая взглядом арка ворот, ведущих в другой двор. Справа и слева — два подъезда.

Акоп вбежал в правый. Встал за дверью в черном провале. Вынул нож.

Когда Звонарев появился под аркой, чернявого нигде не было. Подумав секунду, он вошел в подъезд, за дверью которого стоял Акоп. Послушал, не донесутся ли шаги сверху.

Акоп крепче сжал нож.

Звонарев захлопнул дверь, вошел в подъезд напротив, поднялся ступеньки на три по лестнице. Тихо… Тогда он спустился и побежал в глубь двора, куда, по его мнению, мог уйти чернявый.

Акоп, высунув голову из двери, проводил его взглядом. Когда тот скрылся из виду, вышел на улицу и смешался с прохожими.

Но вернемся к таксисту. Он был молод, и с того момента, когда Звонарев предъявил ему свое служебное удостоверение, не раздумывая вступил в эту «игру» с гонками и преследованием.

Он видел, как его пассажир вошел, почти вбежал в ворота вслед за чернявым. А чуть позже из-под арки, оглядываясь, как нашкодивший пес, вышел тот, кого они преследовали, и, обгоняя толпу, зашагал вдоль улицы. Смутное беспокойство передалось таксисту, он еще подождал минуту, не покажется ли его пассажир, и, нажав на акселератор, поехал за чернявым.

Пару кварталов он ехал за ним, отстав метров на двести. Тот шел быстро, часто оглядываясь. Вдруг вышел на обочину, поднял руку, останавливая проезжающие машины. Ни одна не снизила скорости.

Таксист повернул ручку счетчика, сбросил набитые на нем цифры. Зажегся зеленый огонек. Таксист добавил газу, поехал быстрее. Проезжая мимо чернявого, увидел, как тот взмахнул рукой. Он притормозил. Хлопнула задняя дверца, тяжелое тело плюхнулось на сиденье, и запыхавшийся голос с акцентом сказал:

— На Пересыпь…

Такси медленно погромыхивало по булыжному спуску к порту.

Чернявый беспокойно заерзал на заднем сиденье.

— Быстрее, шеф! — сказал он, ища в зеркальце глаза шофера. — Тороплюсь…

Проехали мимо постового милиционера, который едва справлялся с густым движением этой всегда забитой транспортом портовой улицы. Таксист метнул на него взгляд и, не задерживаясь, пронесся мимо.

Впереди, мешая движению, тащились несколько грузовиков с прицепами. Такси с трудом перестроилось в левый ряд. Поехали чуть быстрее.

Сзади засигналили. Новая «Волга» с шашечками просила уступить дорогу. Таксист хотел было подать вправо, где имелся просвет между грузовиками, но вдруг раздумал. Бесовский огонек зажегся в глазах. Он остался в левом ряду, даже сбавил скорость.

Длинный гудок «Волги» выразил бурю негодования. Чернявый оглянулся назад, опять заерзал на сиденье. Таксист пыхтел над рычагом скорости, который никак не хотел переключаться.

Водитель второго такси выходил из себя. Он высовывался из машины, размахивал руками, что-то кричал, стараясь пересилить шум улицы.

Порядком истерзав торопившегося водителя, таксист свернул наконец в правый ряд. Новая «Волга» промчалась мимо, водитель, высунувшись из окна, крикнул, погрозив кулаком:

— Ну, Васька, подлец!..

Ждать возмездия пришлось недолго. На первом же освободившемся участке улицы стояло прижатое к тротуару такси, разъяренный водитель преградил дорогу Васькиной машине.

— Ты что, сукин сын, вправо подать не мог? — Огромная фигура водителя навалилась на дверь.

— Скорость заело… — стал оправдываться Васька.

— Смотреть надо, прежде чем на линию выезжать!.. — Водитель собрался разразиться потоком ругани, но осекся.

Лицом Васька делал какие-то жуткие гримасы. Вдруг он перевалился через спинку сиденья, упал на своего пассажира и завизжал:

— Держи его!

Чернявый ударил его по затылку, голова Васьки провалилась между сиденьями, ноги задрались вверх. Акоп дернул ручку двери, вывалился из машины.

Обалдевший водитель, ничего еще не соображая, успел подставить ногу. Акоп грохнулся на землю, схватился за нож. Тут ему на спину из машины прыгнул Васька, вдвоем они быстро прижали чернявого к земле, отняли ножик.

— Кто он? — спросил водитель.

— Черт его знает! — беззаботно ответил Васька, потирая ушибленный затылок. — Давай в милицию! Там разберемся…

Весь вечер и утро шел допрос задержанного Акопа Докарджи, жителя города Ферзабада, ранее судимого… В обед Звонарев опять вызвали к полковнику.

— Входи, входи, Мегрэ! — улыбнулся тот из-за стола. — Садись!

Звонарев увидел Мережко.

— Здрасте, товарищ майор. Вы когда прилетели?

— Только что. Как узнал, сразу сюда. Ну ты и выкинул номер, — не то одобрительно, не то осуждающе протянул Мережко.

— Так получилось, — стал оправдываться Звонарев. — Двор-то проходной. Я думал, он через него и — на улицу…

— Я не об этом, — отмахнулся Мережко. — Тут все правильно. Он и должен был тебя обмануть. «Университет» за плечами — дважды сидел… Как же ты номер «фиата» не запомнил?

— Так ведь машину нетрудно будет найти. Вмятина, фара разбита…

— Пока, видишь, не нашли… — вставил полковник.

— Встречались же они как-то? Свидания назначали… — вслух подумал Мережко. — С Французом-то с этим?.. Должен быть адрес какой-нибудь, телефон…

— Телефон есть. Вот он — 25-14-43. — Звонарев показал лист бумаги с записанным номером. — Только он беспризорный! Станция обслуживания автомобилей. Любой может подойти в определенное время и взять трубку…

— Ай, молодец! — искренне восхитился Мережко. — Ты подумай, хитрован какой! Кстати, а почему у него кличка такая — Француз?

— Думаю, из-за манеры одеваться, — предположил Звонарев. — Судя по описанию Акопа, тот одет под иностранца.

— Да, но не сам же он представился так Акопу. Кто-то третий, кто, вероятно, их и познакомил, назвал Француза «Французом»… Это надо немедленно выяснить! — Полковник подвинул стул, сел между Мережко и Звонаревым. — Итак, контрабанду на этот раз должен провезти сам гражданин X. Если верить Французу, он член экипажа.

— Предположим, — сказал Мережко. — Но тогда почему он раньше не делал этого сам, а использовал третье лицо?

— Возможно, не хотел рисковать. Возможно, зарабатывал репутацию, положение свое хотел упрочить. Или недавно начал плавать?

— Так, — согласился Мережко.

— А может быть, судно редко ходит за границу. Работает тут, на каботаже…

— Итак, какой это теплоход?

— Да! — спохватился Звонарев. — Француз торопился очень. Сам приехал за платиной…

— Верно. — Полковник резко поднялся, набрал номер телефона. — Голик? Что у нас в ближайшие пару дней за границу есть? Давай по порядку! «Физик Вавилов»?.. Куда?.. С заходом в Гибралтар?.. Еще?.. Так… — Полковник быстро записывал названия судов, перебивая Голика короткими вопросами: — А на Ближний Восток? «Грибоедов»?.. В Бейрут? Хорошо… — Он подмигнул Звонареву. — А куда он раньше ходил? Батуми — Одесса… Отлично! Что?! Сегодня?.. Сейчас?! — Он бросил трубку и обвел присутствующих обескураженным взглядом. Нажал клавишу селектора. — Машину!

— Значит, «Грибоедов»? — сказал Мережко, когда они уже ехали в машине.

— А что еще? Ничего подходящего в ближайшие дни нет. Помните, Француз обещал Акопу через неделю отдать деньги за «работу». Завтра «Грибоедов» в Варне. Еще через два дня — Фамагуста, Бейрут… Туда-обратно дней восемь… Все сходится.

Они подъехали, когда теплоход уже отходил. Маленький буксир толкал его в бок, разворачивая кормой к причалу.

Подошел Стриженюк, оперативный работник.

— Ничего не нашли? — спросил его полковник.

— Так… мелочи. Излишки…

Палубы парохода были заполнены пассажирами, членами экипажа, свободными от вахты. Они махали кому-то на берегу, кричали, смеялись. От берега их отделяли какие-нибудь пятнадцать метров воды.

Звонарев невольно стал всматриваться в лица людей, сгрудившихся у борта. А если преступник стоит сейчас там и смотрит на них?

— Может быть, задержать теплоход? — спросил он.

— Что это даст? Мы ничего не знаем. Кто? Где? — Полковник повернулся к Стриженюку. — Смотрели хорошо?

— Так точно.

Все четверо завороженно глядели на удалявшийся лайнер.

— Головы нам надо снять, — вздохнул полковник.

— Слушай-ка, Александр Иванович, — сказал Мережко, — а если послать кого из наших в Варну? Звонарева вот! Он там сядет на теплоход под видом туриста…

— …и нюхом выйдет на преступника, — продолжил за него полковник.

— Почему «нюхом»? Хотя и нюх у него есть, не отнимешь… Кое-что мы все-таки знаем об этом Иксе. Видимо, из обслуживающего персонала: повар, бармен, директор ресторана, метрдотель…

— …повар, пекарь, судомойка, — продолжил перечень полковник. — Их там двести человек. Найди-ка! И потом — откуда у нас эти сведения о преступнике? Кто источник информации? Тоже преступник! То-то!.. Может быть, сам Француз и повезет платину? Почему бы не предположить, что Икс и он одно и то же лицо?!

Полковник вдруг осекся, они обменялись с Мережко взглядами.

— А вообще-то мысль неплохая, Мироныч… Ты как думаешь? — обернулся он к Звонареву.

Тот пожал плечами.

— Я что?.. Я с удовольствием…

— Еще бы! — засмеялся полковник. — Туристская путевка за счет государства! Командировочные в валюте… Да! — спохватился он. — Как же мы визу-то успеем сделать? Нет, ничего не выйдет…

Объявили рейс на Киев.

