Война

В день приезда Пуанкаре к царю группа большевиков, в том числе и я, стояла в пикете у Троицкого моста с тем, чтобы отговаривать рабочих от участия во встрече посланника французской империалистической буржуазии.

Но это была лишняя мера. Рабочие и без того понимали, к кому и зачем приехал Пуанкаре.

Мы видели, как к набережной у Зимнего дворца подошел катер, как из него по трапу вышел в сопровождении своей свиты президент Французской республики и направился к Зимнему дворцу на свидание с царем. Его приветствовали криками «ура» переодетые в гражданскую одежду человек триста охранников.

— Пуанкаре — это война,— сказал стоявший рядом со мной пожилой рабочий, и это понимали все. На следующий день была объявлена всеобщая мобилизация, а 19 июля 1914 г. Германия объявила войну России.

Я вместе с другими мобилизованными рабочими явился в полицейский участок, и оттуда нас строем, под командой офицера, направили в городской район на сборный пункт. Улицы района находились во власти демонстрантов. Со всех сторон неслись звуки революционных песен и громкие возгласы: «Долой войну!» Все это смешивалось с плачем провожающих нас женщин и с проклятиями по адресу тех, кто затеял эту ненавистную трудовому народу войну.

Мы у Троицкого моста. Идет организованная черносотенцами, агентами охранки и молодчиками из «золотой молодежи» манифестация. Она не многолюдна, но очень шумлива. Впереди несут портрет царя. Бросают вверх шапки, фуражки, орут «ура» его императорскому величеству. Посредине моста манифестанты встречают группу рабочих и угрожающе орут:

— Шапки долой! Долой шапки!

Рабочие, не слушая их, молча продолжают свой путь. На них набросились черносотенные громилы. Образовалась свалка.

Подошедший трамвай остановился, пассажиры выскочили из вагона и бросились в общую свалку — кто за манифестантов, кто за рабочих. Я крикнул:

— Товарищи, наших бьют!

Мобилизованные, казалось, только того и ждали. Они бросились на выручку к товарищам. Офицер стал в сторонке. Мне казалось, что он сочувствовал нам. Черносотенцы стали отступать, но им на подмогу подоспела пешая и конная полиция. Пришлось отступить. Бой кончился, офицер наш куда-то исчез, трамвай пошел своей дорогой. Мы группами и в одиночку, уставшие от схватки, но довольные собой, явились на сборный пункт. Паспорта наши были уже здесь.

На сборном пункте шум, гам, толчея, неразбериха. Я встретил нескольких рабочих с нашего завода, а на следующий день повстречался с одним партийцем. Решили не отрываться друг от друга и, если удастся, устроиться в одну часть.

— Маршевые роты отправляют в Финляндию, там будут формировать полки и после кратковременного обучения отправлять их на фронт,— сообщил мне товарищ и шепотом добавил:— Будь осторожен, охранников переодетых тьма.

Мы прохаживались, прислушиваясь к разговорам. Отовсюду слышались короткие и однообразные фразы: куда отправят, когда отправят, чем обеспечивают на дорогу, умеют ли немцы драться, чьи офицеры, их или наши, лучше знают военное дело, кто будет главнокомандующим у них и кто у нас. Но в отдельных случаях раздавались и такие голоса, в которых звучала угроза: «Пусть дадут нам оружие в руки, а там видно будет». К таким подлаживались шпики, подзадоривая и провоцируя на более откровенные разговоры.

Мы были начеку, агитацию среди мобилизованных вели осторожно, боясь потянуть за собой «хвост» в ту часть, где будем служить.

Прошло несколько дней. Товарища моего на день отпустили домой. Возвратившись вечером, он передал мне приятную весть: заводоуправление раскошелилось и выдает каждому мобилизованному по десяти рублей.

Для меня это было очень важно, так как ночью, во время сна, меня обобрали, что называется до ниточки, и в кармане не было ни копейки.

Утром с первым трамваем я уехал на завод. В цех меня не пустили, в конторе еще не работали. Я присел у проходной и стал ждать. Меня заметил мастер сталелитейной.

— Вот кстати, а я хотел за тобой посылать на сборный пункт, мне вчера передали, что ты еще там.

— Это насчет десяти рублей? — спросил я.

— Каких там десяти рублей? Дело не в этом. Вчера вечером пришло распоряжение правительства вернуть на завод всех рабочих, которые еще не отправлены на фронт.

Возьми выписку из постановления, сдай ее на сборный пункт и завтра же выходи на работу.

Я взял выписку из распоряжения правительства для себя и для моего товарища и отправился на сборный пункт.

Трамвай шел очень медленно. У меня не хватило терпения, я на ходу соскочил и бегом к месту сборного пункта. Товарища моего там не оказалось. Он был уже отправлен в маршевую роту, которая находилась за проволочным заграждением.

Я бросился туда. Часовой не пускает. Машинально вытаскиваю из кармана распоряжение правительства, тычу часовому в нос и громко кричу:

— Вот!

Не знаю, что подействовало на часового, мой ли крик или бумажка, но он отступил. Я нашел товарища в строю готовой к отправке маршевой роты.

— Выходи скорее, пойдем к начальнику,— сказал я и передал товарищу бумажку с завода. В это время к нам подошел командир маршевой роты. Товарищ протянул ему бумажку. Тот прочитал, вычеркнул его фамилию из списка и кивком головы указал — выходи! — а часовому крикнул:

— Пропустите!..

И вот мы снова на заводе. За время нашего недолгого отсутствия здесь произошли большие перемены. Токарный цех наполнился станками, механосборочный — верстаками, тисками и новыми рабочими, среди них много женщин, подростков и сынки тех, кто мог откупиться от мобилизации. Настроение рабочих-кадровиков было неважное. Нас, партийцев, они встречают вопросительными взглядами; и мне кажется, что в мыслях у них один вопрос: «Как же это так? Еще недавно бастовали, устраивали демонстрации, кричали: «Долой самодержавие!», «Долой войну!», а сегодня делаем снаряды, минные аппараты для подводных лодок?»

С тревогой я вошел в цех, меня окружили товарищи. Я понимал, что волнует их, но открыто говорить было опасно.

В обед меня забросали вопросами.

— Как быть? Ведь завод производит оружие, и получается так, что мы помогаем войне.

— А работать надо так,— отвечаю,— чтобы эту войну превратить в гражданскую, против тех, кто ее затеял. Так нас учит товарищ Ленин. Война не наша, но оружие в наших руках, говорит в своей листовке Петербургский комитет большевиков. Я эту листовку на сборном пункте нашел.

Оглянувшись по сторонам, товарищи придвинулись ко мне поближе. Я достал листовку и начал ее читать. В листовке говорилось о том, что в мире происходят события чрезвычайной важности. Миллионы рабочих, крестьян России, Германии, Франции, Англии, Австрии и других стран оторваны от мирной жизни и поставлены друг против друга с оружием уничтожения в руках. Морями народной крови капиталисты, помещики получают возможность еще больше наживаться, в крови рабочих и крестьян они хотят утопить революционное движение.

— Что же делать?— в глазах каждого один наболевший вопрос.

Началась беседа по душам. Я сказал, что нам надо вести разъяснительную работу среди новых рабочих, особенно среди тех, у кого есть родственники или знакомые в числе мобилизованных солдат, разъяснять, что эта война не наша.

— Все это ты правильно говоришь, вот только законы уж очень строгие издали: за забастовку — военно-полевой суд, за агитацию — тоже не помилуют.

— Ничего, дай срок,— полетят они, полетят и их законы.

Обед кончился, и мы разошлись по своим местам. Несколько дней спустя ко мне подошел паренек с чугунолитейной. Волнуясь, он сказал:

— Хочу уйти с завода. Зачем работать? Аппараты, снаряды делаем. Ими бьют немцев, а они такие же рабочие и крестьяне, как и мы.

Я смотрю на взволнованное лицо парнишки и говорю:

— Ты бросишь, я брошу, а другие?

— А другие пусть как хотят,— слышу в ответ.