Идя со Звонаревым к самолету, Мережко продолжал давно начатый монолог:

— …Один ты никто, запомни! Да и почему один? Теплоход это, брат, тоже территория Советского государства. Начни, как водится, со знакомства. Больше слушай, присматривайся. Считаю, и выпить не грех с нужным человеком. Мне все-таки кажется, что преступник человек новый на судне. Во всяком случае, чужой. Груз обладания тайной налагает свои особенности на поведение: замкнутость, подозрительность… Если, конечно, речь идет не о профессиональном преступнике. Но таких вроде бы давно нет. Последний был Яша Кеплер, известный на всю Одессу контрабандист. Не слыхал? Старик уж был. Помер. Советую как-нибудь посмотреть его дело. Много там любопытного…

Мережко приостановился, посмотрел на Звонарева:

— Ты сам-то как думаешь, выгорит у нас это дело? А?.. — Он прищурился. — А вдруг! Чем черт не шутит… Мы тут тоже пораскинем мозгами. Француза найдем, куда ему деваться… Новости — радиограммой. Да! Хорошо бы «покупателя» не проглядеть! Кому-то должен же он передать платину.

Пора было подниматься в самолет. Мережко еще раз осмотрел Звонарева, словно старался запомнить. Тот улыбнулся:

— Разрешите идти, товарищ майор?

— Вам бы только из Киева по расписанию вылететь, а там ты в порядке. Даже искупаться успеешь… Ну, с Богом!

Советский теплоход «Грибоедов» стоял у причала варненского порта.

Классная номерная, пухлая, с круглым розовым лицом девушка, открыла Звонареву каюту номер 13. Две койки, стол, квадратный иллюминатор, две двери в стенах каюты. Звонарев толкнул одну из них — душ, туалет.

— А эта дверь куда? — спросил он.

— В 12-ю каюту. Вот ваша постель, а тут едет другой пассажир. Ключ будете отдавать на вахту. Номерная собралась выйти.

— Э-э… Как вас зовут?

— Лю-ба… — немножко по-деревенски протянула она свое имя.

— А не утонем, Люба?

— Не должны-ы, — улыбнувшись, ответила она, но к вопросу отнеслась серьезно. Показала Звонареву оранжевый нагрудник в шкафу, кивнула на инструкцию под стеклом, оповещавшую, что делать пассажирам в случае шлюпочной тревоги.

— Сейчас почитайте, потом поздно будет! — Она опять взялась за ручку входной двери.

— И как же, Люба, развлекаются здесь?..

— Ну как развлека-аются… — говорила она медленно, немного нараспев. — Кто книжку читает, а кто в ба-аре сидит. В музыкальном салоне танцы…

— Много у вас баров?

— Хвата-ает. Да по вас не скажешь, что вы это…

— Что?

— Вином балуетесь… Лицо такое свежее. Выглядите молодо. — Люба подробно, как все, что она делает, рассматривала Звонарева. — Кушать будете в ресторане первого класса. Не прогуляйте ужин! Я пойду…

— Поговорите со мной еще!

— Нельзя-а. На вахте я. Да и не положено нам с пассажирами… — Люба задумалась на секунду, — уединя-аться.

— Мы же не больно что… Просто разговариваем.

— Просто не просто, а в каюте одни. Мало ли, кто что подумает…

Люба степенно вышла. Звонарев подошел к зеркалу, долго смотрел на себя, размышляя, потом разделся и нырнул под холодный душ.

Через час Звонарев ужинал в полупустом ресторане. Официантки убирали посуду.

Пожилой, полный строгого достоинства мужчина, видимо директор ресторана, разговаривал в углу зала с другим, маленьким, лысым, с бегающими глазками, точно у него обнаружена недостача. Он что-то сообщал, угодливо поднимаясь на носках к лицу собеседника…

— Лида, пассажир ждет! — крикнула одна из официанток.

Подошла официантка, брякнула стакан с чаем на угол стола — не дотянуться. Повернулась уйти.

Звонарев поморщился:

— Минутку!

Официантка скользнула по нему равнодушным взглядом.

— Вас ведь Лида зовут? — спросил Звонарев, пристально вглядываясь в ее лицо. — А, вспомнил! Вспомнил, где вас видел. Вы с Молдаванки, верно?

— Чепуха?! — фыркнула Лида.

Звонарев прищурился, как бы не веря:

— Вас трудно спутать с другой.

Комплимент подействовал, нечто живое мелькнуло в глазах официантки.

— Вы спутали, — уже мягче сказала она. — Никогда я там не жила и была-то несколько раз. У меня подруга с Мясоедовской…

— На Мясоедовской я вас и видел. Как же! И подругу вашу помню. Такая… некрасивая…

О, дружба женская! Лидочка таяла на глазах.

— Пейте чай, остынет. Это вообще-то не мой стол. Я вон те обслуживаю. Хотите, к себе пересажу?

— Ли-и-да! — укоризненно посмотрел на нее Звонарев. — Как же иначе?

— Вы сели тут, в Варне?

Он кивнул:

— У вас тут женское царство! Одни девушки. И очень хорошенькие… — Он взглянул ей прямо в глаза. — Мужчины только командуют…

— Почему же? На камбузе ребята есть. Повара… Во втором классе трое официантов — ребята из училища. — Лидочка считала, шевеля пухлыми губками. — Много… Человек сорок, наверное, если не больше…

Проходивший мимо директор ресторана бросил в их сторону взгляд. Лида сразу отошла.

— Приятного аппетита! — сказал он Звонареву. — Как покормили?

— Прекрасно.

— Опаздываете…

— Я только что поднялся на борт.

— Извините… Клячко! — окликнул директор мелькнувшего в дверях администратора. — Давай собирай комиссию! Инвентаризацию проводить будем. Радиограмма пришла — уценили иностранный коньяк…

Директор с длинным, чуть сутуловатым Клячко скрылись в дверях.

Судно еще стояло, но уже начало работать мощное сердце машины. Об этом говорила легкая вибрация под ногами.

Звонарев заглянул в музыкальный салон. Квартет музыкантов — все девушки — настраивал инструменты.

У стойки бара Звонарев заказал чашку кофе. Бармен, не удостоив его взглядом, нажал на ручку машины. Рука с перстнем на пальце поставила перед Звонаревым чашку. Бармен был блондин лет двадцати пяти. Под синим пиджаком угадывался хорошо развитый корпус. Он курил дорогую сигарету с душистым запахом. Не докурив и до половины, раздавил ее в пепельнице. Звонарев отметил этот жест. Возможно, он и предназначался для посетителя с одинокой чашкой кофе, сидевшего перед выставкой бутылок, по этикеткам которых можно было изучать географию.

— Во сколько отход? — спросил Звонарев.

— В вестибюле первого класса расписание…

Блондин вынул из пачки новую сигарету, щелкнул зажигалкой…

Включилась судовая радиотрансляция:

«По судну — аврал! Палубной команде занять места по швартовому расписанию!»

Оживились, замахали руками провожающие. Маленькая козявка — портовой буксир навалился на борт судна. Пассажиры высыпали на палубу.

Звонарев поймал на себе взгляд маленького, толстого, похожего на армянина пассажира. Причал медленно удалялся, и пассажиры перемещались по палубе в обратную сторону от движения теплохода; толстяк оказался рядом.

— Прекрасный курорт! — сказал Звонарев, кивнув на огни Варны.

— Не-ет! — запротестовал толстяк. — Сотщи! Ля мэрвэйёз! Харашо!

— Ах Сочи! — обрадовался Звонарев. — Долго вы были в Сочи?

— Ан, де, труа, кятр, сэнк… пять!

— Пять дней? Мало!

— Нет мало, нет! Плюс Эревань, Ферзабад, Одес… Много!

Звонарев с интересом посмотрел на него. Толстяк протянул руку и наклонил голову.

— Катарикос.

— Очень приятно. Звонарев.

— Я есть… — Катарикос запнулся, подыскивая слова. — Как это… вотр вуазэн… — Он вынул ключ от каюты, на брелоке которого была выбита цифра 12. — Нумеро дуз…

— Будем соседями, — улыбнулся Звонарев. — Вы в Бейрут?

— Фамагуста.

— Грек? Киприот?

— Арменьен, Армения! Арменский язык не понимайт. Абсолюман! — Он рассмеялся, рукой указал на светящиеся окна кормового бара: — Приглашаю… За дружбу!

— Можно, — обрадовался Звонарев возможности продолжить обход питейных заведений.

— Как это у вас?.. На «троих»…

— А где третий?

— Вот! — Катарикос хлопнул себя по огромному, как бочонок, животу и оглушительно захохотал.

Пил он действительно много. Пока Звонарев тянул свою единственную рюмку, в «бочонке» Катарикоса бесследно исчезли три или четыре порции коньяка.

Обслуживала их полная миловидная женщина лет сорока.

— Русский женчин… — восхищался Катарикос, нисколько не смущаясь присутствия барменши. — О-о!

На верхней открытой палубе над баром находился бассейн. Стены его трехметровой глубины опускались в центр бара, который занимал свободную площадь круга вокруг бассейна. Стены бассейна с круглыми иллюминаторами служили внутренней стеной бара. В иллюминаторах плескалась вода, плавали полуголые наяды, чье-то лицо беззвучно прилипло к стеклу и смотрело на сидевших в помещении людей.

Катарикос вертелся на стуле. Видно было, что ему не дают покоя скользящие в иллюминаторах женские формы, причудливо искаженные электрическим освещением.

Расплачиваясь, Катарикос вынул бумажник. Развернул, положил на стойку. В правом его отделении под прозрачной вставкой Звонарев увидел разорванную пополам фотографию какой-то женщины. Всего одну половинку…

Из подсобного помещения за стойкой бара показался на минуту худой морщинистый человек лет пятидесяти. Видимо, бармен. Опять скрылся за дверью.

Поздно вечером Звонарев стоял у борта, курил. Он вздохнул, бросил огонек сигареты в волну за бортом, поднялся на верхнюю палубу, куда вел узкий трап с табличкой на двери: «Пассажирам вход воспрещен». Пройдя вдоль темных зачехленных шлюпок на открытой палубе, он шагнул в освещенный коридор и увидел в глубине дверь с надписью: «Капитан».

Вдруг дверь отворилась, оттуда вышел моряк со стопкой бумаг в руке и пошел навстречу, внимательно вглядываясь в заблудившегося пассажира. Неожиданно лицо моряка расплылось в улыбке, он оторопело развел руками и сказал:

— Звонарь! Ты?.. Ты как тут?

Да, это был Сашка Тюриков, школьный приятель, его тезка.

— Привет, Тюля! — растерянно буркнул Звонарев.

— А я только вспоминал тебя! Постой, почему же? А! Радиограмма есть Звонареву. Тебе, что ли? А ну, пошли!

Он поволок Звонарева в радиорубку, засыпал там вопросами:

— Ну? Где кровь проливаешь?

— Инженерю…

— Институт кончил? Я вот плаваю. Ничего… Жить можно. Валюта идет… Всегда имеешь «пару копеек»… Да, радиограмма! Где она?

Из стопки бумаг он вынул нужный бланк.