— Этак не годится,— говорю,— вот если б все бросили сразу, тогда б другое дело, а что ж ты один? Ну, оставишь завод, а дальше что?

— Поступлю в дворники.

— Куда? — не веря своим ушам, спросил я.

— В дворники, их не мобилизуют, на фронт не попаду.

— А почему не мобилизуют?

— Не знаю.

— Вот то-то и оно, что не знаешь, а знать надо.

Полицейских тоже не мобилизуют, а знаешь почему?

— Знаю. Нас боятся, вот и не мобилизуют. Новеньких наберешь, еще неизвестно, какие будут, а эти давно продались, эти у них свои.

— Правильно, все хорошо понимаешь, ну, а дворники у нас кто? Те же полицейские, только в белых фартуках, а не в полицейской форме. Разве ты не видел, как во время забастовок они закрывают калитки, чтобы рабочий не мог вбежать во двор, когда за ним казаки гонятся и хлещут его нагайкой, и как хватают они нашего брата и вместе с полицейским тащат в участок. Вот поэтому их и не мобилизуют, а ты «в дворники»!

Парень мой просто онемел.

Я вспомнил, что лет десять назад, вот так же, как он ко мне, я подошел к пожилому рабочему, которого очень уважал за хорошую, чистую работу и ласковое обращение с молодежью, и сказал, что хочу уехать за границу.

«Зачем?» — спросил он меня. «А чтоб на военную службу не пойти и в своих не стрелять, когда они бастовать будут».— «Дурак»,— сказал мне рабочий и добавил: «Ты не сердись, это я так, от души, а на военную службу иди да хорошенько изучай то оружие, которое в руках у тебя будет, а чтоб в своих не стрелять, вот ты там солдатам и говори, что не рабочие их враги, а капиталисты да помещики».

Взглянув на парня, я спросил:

— Ты винтовку хорошо знаешь?

— Нет, а что?

— Давай займемся винтовкой, изучим ее части. Потом за пулемет возьмемся. Я на действительной два года пулеметчиком был, первым номером, части и их взаимодействие хорошо знаю.

— А где ж мы пулемет и винтовку возьмем? — спросил оживленно парень.

— Нарисованные купим, вырежем и будем изучать.

— Давай, я и товарищей позову.

— Ну вот и хорошо,— сказал я,— а насчет работы дворником — ты эту дурь из головы выбрось.

О своей затее я сказал товарищам. Кое-кто усомнился.

— Стоит ли? Могут привязаться: как никак, военная учеба.

Но парторганизатор меня поддержал:

— Ничего, дело это хорошее. А если привяжутся, можно сказать, что готовитесь завод от немцев защищать, так как не исключена возможность, что они сюда придут, или сказать, что хотите добровольцами на фронт ехать.

Позже до нас дошли слухи, что и на других заводах есть кружки по военной подготовке рабочих.

Полиция, жандармское управление, охранка в эти дни свирепствовали с особой силой. Они громили партийные организации, вырвали из нашей среды ряд руководящих товарищей. Связь с партийными центрами района и Питера то и дело обрывалась. На заводе «Старый Лесснер» осталось всего несколько человек партийцев, и среди них — Николай Свешников. Он мне часто оказывал помощь, давал хорошие советы. Мы со дня на день ждали ареста, но работу по разъяснению большевистских лозунгов среди рабочих завода не прекращали. Газета «Правда» была закрыта, но сама жизнь давала нам в руки убедительные материалы для агитационно-политической работы.

Приближалась первая годовщина расстрела рабочих Путиловского завода. Петроградский комитет нашей, большевистской партии выпустил посвященную этому собранию листовку, в которой призывал рабочих Питера выйти на улицу и громко, во весь голос, заявить протест против империалистической войны и напомнить своим классовым врагам, что мы не забыли кровавых злодеяний, совершенных ими 4 июля 1914 г. за Нарвской заставой, и что мы чтим светлую память путиловцев, павших в борьбе за свое освобождение. Мы, партийцы, работавшие на заводе «Новый Лесснер», считали своим долгом и своей партийной честью выполнить указания Петроградского комитета и вывести рабочих на улицу, несмотря на драконовские законы военного времени. Меньшевики, во главе с вожаком своим Бройдо, и эсеры всеми силами старались не допустить выступления рабочих.