— Вот! «Проект ваш получил полное одобрение. Дополнения к нему спешно разрабатываются…» Ну и так далее. Белиберда какая-то. Шифр, что ли? Постой… Недаром ребята говорили, что ты в «Белом доме» работаешь… Ну, честно?..

— Глупости! — поморщился Звонарев.

— Ты всегда был «темнила». Оставим… Далеко с нами?

— В Бейрут. Работать на три года. По назначению.

— Стоп! А куда ты шел? — Тюля подозрительно уставился на Звонарева. — Капитана нашего знаешь?

— Нет. То есть… немного знаю, — поправился Звонарев.

— Тогда учти — ты здесь не был. Сюда пассажирам ни-ни!..

Выходя из радиорубки, Звонарев столкнулся в дверях с плечистым моряком лет сорока пяти. Тот скользнул по нему мрачным взглядом. Обернулся и посмотрел вслед.

Из темного провала дачного сарайчика сидящий за рулем милиционер вывел белый «фиат ОДВ 37–55».

Двое оперативников нагнулись над крылом багажника. Фара была вставлена, вмятина тщательно зарихтована. Один из работников достал лупу…

Как установили, Француза звали Евгений Лович. Работник бытовой мастерской, двадцать девять лет, к суду и следствию не привлекался. Сам Лович исчез.

В скромно обставленной комнатке Мережко разговаривал с пожилой соседкой Ловича:

— Кто из мужчин к нему заходил? Попробуйте описать подробно…

— Господи! Это же десятки людей!

— Ничего, я не тороплюсь. Вы ведь меня еще не прогоняете?

Шла обычная оперативная работа.

В который раз уже допрашивался Акоп Докарджи.

— Ничего больше не знаю, — отупело твердил он. — В первый раз Француз попросил продать в Ферзабаде золотые монеты… Дал телефон…

И снова Мережко. Разговаривает с молодой девушкой, сотрудницей Ловича. В окне-витрине выставлена продукция, которую выпускает мастерская — мужские пояса, галстуки…

— Вам приходилось брать трубку, когда звонил этот человек? Какой у него голос?

Утром Люба вручила Звонареву радиограмму. Оставшись один, он перечитал ее дважды.

Завтрак заканчивался. Высокий сутулый администратор, Клячко, кажется, — так его вчера назвал директор — указал Звонареву его место за столиком.

— Извините, — отказался Звонарев, ища глазами Лидочку. — Мне поближе к окну…

— Не положено, — буркнул Клячко.

— Да мы договорились…

Лидочка уже улыбалась ему. Клячко недовольно отошел. Звонарев кивнул в сторону администратора.

— Хмурый тип?

— Клячко-то? Затурканный какой-то… Всего боится.

— Смешная фамилия — Клячко.

— Он и сам ни рыба ни мясо. Мы его Клячей зовем. Недавно он у нас, с начала навигации… Как спалось?

— Поздно лег. Армянин один попался иностранного производства. Все на «троих» предлагал сообразить.

— Кто же третьим был? Или была?

— Он сам. За двоих пил.

Лидочка убежала, а через минуту Звонарев рее сдирал вилкой белое мясо судака со шпангоута ребер.

— Так вот, — продолжал он. — Армянин этот без ума от «русский женщин». Особенно он втюрился в барменшу в ночном фаре. Знаешь, такая полная блондинка?

— Вера? Она не бармен. Бармен там Джутаев Казбек Артамонович.

— А-а! Знаю. Лицо все в морщинах? Он еще «л» плохо выговаривает? Вместо «лодка» произносит «водка»? Да?

Лидочка засмеялась, прямо-таки зашлась хохотом:

— Копия — Кондратюк.

— Это кто?

— На почте… хмырь один…

— Ухаживает за тобой? — Звонарев попытался изобразить ревность.

— Надо больно, — хмыкнула официантка. — «Видочка, выйдем на павубу», — передразнила она таинственного Кондратюка.

В просторном вестибюле за стойкой судового отделения связи Звонарев заполнял бланк радиограммы.

— Когда она будет в Одессе? — спросил он у сидящего за стойкой парня.

— К вечеру. — У парня было широкое доброе лицо, сонные голубые глаза.

— Платить валютой?

— Конечно.

— А советскими нельзя?

— После того как закрыли границу — все. Крышка.

И ни одного «л», как назло.

— Сколько стоит одно слово?

Кондратюк достал прейскурант.

— Если в довварах…

Звонарев смял исписанный бланк.

— Обойдется без поздравления.

— Жена?

— Племянница.

— Тогда, конечно. Ты лучше ей на Кипре игрушку купи, кукву какую-нибудь.

Сонный Кондратюк явно располагал к себе.

— Давно плаваешь?

— Не-е… Я птица не водоплавающая. Мне землю надо чувствовать под ногами.

— Чего же пошел?

— Надо поглядеть, как в заморских странах живут. — Он доверительно наклонился к Звонареву. — Слышь, кореш, есть такая река — Вимпопо?

— Лимпопо? — переспросил Звонарев. — Подожди… Это же Чуковский выдумал…

— А я думаю, все-таки есть, — убежденно вздохнул Кондратюк. — Крокодивы там пвавают, бегемоты… Бегемотов вюбью-у! До чего ж симпатичные зверюги!..

Приближался северный вход пролива Босфор. Почти все пассажиры торчали на верхних палубах, предвкушая интереснейшее зрелище. Скоро должен был показаться Стамбул.

На секунду вышел подышать воздухом морщинистый бармен Джугаев из ночного бара. Он рассеянно взглянул на виденный-перевиденный пейзаж, снова скрылся за дверью.

Звонарев заглянул в бар. Пассажиров обслуживала Вера, пышногрудая пассия Катарикоса. Бармена не было.

Звонарев спустился палубой ниже. Тут он обратил внимание на дверь с надписью: «Амбулатория». Постучал. Никто не ответил, и он вошел. Из соседней комнаты слышались смех, голоса. Оттуда выглянула раскрасневшаяся медсестра, вопросительно посмотрела на Звонарева.

— Зуб… — Звонарев прижал руку к щеке. — Как будто там дятел сидит. Долбит и долбит…

— Сейчас схожу за доктором.

— Не надо. Мне бы анальгину…

Она открыла шкаф, достала таблетки, что-то поискала на полке. Из соседней комнаты вышел моряк — Звонарев узнал плечистого красавца, с которым столкнулся в дверях радиорубки. Тот посмотрел мимо Звонарева, властно сказал сестре:

— Я зайду еще.

— Подожди, — ответила она и заторопилась. Сунула Звонареву в руку таблетки, какие-то порошки. — Это полоскание. Попробуйте несколько раз. Не успокоится, приходите…

Звонарев поблагодарил, вышел на палубу, откуда видна была дверь амбулатории, и встал у борта. Рядом оказалась Люба с подружками. Все смотрели на проплывающие мимо старинные дворцы, селения, развалины укреплений.

На рукаве морского кителя Любы пестрела красная с синей полосой повязка.

— Ты ж на вахте! — сказал Звонарев.

— А посмотреть-то хочется-а, — проговорила нараспев Люба.

— Не видела, что ли, никогда?

— У-у, сколько раз! Все равно интересно-о!

Дверь амбулатории наконец отворилась, оттуда вышел приятель медсестры и, пройдя мимо Звонарева, зашагал к корме.

— Кто этот парень? — Люба глянула ему вслед.

— Лыткин… Завпроизводством.

Она произнесла его фамилию с некоторой долей пренебрежения. Сказала и забыла, словно отмахнулась от назойливой мухи.

— Сейчас Стамбул покажется. Вот красота-то!..

Припекало. Вдоль берега потянулись уже набережные, причалы, доки. Звонарев разделся, нырнул в прохладную воду бассейна. Купались всего несколько пассажиров. Они перемежали приятные ванны с видами Стамбула.

Звонарев пронырнул до края бассейна, оттолкнулся ногами, еще раз пересек неширокое пространство. Потом стал плавать вдоль иллюминаторов, сквозь стекла которых были видны уютно освещенные уголки бара. Его кожаные кресла, тяжелые шторы, мягкий свет ламп рождали странную прелесть потусторонности. Словно заглядываешь внутрь подводного корабля таинственного капитана Немо.

За стойкой бара сидел одинокий Катарикос с привычной рюмкой коньяка. Стамбул его не интересовал.

В баре было тихо. Зашла супружеская пара молодых англичан, устроилась за дальним столиком.

Катарикос заказал еще рюмку коньяка, вынул бумажник, расплатился с морщинистым барменом. Раскрытый бумажник со странной половинкой фотографии остался лежать на стойке. Бармен не взглянул на него. Подвинул Катарикосу рюмку и ушел к англичанам принимать заказ.

Полная блондинка, очаровавшая вчера Катарикоса, вынесла из подсобки чистые рюмки на подносе и снова скрылась. Катарикос равнодушно проводил ее глазами.

Тихо хлопнула дверь бара, кто-то вошел.

Рука в морском кителе с одной нашивкой на рукаве положила на бумажник Катарикоса другую половинку фотографии. Образовался портрет известной кинозвезды.

Теплоход уже находился в створе бухты Золотой Рог. Два огромных моста перекинулись через бухту, по берегам которой лежала столица Древней Византийской империи. На оранжевом фоне закатного неба рисовались башни Старого города, султанский дворец, шесть изящных минаретов знаменитой мечети Султан-Ахмет.

Звонарев оделся, спустился вниз; у выхода из бара столкнулся с Катарикосом. Тот ткнул пальцем в берег:

— Истамбуль! Ля мэрвэйёз! Вы бил здесь?

— К сожалению, нет. Никогда.

— Я жил… О, ля, ля! Дэ дэмуазель!.. Сэ нюи!.. — Прищелкивая языком, жестами он показал, какие прекрасные наслаждения дарил ему этот вольно раскинувшийся город.

Звонарев указал на дверь бара.

— На этот раз приглашаю я.

— Не можно, не-е-т! — притворно округлил глаза Катарикос. Он подошел к борту, широко распахнул руки, как бы охватывая ими всю бухту, и нежно повторил: — О, Истамбуль!..

Звонарев улыбнулся каким-то своим мыслям, обошел палубой кормовую надстройку. По левому борту плыл мимо азиатский берег Босфора, густо застроенный старинными и современными домами.

Вверх по трапу поднимался знакомый радист Тюриков.

— Тебе — ничего! — издали помахал он Звонареву. — Заходи вечером в каюту, чайку выпьем! — Он подмигнул и скрылся.

Над Мраморным морем спустились сумерки.

В музыкальном салоне пассажиры заняли все столики. Бармен-блондин, не выпуская изо рта сигарету, ловко успевал наполнять рюмки, готовить кофе, получать деньги. Было накурено, шумно. На маленьком полированном пятачке танцевали.

Звонарев протиснулся к стойке, полюбовался виртуозной работой бармена, купил пачку сигарет. Затем вышел на свежий воздух, наклонился над фальшбортом и задумался, забыв прикурить сигарету.

Шипела вода за кормой. В конце диагонали волны отталкивались от берега и уходили во тьму.

Вдруг какой-то тяжелый предмет пронесся у него мимо уха, стукнулся о деревянную панель — Звонарева обдало осколками и мелкими брызгами — и упал в воду. Он с опозданием отпрянул в сторону.

На мокрой, усеянной брызгами палубе лежал зеленый бутылочный осколок. Звонарев поднял его — он был от бутылки с шампанским.

Звонарев посмотрел вверх. «Откуда упала бутылка?»

Наверху располагались каюты «люкс», еще выше — открытая служебная палуба. Бутылка могла выпасть из окна каюты — бросил кто-нибудь из загулявших пассажиров? А если кто-то специально целил ему в голову? С такой высоты бутылкой, полной шампанского, — по голове!.. Звонарев поморщился, представив себе эту картину.

Минуту спустя он шел по коридору вдоль люксовых кают. Прислушался. Нет, ничего — ни смеха, ни шума, ни пьяных выкриков…

Закончился ужин. Опустел камбуз. Дневальная Зина Шуранова вынула из портомойни чистую посуду, села на табурет, сложив руки на коленях, и вздохнула. Руки у нее покраснели от горячей воды, подушечки на пальцах вздулись. Она вынула из кармана фартука зеркальце, убрала со лба мокрую прядь волос. Работа окончилась, можно было идти в каюту.

Зина встала, налила себе чаю из большого алюминиевого чайника, но чай оказался теплым и невкусным. Она выплеснула его в портомойню, сполоснула стакан, насыпала свежей заварки, подошла к баку с кипяченой водой, который огромной никелированной торпедой возвышался в углу. Вода из крана покапала и перестала. Кончиться она не могла, потому что в бак непрерывно поступала свежая вода по трубе. Значит, что-то мешало подаче воды.

Зина — человек аккуратный, она тут же пододвинула табурет и, взобравшись на него, стала снимать крышку бака. Отвинтила соединительный штифт с черным пластмассовым шаром на конце, сняла никелированную крышку, потом металлическую прокладку…

Сквозь пары воды что-то белело внизу. На бурлящей поверхности кипятка танцевала оборванная леска. Зина взяла половник, подцепила им леску и, потянув за нее, извлекла тяжелый, завернутый в целлофан сверток.

Под целлофаном находился тугой, из черной фотографической бумаги пакет, обмотанный лейкопластырем.

— Контрабанду прячем, Шуранова?

Зина вздрогнула от неожиданности, резко повернулась на голос.

В дверях стоял пекарь Михайлов, здоровый молодой детина с огромными, как якоря, ручищами и наглыми цыганскими глазами.

Зина что-то залепетала, закрывая собой табурет, на котором лежал сверток. Но Михайлов и не смотрел туда. Он стрельнул глазами в коридор пустого камбуза, шагнул через порог.

— Не дрейфь — шучу. Ты у нас человек надежный.

И пока Зина оторопело глядела на него, тяжелая рука Михайлова легла ей на талию, пальцы другой руки пробежали от подбородка до шеи, тронули ямочку между ключицами, скользнули вниз…

— Ишь шейка-то у тебя ладная… А тут что?

— Пусти! — пришла в себя Зина. Она попыталась вырваться, но еще крепче вошла в железный замок объятий. — Пусти, амбал!

Михайлов прерывисто засмеялся, наклонился над вырезом ее халатика, но вдруг остановился, увидев глаза Зины — застывшие, округлившиеся от ужаса.

— Ты что? — сконфуженно забормотал он, продолжая еще машинально обнимать ее. — Что ты в самом деле? Обнять нельзя…

— Дурак! — Зина наконец высвободилась из объятий, понемногу пришла в себя. — Осьминог! Ребра поломал…

— Ладно тебе, — снова повеселел Михайлов. — Пошли лучше в кино. Картина сегодня — потолок!

На пороге он обернулся, посмотрел на нее просящими глазами.

— Правда, приходи!

В каюту постучали. Администратор Клячко свесил ноги с койки.

— Войдите!

Вошла дневальная Шуранова. В руках — сверток в целлофане.

— Вот. — Шуранова протянула сверток Клячко.

— Что это?

— Контрабанда.

— Будет тебе…

— Знаете, где нашла? В баке для кипячения воды. Леска оборвалась, она и упала на дно. Я смотрю, вода течет плохо…

Клячко взвесил сверток на руке.

— Килограмма четыре… Что там?

— Я не трогала, Игорь Васильевич. Там отпечатки пальцев, наверное, сохранились.

— Прямо криминалист… — Клячко отодвинул от себя пакет. — Что же делать с ним будем?

— Помполиту надо показать.

— М-да, — произнес Клячко. — Начнут теперь всех трясти. И тебя, и меня… Я-то тут при чем? — неожиданно возмутился он. — Несла бы сразу к помполиту!

— Да что вы боитесь, Игорь Васильевич!..

— Не боюсь, а приятного мало, согласись? — Он отвел глаза в сторону. — А может, не будем шум поднимать? А, Шуранова? Какое наше дело? Каждому ведь хочется хлеба с маслом…

— Ну какой вы, ей-богу! — всплеснула руками Зина. — Может, это золото? Какое маленькое, а тяжелое. Тут гнешь спину с утра до вечера, а он, гад… Знаете, как это называется? — Зина даже побелела от гнева. — Диверсия это против государства! Вот! Самая настоящая! — И видя, что слова ее падают мимо Клячко, она добавила решительным тоном: — Сама отнесу!

Зина потянулась к свертку, но тут Клячко накрыл его рукой.

— Пойдем вместе, — сказал он. Клячко встал, накинул на себя форменный китель с одной нашивкой на рукаве.

Они вышли на верхнюю, свободную от пассажирских кают палубу, плохо освещенную качающимися кругами от ходовых огней. Вошли в тень огромной теплоходной трубы. Шлюпки немыми черными исполинами поскрипывали на ветру.

В узком коридоре, где располагались каюты командного состава, Клячко постучал в первую от входа дверь. Никто не ответил.

— Постой здесь, — сказал он Зине. — В красный уголок сбегаю. Наверное, он кино смотрит…

Зина снова вышла на палубу, постояла, с удовольствием подставив лицо слабому бризу. Подошла к борту.

Далеко во тьме мерцал слабый огонек маяка с одного из многочисленных греческих островов. Волны внизу, расходящиеся от форштевня, сталкивались с другими маленькими волнами и образовывали круглые водовороты пены.

Наконец послышались шаги. Зина с трудом оторвала взгляд от завораживающей игры волн, повернулась, но вдруг отшатнулась назад, в глазах ее метнулся запоздалый испуг, губы округлились для крика… Но тут рука человека накрыла их ладонью, фигура его в черном морском кителе придвинулась к Зине, и человек прошептал:

— Тихо!..

Этой же рукой он отвернул ей голову влево до отказа так, что Зина в немой борьбе вынуждена была повернуть-с я спиной к борту, — сверток выпал и стукнулся о палубу. Человек вдруг резко присел, коротким рывком поднял ей ноги и сильно оттолкнул от себя тело.

Перевернувшись, в косом падении, оно бесшумно вошло в пенный след корабля.

Убийца перегнулся через борт и прислушался.

Снизу неслась музыка, все было спокойно.

Зину хватились только через полтора часа. Пока разыскивали ее на судне, пока объявили по радио и, сбиваясь с ног, осмотрели все закутки парохода, прошло еще время.

Капитан уже спал, когда зазвонил телефон. Он включил ночник, машинально взглянул на часы.

— По трансляции объявляли? — сердито спросил он в трубку. — А если она в каюте у кого-нибудь?.. Почему невозможно?.. Так… Понятно. Сейчас иду…

Через минуту он был в штурманской рубке.

— Составьте радиограмму в пароходство, — обратился он к старшему помощнику. — «Вынужден лечь обратный курс… Возможно нарушение расписания…» И так далее… Помполит где?

— В команде, — ответил старпом. — Выясняет, кто последним видел Шуранову.

— Дело. — Капитан вышел на крыло мостика, всмотрелся в темноту. — Лево на борт! — приказал он.

Звонареву не спалось. Одурев от выпитого за день кофе, он стоял на палубе и пытался собрать воедино ускользавшие обрывки мыслей — итог дневных наблюдений. В ночном баре еще танцевали, оттуда доносилась музыка.

Что-то привлекло его внимание в ночи. Он перегнулся через фальшборт и увидел — белая кильватерная полоса за кормой выгнулась дугой. Похоже, судно меняло курс.

Звонарев вошел в вестибюль первого класса.

— Что случилось, Люба?

Вахтенная приблизила к нему лицо и зашептала:

— Вы не знаете? Девочка у нас одна пропала! Зина Шуранова…

— Поэтому повернули?

— Ну да. Будем искать. Вдруг она в море выпала… В прошлом году повар один помои выплескивал и вместе с ведром за борт улетел. Шторм был, еле вытащили…

— Видишь, шторм! — задумчиво сказал Звонарев. — А тут ни с того ни с сего…

— Мо-о-ре! — уважительно протянула Люба, словно говорила о каком-то большом и одушевленном предмете.

— Обе машины, полный вперед! — скомандовал капитан, когда судно закончило маневр поворота. — Руль, прямо!

— Руль стоит прямо! — исполнив команду, доложил рулевой.

На мостик взбежал пассажирский помощник.

— Иван Афанасьевич, вас там пассажир один просит!

— Какой еще к черту пассажир?..

— Говорит, понимает ответственность момента, но… Может, что-то в связи с Шурановой?..

— Да. Иду…

Когда Звонарев представился и доложил о цели своей командировки, в каюте воцарилось тягостное молчание. Пожилой грузный помполит тяжело заворочался в кресле, переложил папиросы из одного кармана в другой.

— Кури уж! — раздраженно махнул на него рукой капитан и обернулся к Звонареву: — Вы как-нибудь связываете исчезновение Шурановой с этим делом?

Звонарев ответил вопросом:

— Могла она, скажем, покончить с собой?

Помполит поперхнулся дымом.

— Значит, Шуранова здоровый, уравновешенный человек, так? Врагов у нее не было?..

— Какие там враги…

— Любовник?

— Чепуха! — отверг капитан. — Девочка скромная и, честно говоря, не очень красивая.