Накануне 4 июля 1915 г. мы, большевики, выпустили листовку, в которой еще раз напомнили рабочим об их пролетарском долге, и наша работа увенчалась успехом. Из цехов вышло около двух тысяч рабочих. После краткого митинга, устроенного у ворот завода, мы распахнули ворота и с красными знаменами и революционными песнями вышли на Большой Сампсониевский проспект. На нас с остервенением набросилась конная и пешая полиция.

Хотя многие из нас и пострадали, но не полицейские, а мы торжествовали победу. Это было первое массовое выступление рабочих против войны и самодержавия после расстрела путиловцев и начала империалистической войны.

Несколько товарищей были арестованы и среди них — наш активист модельщик Иван Попов. Я встретил его на улице через полтора месяца, и он сообщил мне, что только что вышел из предварилки и что его лишили права жительства в Питере, Москве и еще в нескольких промышленных губернских городах, и он решил перейти на нелегальное положение.

Буржуазия, вступив в союз с самодержавием, закрепляла свои позиции и в ходе войны все больше и больше усиливала свое влияние на государственные дела Российской империи. Она создала свою всероссийскую организацию — Союз земств и городов. Отлично зная, что недовольство рабочего класса непрерывно растет, силы накапливаются и вот-вот смертоносной лавиной прорвутся, чтобы смести существующий строй, буржуазия старалась предупредить эту опасность. Она создает военно-промышленные комитеты, чтобы взять под свое влияние рабочих.

В этих комитетах образуются «рабочие группы». Меньшевики во главе со своими вожаками — Гвоздевым с завода «Эриксон», Бройдо -— с завода «Новый Лесснер» и провокатором Черномазовым — с завода «Старый Лесснер» — с рвением лакеев взялись за организацию выборов рабочих делегатов. Этой кампанией большевики не были захвачены врасплох. Имея твердые позиции в отношении войны и четкие разъяснения В. И. Ленина о том, кто и для чего создает военно-промышленные комитеты, они решительно выступили против лжепатриотического лозунга «Все для войны, все на войну!», за бойкот военно-промышленных комитетов. Но вместе с тем большевики решили использовать кампанию по выборам рабочих представителей в военно-промышленные комитеты, для того чтобы рассказать рабочим и о сущности империалистической войны, и о действительных целях военно-промышленных комитетов, и о позиции большевиков по всем этим вопросам. Для обсуждения вопроса об участии рабочих в военно-промышленном комитете и для выбора делегатов на общегородское собрание, которое из своего состава должно было избрать представителей в рабочую группу военно-промышленного комитета, в большом механическом цехе нашего завода собралось около восьми тысяч рабочих заводов «Старый Лесснер» и «Новый Лесснер».

На трибуне большевик. Рабочие с напряженным вниманием слушают его.

— Товарищи, наше отношение к этой грабительской войне известно. Мы ее не затевали, мы ее и поддерживать не будем. Мы будем бороться против этой войны и против тех, кто ее начал. Нам нечего защищать. Кроме политического бесправия, экономического гнета и эксплуатации, мы ничего не имеем. Капиталисты хотят запрячь нас в свою колесницу, лишить нас политической самостоятельности в революционной борьбе. Не выйдет. В их военно-промышленный комитет мы не пойдем, хотя и не отказываемся послать наших товарищей на общегородское питерское собрание уполномоченных. Они там скажут от имени нас, питерских рабочих, рабочим всей нашей страны свое слово, и мы им дадим наказ бойкотировать созданный буржуазией военно-промышленный комитет.

Со всех сторон раздаются голоса одобрения. Но вот на трибуне меньшевик. Он бьет себя в грудь, клянется в верности рабочему классу, социализму. А дальше — давно известная меньшевистская демагогия о прекращении внутрипартийных распрей, об объединении всех сил в стране для защиты отечества, о «классовом мире».