— Это ничего не значит. Может быть, стала кому-то в тягость… Была у нее связь?

— Вряд ли, — пробасил помполит. — Судно, знаете… Тут все на виду…

— Как же она оказалась за бортом? Вы ведь там ее собираетесь искать?

— Мо-о-ре, — задумчиво сказал капитан, в точности повторяя Любину интонацию.

Звонарев развел руками.

— Понимаю, оно коварно… Но это один из вариантов ответа на вопрос. Мы обязаны рассмотреть все…

Капитан согласно кивнул.

— Что ж, давайте. Предположим, Шуранова сообщница? Фу, глупости какие! — перебил он сам себя. — Зина Шуранова одна из самых аккуратных и дисциплинированных членов экипажа! Все ее любили… — Он запнулся и, смутившись, поправился: — Вернее, любят!

Отодвинув кресло, капитан встал, энергично зашагал по каюте.

— Вот что! Давайте проясним для себя главный момент — время исчезновения Шурановой. Тогда я буду точно знать, где искать. Идемте на камбуз!

— Юра, вы не заметили… Шуранова… как она выглядела в этот момент? Не была ли угнетена чем-нибудь? Озабочена?

Пекарь Михайлов растерянно переминался с ноги на ногу. Они были в помещении для мойки посуды — Звонарев, капитан, помполит. В коридоре камбуза толпилось несколько членов команды.

— Нормально выглядела, — Михайлов тяжело выдавливал из себя слова. — Как всегда…

— Значит, вы заглянули в эту дверь и вошли?..

— В эту. В какую же еще…

— Потом?

— Ну что потом… Обнял легонько. Проверил на прочность. Постойте! — Михайлов вдруг ожил. — Вроде бы она напугана чем была… Меня испугалась. Точно! Побледнела так… Я, правда, сам ее малость пугнул. Как рявкну сзади своим басом: «Контрабанду, — говорю, — прячешь, Шуранова?»

— Тю! А контрабанда здесь при чем? — спросил помполит…

— Да ни при чем. Шутка! Шутил я. Вижу, сверток какой-то заворачивает в целлофан…

— Как выглядел сверток? — Звонарев переглянулся с капитаном.

— Да вы что? Про Зинку даже подумать такое грех! Обычный мешок из целлофана. Черт его знает, что там. Она спиной ко мне стояла, загораживала табурет…

— Покажите как.

Михайлов подошел к табурету, нагнулся.

— Вот так. Потом повернулась…

Вошел старпом, тихо сказал капитану:

— Связались с «Бургасом», болгарским сухогрузом. Они в пятидесяти милях от нас. Идут нашим курсом. Будут искать…

Капитан кивнул.

Старпом собрался выйти, но тут взгляд его наткнулся на откинутую крышку бака с водой. Старпом оглянулся, ища кого-нибудь, чтобы сделать внушение. Не нашел, сам взял в руки крышку.

Тут только все обратили внимание на растерзанный автоклав.

— Минутку! — Звонарев встал на табурет, заглянул внутрь бака. Пальцем он подцепил обрывок лески, потянул за него.

— Вот и ответ! — сказал он.

Капитан глазами указал Михайлову на дверь:

— Подожди там.

— Итак, — продолжил Звонарев, когда дверь за Михайловым закрылась. — Надо полагать, Шуранова нашла здесь контрабанду. Место подходящее…

— Нашла ли? — засомневался старпом. — Зачем бы ей снимать крышку, вода сюда непрерывно поступает. Стало быть, знала…

— Ну а если сверток свалился вниз? — Звонарев рассуждал, стоя на табурете и заглядывая в бак. — И преградил доступ воды в кран?

— Резонно, — согласился старпом. — Когда уходили из Одессы, качало. Леска могла оборваться…

— И в этом случае, что бы она стала делать?

— Развернула пакет…

— И увидела блестящий белый металл… А тут этот пекарь… Вот почему она испугалась! Шуранова приняла его за хозяина свертка. Время?..

— Около девяти, полагаю, — сказал помполит. — Михайлов прямо отсюда пошел в кино. В девять оно начинается для экипажа…

— Дальше?..

— Дальше, — продолжил помполит, — такой человек, как Зина Шуранова, начнет бить во все колокола. Скорее всего, побежит к капитану…

— Тогда давайте пройдем ее дорогой! — предложил Звонарев.

Они миновали коридор камбуза, поднялись по трапу и оказались на верхней безлюдной палубе.

— Другого пути нет? — спросил Звонарев.

— Сколько угодно, — усмехнулся старпом. — Но так короче всего.

— Предположим, — продолжал Звонарев, — где-то в дороге ей встретился хозяин свертка. Или даже шел за ней… Смотрите!..

Они как раз вошли в тень теплоходной трубы. Вокруг не было ни души, только ветер подвывал под брезентом на шлюпках да покачивал фонари ходовых огней.

Звонарев ступил в пространство между двумя шлюпками, перегнулся через борт. Сюда, на высоту пятиэтажного дома, едва доносился плеск воды за кормой.

— Уютный уголок… — начал было Звонарев легким тоном, но остановился.

Все молчали, завороженные одной и той же мыслью.

Вдруг послышались шаги, в светлом проеме трапа возникла фигура человека в морском кителе, он приблизился, и Звонарев узнал директора ресторана.

— Иван Афанасьевич, на два слова…

Он отвел капитана в сторону и что-то горячо и быстро зашептал ему на ухо.

— Так почему же, черт вас дери, сразу не доложить, не рассказать, если ты честный человек, а не шкурник, если совесть есть и башка на плечах!..

Капитан в ярости метался по каюте, наступал на горбящегося Клячко. Вид у того был жалкий, затравленный. Только сейчас Звонарев увидел, что он уже не молод — цыплячью шею над воротником избороздили глубокие морщины.

— Испугался я…

— Испугался-а?! — Щеки капитана налились багровой краснотой. — Сукин сын! От страха, значит, убил Шуранову?

Клячко вздрогнул, ошалело посмотрел на капитана.

Звонарев отвернулся, невозможно было смотреть на это изуродованное страхом лицо.

— Не я… не мог я… — бормотал Клячко, отступая к двери.

— Сядьте! — приказал капитан. Он выглянул в коридор. — Боцмана ко мне! Вы… — Он снова повернулся к трясущемуся Клячко. — Вы хуже убийцы! Два часа назад Шуранову можно было спасти. А теперь? Где мне ее теперь искать?!

— Итак, — вставил слово Звонарев, — когда вы, не найдя в красном уголке помполита, вернулись назад, Шурановой уже не было?

— Да, да… — торопливо, захлебываясь от страха, заговорил Клячко. — Я спустился к ней в каюту. Никого. Я решил, что она сама нашла Василия Егорыча. — Он кивнул в сторону помполита. — Мне сказал пассажирский помощник, что он у капитана… Я подумал, она сама ему все доложила, что так даже лучше, зачем мне ввязываться в это дело?.. И пошел к себе в каюту…

— И спокойно лег спать, — вставил капитан.

— Нет, я не спал, я не мог спать, — взволнованно оправдывался Клячко, как будто это обстоятельство — спал он или нет — решало все дело. — Мне было очень нехорошо, я сердцем чувствовал — что-то не так…

— Однако, когда все вокруг искали Шуранову, вы не могли уже не понять…

— Да, я, конечно, понял. Понял, что случилось непоправимое, и испугался за себя. По-настоящему, по-человечески испугался…

— По-человечески! — Капитан в бессильной ярости хлопнул кулаком по столу.

Вошел здоровяк боцман.

— Прибыл, товарищ капитан!

Капитан указал пальцем на Клячко.

— Арестовать! В каюте задраить наглухо иллюминатор, снять койку, матрац — на пол… Все крючки поснимайте, ремень у него из штанов выньте… В двери прорезать глазок!

— Понял! — выпучив глаза, сказал боцман. Вид у него, однако, был не очень понимающий. — Разрешите выполнять?

— И круглосуточную охрану! — вспомнил капитан. И повернувшись к Клячко, добавил: — Не найдем Шуранову живой, будем судить, как убийцу!

Боцман и Клячко вышли.

— Вы действительно были у капитана? — обратился Звонарев к помполиту.

— В девять? Да.

Капитан согласно кивнул.

— Надо выяснить у пассажирского помощника, спрашивал ли Клячко про вас. Капитан поднял трубку.

— Пассажирского ко мне!

— Не похож он на убийцу, Иван Афанасьевич.

— Оттого что трус, что ли?

— Не только…

— Пусть посидит, — недовольно буркнул капитан. — Не хватало еще, чтобы он за борт выкинулся или петлю на себя накинул. Так надежнее.

Он встал.

— Я на мостике.

В эту ночь никто из экипажа «Грибоедова» не сомкнул глаз. Валя, буфетчица капитана, носила в каюту кофе. Капитан находился на мостике, Василий Егорович и Звонарев терпеливо раскладывали пасьянс из фактов.

Валя поставила перед ними чашки с горячим кофе, осталась стоять у двери.

— Ты что, Валюта? — Помполит поднял на нее глаза.

— Я знаю, кто убил, — тихо сказала она.

— Так…

— Радист.

— Дальше…

— Девчонки видели, как Марина Киселева ночью в душевой наволочку стирала.

— Тю… при чем здесь радист?

— У них любовь. Это его наволочка. Девчонки с ней в одной каюте живут, Паша и Люба…

Помполит взглянул на Звонарева.

— Вы что-нибудь поняли?

— Где эта наволочка? — спросил Звонарев.

— Там и висит.

— Хорошо бы на нее взглянуть.

— Сейчас я скажу девчонкам, они принесут.

Валя вышла.

— Василий Егорович, попробуйте под каким-нибудь предлогом заглянуть в каюту к радисту. Тюриков его фамилия?

— Да, да. Сейчас. — Помполит грузно поднялся, усмехнулся у двери: — Ловкий из меня сыщик…

— Мэ… эта неважьможьно!.. — прогудел в коридоре знакомый голос. Дверь открылась, капитан пропустил впереди себя Катарикоса. Тот увидел Звонарева, повел мимо него холодным, неузнающим взглядом. Капитан указал рукой на кресло, но Катарикос не сел.

— Двьенадцать ноль я должен быть Фамагуста! Ви эта не понять. Русские привыкли тяп-ляп… мэ я как эта… имьею обязательств перед фирма… Бизнес… Эта большие деньги!..

— Боюсь, вы не поймете другое. — Капитан устало потер виски. — То, что жизнь человека, которого мы сейчас ищем, стоит гораздо больше денег. И до тех пор, пока он не будет на борту, наше государство, доверенным лицом которого я являюсь, готово нести любые убытки.