Началась перепалка. Восьмитысячное море людское всколыхнулось. Администрация завода предлагает приступить к выборам. На трибуну, не дожидаясь разрешения, вскакивает большевик.

— В стране господства капиталистов и помещиков у нас нет отечества. Но оно у нас будет, когда мы свергнем ненавистный нам полицейский строй, свергнем буржуазию, возьмем власть в свои мозолистые руки, и тогда мы грудью встанем на защиту своей родины, и горе тому, кто посмеет на нее напасть. А сейчас нам с буржуазией и меньшевиками не по пути.

На трибуне снова меньшевик, его сменяет эсер, и снова большевик. Уже 12 часов ночи, но никто и не думает уходить. На голосование ставятся два предложения: большевики предлагают выбрать и послать на общегородское собрание своих уполномоченных с наказом изложить там большевистскую точку зрения, а от выборов своих представителей в военно-промышленный комитет отказаться; меньшевистское предложение гласит: пойти на общегородское собрание, на нем избрать своих представителей в рабочую группу военно-промышленного комитета.

Началось голосование, но в цехе больше чем полумрак, и подсчитать голоса невозможно. Меньшевики кричат, что большинство за них. Большевики не уступают. По нашему предложению собрание переносится на завтра.

Меньшевики и администрация завода возмущены.

Мы, большевики, очень довольны. Завтра трибуна опять в нашем распоряжении. Чтобы полиция ночью не изъяла нас, мы не ночуем дома.

На следующий день, в обеденный перерыв, большевики обсудили вопрос о своих действиях на предстоящем собрании рабочих.

У нас имелся очередной номер газеты «Социал-демократ», в котором был опубликован проект резолюции по вопросу о военно-промышленном комитете. Этот проект был написан одним из наших товарищей, и в нем говорилось о том, как большевики смотрят на теперешнюю войну и на военно-промышленные комитеты и, в частности, как на эти вопросы смотрят рабочие «Старого Лесснера» и «Нового Лесснера».

Редакция газеты рекомендовала его всем рабочим России как основу для резолюции при обсуждении на рабочих собраниях вопроса о военно-промышленных комитетах.

Мы хорошо знали содержание опубликованного проекта резолюции и поэтому не читали и не обсуждали его. Нам нужно было посоветоваться о том, как обеспечить его проведение. Это было дело нашей партийной чести, нашего умения не на словах, а на деле повести за собой рабочих.

Одновременно с нами заседали и меньшевики. Они собрались в кабинете директора и вместе с администрацией завода обсуждали вопрос о том, как на общем собрании рабочих провести свою резолюцию.

Вечером вновь собралось восемь тысяч рабочих заводов «Старый Лесснер» и «Новый Лесснер». Выступлений на этом собрании уже не было. Приступили прямо к обсуждению резолюции. Большевики и меньшевики огласили свои резолюции. Эсеры выступили с заявлением, что они будут голосовать за резолюцию меньшевиков, и призывали к тому же всех своих сторонников. Выбрали счетчиков по одинаковому количеству от большевиков и меньшевиков и приступили к голосованию.

После долгих споров при подсчете голосов были объявлены результаты голосования. Большевики получили, правда, незначительное, но все же большинство голосов.

Весть о победе большевиков была встречена криками «ура». Кто-то запел марсельезу, но его не поддержали, и песня оборвалась.

Меньшевики, провалившись на собрании рабочих, рассчитывали добиться своего на общегородском собрании уполномоченных. Но и здесь их постигла неудача. Большинство высказалось против участия рабочих в военно-промышленном комитете. Лишь после того как часть наиболее революционно настроенных и идущих за большевиками рабочих была арестована, меньшевикам удалось повести за собой менее сознательных рабочих и создать в военно-промышленном комитете свою «рабочую группу».

Но это не могло отразиться на развитии революционного рабочего движения. Большевики твердо шли своей дорогой.

Вскоре после общего собрания рабочих мне предложили перейти на работу в меднолитейный. Я согласился.