Звонарев с любопытством смотрел на Катарикоса. Маленький добродушный толстяк исчез. Его место занял совершенно другой человек — холодный самоуверенный барин, со злыми и ненавидящими глазами.

— Ви обьязан собльюдать срок! — с трудом сдерживая ярость, сказал Катарикос.

— Я обязан соблюдать многое. Например, морские традиции… Честь русского флага…

— Я радиографирую страховая компания Ллойда…

— Честь имею.

Катарикос хлопнул дверью и Звонарев сказал:

— По-русски-то как шпарит, собака! Днем совсем не умел.

Вошел помполит с наволочкой.

— Его, — сообщил он убито. — Радиста нашего.

Звонарев взял наволочку, внимательно рассмотрел ее на свету лампы.

— Марина Киселева — кто это?

— Сервизница. Хотите поговорить?

Болгарский сухогруз «Бургас», войдя в предполагаемый район поисков, снизил скорость до самой малой и медленно, галсами стал бороздить воды Эгейского моря. Два длинных луча прожектора ощупывали поверхность воды. Одна задругой взлетали в небо осветительные ракеты, все члены экипажа дежурили на палубе.

Капитан переходил с одного крыла мостика на другой, время от времени отдавая короткие команды:

— Тихо! Говорите тихо!

По левому борту судна висела на талях приспущенная шлюпка, готовая по первому сигналу соскользнуть в воду.

Вдруг впередсмотрящий крикнул:

— Виждам!

— Стоп машина! — скомандовал капитан.

Тут же от корабля отделилась шлюпка и ушла в ночь, где только что мелькнула в свете прожектора и скрылась фигурка пловца. Острый луч света снова выхватил ее из воды, матросы нажали на весла, расстояние между шлюпкой и Зиной стремительно сокращалось.

— Браво, дивойче! — восхищенно произнес матрос на руле. И как будто сглазил. Когда шлюпка была совсем рядом, силы вдруг оставили Зину — сказался, видимо, психологический эффект близкой помощи, — и она, безвольно опустив руки, пошла ко дну.

Следом за ней выпрыгнули и ушли в глубину двое гребцов из шлюпки. Несколько секунд их не было — на мостике замерли в напряжении, — наконец над поверхностью воды показалась сначала одна голова, затем сразу две.

«Грибоедов» тоже шел с зажженными прожекторами и также отделялись от него и уходили вверх одна за другой ракеты.

На крыло мостика выскочил вахтенный штурман.

— Вас к радиотелефону! Капитан «Бургаса».

Капитан бросился к телефону.

— Да, слушаю!.. Жива?! Нашли Шуранову! — радостно сообщил он всем, кто был на мостике. — Плавала! Надо же! — Он снова приник ухом к трубке. — Да, я здесь… Понятно… Вот спасибо огромное! Через полчаса будем у вас. Готовим встречу!..

Капитан повесил трубку, приказал:

— Доктора на мостик!

— Жива Шуранова! Подумать только!.. — Капитан почти вбежал в каюту.

— Кто нашел? — спросил Звонарев.

— Болгары. Они милях в восьми от нас.

— Ну вот, — обрадовался Звонарев. — Скоро наши сомнения рассеются.

— Вряд ли. Зина без сознания. Так что без работы не останешься, — утешил Звонарева капитан.

— Три часа в воде, — поежился помполит. — Не шутка…

— Послушай! — Хитро прищурившись, капитан посмотрел на Звонарева. — А если это вообще не убийство? Как говорится, «был ли мальчик»?

— Разумеется, нет, — согласился Звонарев. — В свете, так сказать, последних фактов…

— Вот видишь. — Капитан довольно откинулся на спинку кресла.

— Теперь это называется другим словом, — продолжал Звонарев.

— Каким?

— Покушение на убийство! Шуранова-то осталась жива…

— Дай папиросу, Василий Егорыч, — сказал капитан пришибленным голосом.

— Не дам, — отрезал помполит. — Не распускайся!

— Видал, как с капитаном разговаривает? — Он посмотрел на Звонарева, ища у него поддержки. — Дай ты!

— Нельзя вам, наверное? — неуверенно сказал Звонарев.

— Нельзя, — вздохнул капитан. — Да, видишь, какие дела? Стало быть, вы убеждены, — он снова перешел на «вы», — что на судне скрывается убийца?

— Простите, Иван Афанасьевич, — задал контрвопрос Звонарев. — Вы никому не говорили, что Шуранова без сознания?

— Только доктору в лазарете. Чтобы приготовились.

— А о том, что Шуранову нашли и она жива, знают все?

— Надо полагать. Не в лесу живем… В чем, собственно, дело?

— Ведь как должен рассуждать преступник?.. Он понимает, что, едва Шуранова будет в состоянии говорить, ему — крышка! Зина без сознания. Но убийца-то не знает об этом!

— Откуда ему знать?!

— Через несколько минут появится болгарский корабль и Зина будет на борту. Ну что… что должен предпринять убийца?

— В воду и к берегу! — предположил помполит. — Высадится на греческий остров. Там черные полковники. Небось возьмут под крылышко… Будет изображать, сукин сын, обиженного советской властью!..

Капитан снял трубку.

— Иван Иваныч?.. Начальникам всех служб тихо, без паники проверить наличие людей!

Проверка личного состава показала — нет Филимонова, повара на команде. Каюта его с двумя узкими койками, одна над другой, пуста, постель разобрана, на подушке — вмятина от головы.

— Какой он хоть из себя, Филимонов этот? — хмурясь, спросил капитан. — Черт! — невольно выругался он. — Как только рейс за границу, треть экипажа — чемоданы в руки и на берег! Набираем новых, незнакомых людей…

— Лет под пятьдесят… — пояснил помполит. — Крепкий такой мужчина… Да вот он!

Все остолбенело уставились на стоящего в дверях Филимонова.

— Где вы были, черт вас дери! — крикнул на него капитан.

Филимонов стоял бледный, на лбу капельки пота.

— В гальюне, прошу прощения… Третий день ничего не ем, один чай… Скрутило, сил нет…

— Тьфу!

Капитан бросил на Звонарева испепеляющий взгляд и вышел из каюты.

В третьем часу ночи вынырнули из темноты ходовые огни болгарского судна. Зину приняли на борт, отнесли в лазарет. «Грибоедов» лег на прежний курс и, выжимая силы из машины, принялся наверстывать упущенное. Большинство пассажиров спокойно спали в своих каютах.

Около лазарета толпились члены команды.

— Товарищи, всем спать! — приказал капитан, проталкиваясь со Звонаревым к двери лазарета.

— Мы подождем, — ответил за всех пекарь Михайлов. — Иван Афанасьевич, скажите, что там с Зиной-то? Доктор молчит, как воды в рот набрал.

— Спать, спать! — буркнул капитан.

Звонарев, поймав на себе несколько любопытных взглядов, шагнул за порог лазарета.

Металась сестра со шприцами, камфарой, грелками. Через несколько минут вышел доктор.

— Думаю, вне опасности. Спит, — доложил он.

— Доктор, а нельзя ее разбудить на минутку? — неуверенно поинтересовался Звонарев.

— Да вы что? Если бы и можно было, она все равно ничего не поймет. Это не сон, а полубред, собственно. Что вы хотите, организм исчерпал все ресурсы в борьбе за жизнь. Ее еще долго придется отхаживать…

— Нам надо задать всего один вопрос, — робко вставил капитан, который за дверью лазарета утратил свою командирскую осанку.

— Мы с Таней будем дежурить всю ночь. Проснется, доложу…

— Есть. — Капитан встал.

— Доктор, — Звонарев понизил голос, — вы не заметили следов борьбы на теле?

— Я знал, что вы это спросите. На левом бедре и на части спины большое красное пятно — это от удара об воду… Далее, на лице, вот тут на скуле, — он тронул указательным пальцем свое лицо, — очень нечеткий продолговатый синяк, возможно от пальцев, знаете, когда вот так зажимают рот ладонью…

Марине Киселевой, подруге радиста, было тридцать с хвостиком и пребывала она в полном расцвете спокойной женской красоты. Она это знала, держалась легко, уверенно, закинув одна на другую сильные ноги вызывающей белизны. Синие глаза, высокие полукружья бровей, гладкие светлые волосы на прямой пробор. Звонарев про себя отметил, что неплохо устроился здесь его старый школьный товарищ.

— Не убивала я Зинку, Иван Афанасьевич, — говорила Марина ровным, скучающим голосом. — Нам с ней делить нечего…

— Ох, Марина, язык у тебя… — покачал головой помполит.

Капитан невольно улыбнулся:

— Ты лучше скажи, что ночью в душевой делала?

Марина вздохнула:

— Шагу не дадут ступить… Блузку стирала. Вот эту! — Она кивнула на свою полупрозрачную, расшитую кружевами блузку. — Как знала, что к себе вызовете.

— К-хе, — кашлянул в ладонь помполит.

— Синтетика, — добавила Марина. — Сохнет мгновенно.

Капитан вынул из ящика стола чистую наволочку, протянул Марине:

— А это что?

— А это наволочка, товарищ капитан, — усмехнулась Марина. — Я сначала блузку постирала, а потом наволочку.

— Чья она?

— Сашкина.

— Какого Сашки?

— Ива-ан Афанасьевич? — Марина поморщилась. — Что вы как маленький, ей-богу! Саша сегодня палец о стекло порезал, вот две капли на подушку и упали. Я говорю, давай замою, а то потом не отстираешь.

— При тебе это было?

— Что?

— Палец он при тебе порезал?

— Да. Стекло у него в шкафчике на стене разбито, он и обдирается об него все время…

— Ты это честно, Марина?

— Побожиться, что ли? Библии у вас нет, давайте на лоции поклянусь.

— Иди уж, — махнул на нее рукой капитан.

— Надо вызвать радиста, — сказал капитан, когда Марина вышла. — Пусть палец покажет…

— Зачем?

— Вдруг это от укуса… Помните, доктор говорил?.. — Он зажал себе рот ладонью, так что на щеке остались белые пятна от пальцев.

— А с Клячко вы что намерены делать?

Капитан насупился:

— Не понимаю, почему вы отвергаете этот вариант?

— Не знаю, — сказал Звонарев. — Вернее, не в силах пока объяснить. Но я бы его отпустил. Если хотите, примите это, как мою просьбу…

— Хорошо, я распоряжусь, чтобы сняли охрану. Учтите — на вашу ответственность!..

— Согласен. — Звонарев встал. — Если можно, вы радиста без меня допросите. Я сейчас… Надо прояснить один момент… Скажите, в какой каюте директор ресторана живет? И как его фамилия?

— Файт. Зачем он вам?

— Надо бы поговорить. Он последний, кто видел Клячко и Шуранову.

— Так ведь не он видел.

— А кто?

— Лыткин, заведующий производством. Лыткин сказал Файту, а он мне…

— Лы-ыткин? — растерянно повторил Звонарев. — Это же меняет все дело…

Капитан повернулся к помполиту.

— Еще один…

— Нет-нет, это я так… — сказал Звонарев и пошел к двери.

Капитан остановил его.

— Клячко-то выпускать?

— Выпускайте! — почти весело ответил Звонарев.

Он прошел на корму, остановился перед темной дверью ночного бара. Постучал по стеклу, так обычно стучат свои люди — точка, тире…

Сквозь стекло приблизилась размытая тень, щелкнула задвижка, морщинистое лицо бармена удивленно уставилось на Звонарева.

— Закрыто, — произнес он.

— Я знаю, — сказал Звонарев. — Поэтому и пришел.

В баре было темно, только свет из подсобки падал на полированную стойку, где ворохом лежали деньги — выручка за день. Звонарев сел на высокий стул, бармен зашел за стойку и выжидательно смотрел на Звонарева. Лицо его было в тени, в то время как Звонареву свет из подсобки бил в глаза. Бармен повернулся, зажег у себя за спиной еще один светильник.

— Прошу прощения за вторжение, — мягко сказал Звонарев. — Документы вам показать или не надо?

— Не надо.

Звонарев кивнул на блестящий «Экспресс».

— Машина уже не работает?

— Могу сделать чашку растворимого кофе. Если хотите, рюмку коньяку?

— Не откажусь.

Бармен налил себе и Звонареву по рюмке, подвинул к нему пачку сигарет.

— Память у вас хорошая, Казбек Артамонович?

— Смотря на что, — проговорил он с небольшим кавказским акцентом.

— На лица, скажем.

— Не знаю. Сколько вы кофе выпили за день могу сказать точно.

— Сколько же?

— Шесть чашек.

— Да ну? — искренне удивился Звонарев.

— Доллар и двадцать центов…

— Во сколько подходили к Стамбулу, помните!

— Около четырех…

— Тогда у меня к вам несколько вопросов. Первый: сможете восстановить в памяти всех, кто заходил в бар с трех до четырех?

— По порядку?

— Да.

В каюте Клячко был полный бедлам. Матрац с постелью валялся на полу, кругом опилки от пробитой в двери дыры-глазка, сам Клячко, поминутно одергивая сползающие штаны, прилаживал койку к стене.

— Скажите, как Шуранова? — опасливо покосился он на Звонарева.

— Без сознания.

Клячко сгорбился.

— Значит, вы еще вправе подозревать меня. Но ведь она же очнется? И тогда все выяснится? — Он с надеждой посмотрел на Звонарева.

— Будем надеяться, — брезгливо сказал Звонарев.

Он осмотрелся, куда бы сесть. В каюте не было даже табуретки.

— Вы не представляете, как мне стыдно и тяжело…

— Не представляю, — согласился Звонарев. — И не верю, честно говоря. Вам тяжело от того, что не доказана ваша непричастность к преступлению. Но если это выяснится, вам сразу станет легко и свободно. Вас и здоровье Шурановой интересует постольку, поскольку…

Клячко закрыл лицо руками и тихо заплакал.

— Поговорим лучше о другом. Кто-нибудь встретился вам по дороге, когда вы шли с Шурановой к помполиту?

— Не знаю, — простонал Клячко. — Ничего я теперь не знаю.

— Соберитесь! — прикрикнул на него Звонарев. — И потрудитесь вспомнить! Это гораздо важнее ваших ковыряний в самом себе…

Клячко отнял руки от лица, высморкался в скомканный платок.

— По-моему, никто.

— По-вашему или на самом деле?

— На самом… Верхняя палуба ночью пуста, а на трапе — вход на него, вон посмотрите, напротив моей каюты — мы никого с Зиной не встретили.

— Лыткин утверждает, что видел вас.

Клячко пожал плечами.

— Значит, видел. Я ни от кого не прятался.

— А вы его?..

— Нет. Я уже сказал — нет…

Лыткина Звонарев нашел у дверей лазарета, где все еще толпились люди, переговаривались вполголоса, волновались за судьбу Зины.

— Можно вас на минутку? — Звонарев легко тронул Лыткина за рукав кителя.

— Разумеется, — весело согласился Лыткин. — Я вас слушаю.

— Вот вы говорили, что около девяти видели Клячко и Шуранову?

— Время не помню.

— Девять. Это установлено. Как все было?

— Я спускался по трапу, — без запинки пояснял Лыткин, — а они поднимались. Я посторонился, пропустил Зину, потом Клячко и побежал своей дорогой.

Они как раз подошли к двери, ведущей на злополучный трап.

— Прошу! — вежливо предложил Лыткин.

— Нет, уж сначала вы, — сказал Звонарев.

Лыткин усмехнулся, шагнул на трап. Пройдя марш, он остановился, повернулся к Звонареву.

— Здесь.

Звонарев смотрел на него снизу вверх.

— Клячко утверждает, что он вас не видел.

— Значит, один из нас врет, — вкрадчивым голосом произнес Лыткин. — Поскольку Клячко уже освободили, я полагаю, вы больше верите ему!..

— Почему же?.. Я верю, что вы их видели. Больше того, я даже убежден в этом. Только мне кажется, что все происходило немножко не так, как вы рассказываете…

— Не надо мне помогать, — натянуто улыбнулся Лыткин. — А то я и так похож на человека по пояс в болоте. Вы мне протягиваете тонкий прутик вместо палки, я делаю лишние движения и еще больше погружаюсь в трясину.

— Образно, но слишком сложно для нормального общения. Моя же мысль проста. Мне кажется, что вы Клячко видели, а он вас — нет.

— Все было так, как я сказал.

— Хорошо. У Клячко или Шурановой что-нибудь было в руках?

— Вроде бы нет. Впрочем, если не считать маленького сверточка с контрабандой.

— Не ёрничайте, Лыткин. Это ведь допрос.

— Давно понял, гражданин следователь.

— Откуда, кстати, знаете про контрабанду?

— Весь теплоход знает…

Звонареву вдруг показалось, что сейчас Лыткин ударит его ногой. Он внутренне собрался, чтобы перехватить и отвести от себя удар. Но Лыткин повернулся к нему спиной и пошел вверх. На ходу спросил:

— Куда теперь меня поведете?

— Если не возражаете, на минуту зайдем к капитану.

— Не возражаю, — усмехнулся он.

Они вышли на пустынную верхнюю палубу и повторили весь путь, пройденный два часа назад импровизированным следствием. В районе трубы Звонарев остановился, шагнул в темное пространство между двумя шлюпками. Встал у борта. Лыткин удивленно посмотрел на него. — Узнаете? — спросил Звонарев.

— Что я должен узнавать?

— Ситуацию. Вот тут стояла Шуранова. Вы появились откуда-то оттуда. Она повернулась на звук шагов. Вы зажали ей рот ладонью, чтобы не кричала, и скинули в воду. Где сверток?

Несколько секунд Лыткин являл собой крайнее изумление. Наконец он покрутил пальцем у виска и спросил:

— А вам к доктору не надо? Вот что, — раздраженно заговорил он, — или мы сейчас идем к капитану, или я пойду спать. Вы уж один упражняйтесь в своих умозаключениях…

Он отвернулся, и Звонарев увидел, как обострился его профиль, словно бугры мышц до предела натянули на себя кожу.

— Привет вам, кстати, от Француза! — вдруг сказал Звонарев.

Лыткин не дрогнул.

— Ошибок много наделали, гражданин Лыткин, — продолжал наступление Звонарев. — Дорогим шампанским разбрасываетесь — не по карману! А на бутылочке-то наклейка вашего ресторана…

И вдруг Лыткин побежал. Не очень быстро, как показалось Звонареву, высоко поднимая ноги, словно на физзарядке. «Куда он? Кругом море…» — подумал Звонарев и громко крикнул:

— Стой!

Лыткин завернул за угол палубной надстройки. В несколько прыжков Звонарев был у этого места. Он успел подумать, что, наверное, попался на грубую приманку, увидел подставленную ногу, и, падая, в полете уже, попытался сгруппироваться, чтобы не разбить голову о железные механизмы на палубе. Спиной Звонарев больно ударился обо что-то острое, перевернулся через левое плечо, хотел вскочить, но тут огромная многотонная масса обрушилась ему на голову, и он погрузился в спасительную, снимающую боль темноту.

Когда глаза его открылись, над ним висело лицо Сашки Тюрикова, губы того шевелились, но Звонарев ничего не слышал. Липкая кисло-сладкая пена застыла на губах. Звонарев долго нес руку к лицу, чтобы отереть пену со рта, но и рукав был весь в этой мерзкой, смешанной с кровью пене.

Сашка догадался, слава Богу: платком вытер ему губы, приподнял голову.

— Допрыгался, детектив… — Голос Сашки плыл издалека, слова доплывали с большим опозданием. — Встать сам сможешь?

Размытое пятно за Сашкиной головой приблизилось к глазам Звонарева, он узнал капитана.

Поддерживаемый двумя парами рук, Звонарев перевернулся, встал на четвереньки. Перед ним в белой пене валялся огнетушитель с пятном черной крови на нем. Его крови. Пена уже стала застывать, Звонарев автоматически взглянул на часы.

Капитан потряс его за плечо.

— Кто?

— Лыткин. — Звонарев выдавил из себя единственное слово, и снова пошли круги перед глазами…

Медсестра перевязывала ему голову, Звонарев сидел голый, в белом халатике, грязная одежда его скомканной кучкой лежала в углу.

— Сейчас я простирну маленько, высохнет мигом. — Руки сестры кружили вокруг лица Звонарева, его голова все больше походила на гипсовый слепок. — А вам пока придется в халате погулять…

— Таня, — спросил вдруг Звонарев, — вы Лыткину говорили, что Шуранова без сознания? Сестра вздрогнула, отвела взгляд.

— Нет. С чего вы взяли?

— Так… Показалось…

Она помедлила, завязывая бантиком конец бинта. Горько усмехнулась:

— Кабы у человека на лбу написано было, сволочь он или добрый человек… Как теперь людям в глаза смотреть?

— У тебя роман с ним был?

— Жениться просил, кобель гнусный…

Звонарев тронул ее за рукав.

— Вы меня не утешайте! — Таня отвела руку.

— Я и не утешаю. Плюнь. Радуйся, что он тебе жизнь не успел сломать…

— Чайку бы сообразить! — мечтательно сказал доктор, выходя из комнаты, где лежала Шуранова.