Мастер и рабочие меднолитейного приняли меня хорошо. Различия в работе в сущности не было никакого, и все пошло своим порядком. Одно было невыносимо и для меня и для всех рабочих цеха — это несметное количество мутно-зеленоватого, сладкого на вкус газа — «зеленки» Цех был низкий, без вентиляции, и газ буквально душил рабочих.

Сколько раз мы вызывали главного инженера завода, директора, жаловались, просили, требовали установить вентиляцию, но все оставалось по-прежнему.

Администрация завода обещала установить вентиляцию. Иногда даже приходили конструкторы, механик, мерили, чертили, но вентиляция так и не появлялась.

— Что делать,— спрашивали друг друга рабочие,— задохнемся.

Большевики предлагали объявить итальянскую забастовку, а меньшевики — послать делегацию к фабричному инспектору с жалобой на бездействие заводской администрации. Прошло предложение меньшевиков. Выбрали меня, меньшевика и от обрубщиков — пожилого беспартийного рабочего.

К инспектору пошли в воскресенье. Около двух часов просидели в приемной. Было ясно: взят расчет на то, что мы не выдержим и уйдем. Но без ответа мы уйти не могли.

Нас ждали рабочие. И мы дождались, что инспектор нас принял. Когда мы вошли в кабинет и уселись, он извинился, но тут же добавил, что сегодня день неприсутственный и что ему тоже нужен отдых, но что он готов нас выслушать и только просит быть краткими. Он выслушал нас, обещал сделать все, что от него зависит, но тут же добавил, что страна переживает тяжелое положение и непосильные требования предпринимателям предъявлять нельзя. Все, мол, должны нести жертву на алтарь отечества.

Меньшевик от хорошего тона и обещаний был на девятом небе. Я же злился на себя за то, что пошел на эту бесплодную беседу.

В понедельник, в обеденный перерыв, мы доложили рабочим о выполнении их поручения. Меньшевик рассказывал, захлебываясь от восторга. Я же сказал рабочим, сколько мы сидели в приемной, как сетовал инспектор, что мы пришли в неприсутственный день, как он призывал нас быть снисходительными к предпринимателям и не предъявлять им «непосильных» требований, так как «все должны нести свою жертву на алтарь отечества».

— Я так понимаю,— сказал ходивший с нами пожилой рабочий,— если бы он служил у нас и мы платили бы ему жалованье, тогда бы конечно. Но он жалованье получает от них, поэтому и ждать от него нечего. Вот и все...

Приблизительно через неделю с утра в цехе начали протирать стекла, подмели пол, вынесли то, что было лишнего.

— Надо ждать фабричного инспектора,— говорили между собою рабочие и не ошиблись.

Вечером, перед окончанием работы, в сопровождении директора и врача в цех вошел инспектор. «Зеленки» сегодня, конечно, не было, воздух относительно был чист и относительно прозрачен.

— Видно, вам, господа, делать нечего: ходите жалуетесь,— сказал инспектор. Но все же он обещал попросить директора поставить над бессемером колпак и через потолок вытянуть трубу на крышу. При этом он еще раз напомнил нам о войне и необходимости жертвы «на алтарь отечества». С этим он и ушел.

— Вот тебе и фабричный инспектор, правильно обрубщик говорит, не мы ему жалованье платим — не нас он и защищает.

Колпак поставили, но лучше не стало. Он только мешал работать варщикам, и его скоро убрали, а дыру заткнули мешками. Так бесславно закончилось наше хождение к инспектору. «Зеленка» победила.

А события шли своим чередом. В промышленности и сельском хозяйстве усиливалась разруха, на фронтах русская армия, руководимая бездарными генералами, терпела поражение за поражением. Среди рабочих пошли слухи, что военный министр Сухомлинов оказался немецким шпионом, что царица, немка по национальности, тоже помогает немцам. Механический цех нашего завода был забит стаканами для снарядов, а на фронте нечем было стрелять. Буржуазия выступила с требованием «ответственного министерства». Меньшевики поддерживали это требование. «Для нас это не выход»,— говорили рабочие.

Действительный выход подсказывали большевики — это вооруженное восстание, революция.