— Как Зина? — спросил Звонарев.

— Порядок!

Сладкая тошнота подступила к горлу.

— Вы прилягте. — Таня осторожно опустила ему голову на подушку. — Вон как побледнели…

Доктор сел рядом, потрогал пульс.

— Ничего, оклемается… — Он подмигнул Звонареву.

Дверь лазарета открылась.

— Уплыл, мерзавец! — с порога сказал капитан.

Звонарев привстал.

— Лежи, лежи! — Капитан легко надавил ему на плечо, присел на койку. — Спасательного нагрудника в каюте нет, иллюминатор открыт, рядом на столе след от башмака… В каюте ничего не трогали, я приказал опечатать…

— Ищете?

— Да. Опять повернули. Через полчаса рассвет, легче станет… Э-эх! — вздохнул он. — Опаздываем со страшной силой!..

Звонарев задумался, потом спросил:

— А если это инсценировка?

— Что?

— Комедия с башмаком и нагрудником…

— Так ты думаешь, он на теплоходе?.. Вряд ли. Чтобы спрятаться как следует, да еще побег инсценировать — время надо иметь.

— Время у него было. Я там, на палубе, минут пятнадцать провалялся. Пена из огнетушителя успела осесть.

— Что ж, проверим. Ловко он тебя! Я-то думал, вас там в спецшколах и самбо учат, и как одному против десяти… — Капитан добро посмеивался над Звонаревым. — А вас бьют, как нас грешных…

— Бьют, — согласился Звонарев, постанывая от боли. — Сам, дурак, полез…

— Все мы дураки, как видно. Вон сколько он нас вокруг пальца водил… Как ты его раскусил?

— Как? — рассеянно переспросил Звонарев. — Обычно. Он ведь много следов оставил, и тут, и в Одессе. Характеристику голоса, например, удалось составить… Да и сам помог: следствию вдруг начал помогать. Извечная ошибка загнанного зверя!..

Капитан поднялся, надел фуражку.

— Не волнуйся, найдем мы крестника твоего! — Он повернулся к Тане. — Одежду ему не выдавать. Пусть лежит, он свое дело сделал!

К исходу дня вдали выступили очертания острова Крит. Машины судна работали на полную мощность, но спасти положение они уже не могли. «Грибоедов» подходил с большим опозданием.

— Ну что, Люба?

— Загляну-у-ла, — нараспев сказала она. — Говорю, убрать у вас можно? А он сидит, как сыч, книжку читает. Молитвенник, видать… Крест золотой на обложке.

— Прогнал? — спросил Звонарев.

— Ага-а, — кивнула Люба.

— Он что, не завтракал, не обедал сегодня? — спросил капитан.

— А зачем? — улыбнулась Люба. — Он запасливый. Живот во-он какой! На месяц хватит…

— Василий Егорович, пошлите туда Кулибина, моториста. Пусть краны в ванной «исправит»…

— А шкаф, диван, под кроватью?.. Смотреть, так все…

Капитан побарабанил пальцами по столу.

— Придется его выкуривать оттуда… Так вы думаете, Лыткин у Катарикоса? — раздумчиво спросил он у Звонарева.

— Я убежден только в том, что они связаны и знают друг друга.

— Если Лыткина там нет, мы его упустили. На судне смотрели везде: трюмы, шлюпки, канатный ящик… Одна вещь не дает мне покоя. — Капитан взял карандаш, подвинул к себе лист бумаги. — Тут, у Родоса, рифовый пояс, большие подводные острова… Это в пяти милях от рекомендованного курса… На Родосе — маяк. Если Лыткин его видел и сразу направился на свет маяка, то можно считать, что он ушел. Не на рифы же бросать корабль из-за этой пакости?!

— А если он сначала спрятался, а потом в воду сиганул? После того как закончились поиски, и корабль лег на курс…

— Это невозможно, — сказал помполит. — У нас на судне есть, так называемая, дружина по охране госграницы. Я вас познакомлю. Добрые хлопцы, комсомольцы… С ночи дежурят на всех палубах…

В дверь постучали, вошел пассажирский помощник.

— Выполз…

— Куда направился? — спросил капитан.

— В бар.

— Придержите его. Давай, Люба!..

Люба открыла дверь каюты Катарикоса, взяла пылесос под мышку, вошла в каюту. Дверь оставила открытой.

Она осторожно заглянула в ванную комнату — никого. Прошла в гостиную, осмотрелась. Держа перед собой, как оружие, щетку от пылесоса, направилась в спальню.

Заглянула под кровать, за зеркало, подвинула диван в гостиной, открыла даже холодильник… Оставался шкаф в стене. Люба потянула на себя дверцу, шкаф противно скрипнул, она испуганно отпрыгнула назад и вскрикнула.

Тут же в каюту влетел пассажирский помощник. Он выскочил на середину гостиной, встал, недоуменно озирая каюту и не понимая, откуда грозит опасность.

Зажав рот ладонью, Люба затряслась от смеха. Помощник заглянул в шкаф — на плечиках висел костюм, из-под него торчали брюки, а внизу стояли два башмака Катарикоса.

В порту Фамагусты встали затемно. По трапу сходили пассажиры. Звонарев встретился глазами с Катарикосом.

— Оревуар! — Катарикос был снова любезен, даже помахал на прощание пухлой ручкой. Звонарев переглянулся с помполитом.

— Ушел, гад! — убитым голосом сказал он. — Как же мы промазали, Василий Егорович?

Помполит вздохнул:

— Стало быть, Катарикос и есть «покупатель»?

— Абсолютно убежден. Больше того, мне показалось, что я даже видел, как они обменялись каким-то условленным знаком, возможно паролем… Только того, другого, я видел в спину. Теперь-то мы знаем — Лыткин…

— Умница он, Лыткин наш…

— В том-то и дело, Василий Егорович… Мы столкнулись с умным и расчетливым преступником. Именно поэтому не мог он выпрыгнуть в море! Понимал, что его тут же бросятся искать… Глупо это!

— Не дух же он святой! Мы все обшарили снизу доверху…

— Дружинники ваши дежурят?

— Да. Мышь не проскользнет… Увольнения на берег отменены до особого распоряжения…

Подбежал вахтенный, сказал Звонареву:

— К капитану! Срочно!

Капитан встретил их, довольно потирая руки.

— Ну наглец! — Он восхищенно покрутил головой.

— Кто? — спросил Звонарев.

— Кто-кто… Крестник твой! Знаешь, где он скрывался? — Капитан выдержал качаловскую паузу, наслаждаясь растерянностью Звонарева, и вдруг брякнул: — У меня в каюте!

Эффект был, конечно, поразительный. Звонарев потерял дар речи, помполит болезненно скривил рот, испуганно уставился на капитана.

— Что смотришь? — весело спросил тот. — Здоров я, здоров… Пошли-ка!

Он почему-то вышел вон из каюты. Звонарев с помполитом, недоумевая, пошли за ним. Они вышли на палубу, повернули направо и остановились перед узкой деревянной дверью.

— Это моя походная каюта, — объяснил капитан Звонареву и толкнул дверь. — А теперь смотри…

Он открыл шкаф, указал пальцем на пол. Звонарев нагнулся. На полу высокого, как пенал, шкафа белели какие-то пятна. Звонарев ковырнул пальцем, поднес кусочек к глазам.

— Пена… — неуверенно произнес он. — Засохшая пена…

— Тут он и куковал, вон что наследил башмаками, — возбужденно стал говорить капитан. — Видишь, как мне доверяют на корабле! Никому и в голову не пришло проверять капитана…

— Не понимаю, чему ты радуешься? — проворчал помполит.

— Тому, что он на пароходе, ворчун старый! Здесь он прятался, зде-есь! Пока шел аврал… А когда он закончился, переехал в другое место. Куда-а?

По судну снова был объявлен аврал. Разбив мысленно корабль на квадраты, моряки тщательно осматривали метр за метром огромную железную коробку теплохода, до предела наполненную множеством переборок, тупичков, закоулков, помещений различных служб.

Наверху между тем велись разгрузочные работы, стрелы кранов плыли над палубой.

На пирсе Звонарев вдруг разглядел знакомую круглую фигурку. Катарикос не отрываясь смотрел на корабль.

Звонарев кивнул на него грузовому помощнику, шустрому двадцатисемилетнему штурману.

— Чего он уставился?

Помощник мельком взглянул на Катарикоса.

— Машину, наверное, ждет…

— Какую машину?

— Автомобиль у него тут, — пояснил помощник. — Вон он!..

Повиснув на стропах крана, в воздухе плыла легковая автомашина. Вот она перешла черту борта и повисла над пирсом.

Лицо Звонарева свело болезненной гримасой, он дернулся, как он боли, схватился рукой за перевязанную голову.

Помощник вдруг понял. Кубарем скатился он с трапа и на лету заорал:

— Стоп! Останови, говорю!..

Машина медленно опускалась на асфальт пирса, осталось каких-нибудь два метра, когда крановщик понял, что ему что-то кричат. Он высунул голову из кабины, увидел дергающегося внизу помощника, торопливо рванул рычаг…

Машина оторвалась от земли, круто пошла вверх. Дверца ее вдруг открылась, оттуда высунулся, вылез по пояс человек, приготовился прыгать. Но стрела крана уже задралась вверх до отказа. Лыткин промедлил, и это решило исход дела. Стрела пересекла борт теплохода и стала опускаться на палубу.

Внизу бесновался Катарикос. Машина встала колесами на палубу внутри ее, трусливо скорчившись, сидел Лыткин и озирался вокруг ненавидящими глазами. Звонарев открыл дверцу, наклонился.

— Вот и свиделись, — обрадованно сказал он и указал рукой на выход: — Прошу!

Через пять дней «Грибоедов» швартовался в одесском порту.

Сойдя с трапа, Звонарев нос к носу столкнулся с Мережко.

— Здрасте, Василий Мироныч!

— Здорово, герой! — Мережко обнял Звонарева, похлопал его по плечу: — Как отдыхал?

— Ничего себе отдых…

— Ну работал ты по дороге туда. А обратно — что делал? За пассажирками, наверное, ухаживал?

— Поухаживаешь тут… Денег — ни копья. Гардероб весь на мне. В портфеле — бритва да рубашка.

— С твоей мордой можно и без рубашки. — Звонарев довольно хмыкнул. — В остальном ты молодец! Ничего не скажешь.

— Честно говоря, моя заслуга не велика…

— Не прибедняйся. А заслуги твои начнем считать, когда на пенсию будешь выходить.

Миновав «черный воронок», кивнув двум знакомым сотрудникам, они пешком направились в город.

1974 год