Нужен ли управляющий центр?

Анархизм — нечто большее, чем простой способ действия или чем идеал свободного общества… Он представляет собою, кроме того, философию как природы, так и общества…

П. А. Кропоткин, 1899

Элементы анархизма, одного из древнейших общественно-политических течений, присутствуют еще в учении греческого философа V века до н. э. Зенона Элейского, утверждавшего, что человек должен жить согласно природе, и погибшего в борьбе с тиранией. Они усматриваются и у предтечи христианского мировоззрения Платона, и у философов-киников Древней Греции. Наиболее известен из них Диоген, отказавшийся признать авторитет великого Александра Македонского. Наивысшим благом для человека киники провозглашали духовную свободу и неподчинение власти. Несомненно, анархистами были первые христиане, преследовавшиеся римскими властями. Мотивы анархизма присутствуют в философии Жан Жака Руссо, противопоставлявшего общество природе, разоблачавшего безнравственность государственной власти. Первым попытался изложить анархизм как учение в конце XVIII века английский писатель Уильям Годвин. Затем крупнейшим теоретиком безвластия стал Пьер Жозеф Прудон^[72], первый, кто сам сказал о себе: «Я — анархист». Безусловно отрицавший государство, он отстаивал право на мелкую частную собственность и полагал возможным осуществить социальную революцию мирным путем, Маркс охарактеризовал его как идеолога мелкой буржуазии.

Михаил Бакунин — следующая великая фигура. Политический деятель, философ, социолог, публицист, организатор… В 1860-х годах одна за другой выходили его книги, в которых антигосударственная доктрина противопоставлена всем другим социалистическим учениям, в том числе и марксизму. Разрушение государства он считал главной целью, а в революционном движении не признавал централизма. На этой почве произошел его бескомпромиссный разрыв с Марксом и Генеральным советом Интернационала. Не ограничившись объединением своих сторонников в «Альянсе», он участвовал в организации авантюрных, по сути, бунтов в Лионе и Болонье, окончившихся поражением, а потом, привлеченный бешеной энергией Нечаева, на первых порах поддержал его с идеей вымышленной заговорщической организации «Народная расправа». Довольно скоро Бакунин разочаровался в Нечаеве и между ними произошел разрыв. К концу жизни Бакунин пришел к мысли о чрезвычайной важности нравственных критериев в деятельности революционера и задумал написать свою «Этику». Но жизнь оборвалась на шестьдесят втором году, и он не успел выполнить намеченное. Тем не менее важно, что «апостол анархии» особо выделил значение этической стороны анархизма. И именно с этого момента Бакунина продолжил Кропоткин, основываясь на своих естественно-научных знаниях.

Близкие взгляды на роль естествознания в развитии социальных наук высказывал в своих статьях Афанасий Щапов, несомненно, оказавший влияние на Кропоткина. Считая естествознание стержнем «всех наук социальных», Щапов был убежденным антигосударственником, как и публицисты-народники Василий Берви-Флеровский, Дмитрий Писарев, Николай Шелгунов, в работах которых тоже можно обнаружить мысль о сближении естественных наук с социальными. Их идеи, наряду с бакунинскими, входили в тот идейный багаж, с которым Петр Кропоткин приехал в Швейцарию, чтобы включиться в деятельность анархистского крыла Интернационала. И еще надо сказать о том, что хорошо знакомый с русской историей Кропоткин видел истоки русской анархической традиции в демократии средневековых городов Новгорода и Пскова, в идее Земского собора и, главное, — в крестьянской общине, исчезнувшей в Западной Европе, но еще сохранившейся в России.

Сподвижники и близкие друзья Бакунина приняли Петра Кропоткина в свой круг. Так же как в свое время Бакунина, стали его звать просто по имени — Пьер. Ему это нравилось больше, чем чопорное английское «Prince Kropotkine». Швейцарские бакунинцы быстро поняли, что их русский друг пришел к анархизму своим путем, дополнив бакунизм чем-то глубоко своеобразным. Тогда он пришел к выводу, что «анархизм — нечто большее, чем простой способ действия или чем идеал свободного общества». И эта мысль — «кропоткинский мотив» в анархизме, берущий свой исток от знания и понимания природы…

Вот каким рисует Петра Алексеевича встречавшийся с ним в Швейцарии в конце 1870-х годов известный народоволец Лев Дейч: «…Он был чрезвычайно подвижен, говорил быстро и плавно и с первого раза производил благоприятное впечатление своей простотой, очевидной искренностью и добротой… Кропоткин был всегда завален работой: писал для разных ученых органов, переводил для наших ежемесячных журналов с иностранных языков, которых знал множество. По всесторонности развития он, несомненно, стоял значительно выше всех тогдашних последователей Бакунина, не исключая и Реклю… Решительно все, как русские, так и иностранцы, относились к нему с большим уважением и симпатией и… высоко ценили его серьезное отношение к общественным вопросам, а также необыкновенную его трудоспособность, знание».

В революционной среде Кропоткина знали многие, и не только в Швейцарии. Он съездил на полтора месяца в Испанию, где анархическое движение становилось наиболее массовым. В Мадриде и Барселоне встретился с десятками людей, установил много контактов от имени юрцев. Испанцы надолго запомнили приезд Кропоткина. В гражданской войне 30-х годов XX столетия испанские анархо-коммунисты с его портретами защищали республику от франкистов.

Осенью 1877 года состоялся конгресс Интернационала в бельгийском городе Вервье. Сразу вслед за ним — Международный социалистический конгресс. Он проходил в Генте, другом городе Бельгии, где Кропоткин побывал еще в 1872 году, возвращаясь из Швейцарии в Россию. Теперь он принял участие в обоих собраниях под именем Александра Левашова. В Генте разгорелась борьба федералистов Юры против стремления социал-демократического крыла, которое возглавлял на конгрессе Вильгельм Либкнехт, объединить рабочие организации вокруг одного центра. Хотя юрцев было всего девять человек, им удалось помешать принятию проекта централизованного управления рабочим движением в значительной степени благодаря Кропоткину, избранному секретарем конгресса. Здесь впервые на международном уровне проявились блестящие способности Кропоткина как оратора, сумевшего логикой и страстностью своих выступлений убедить многих в целесообразности сохранения самостоятельности Юрской федерации.

Еще не завершился конгресс, а Петру Алексеевичу пришлось срочно покинуть Гент по настоятельному требованию товарищей-социалистов. Дело в том, что бельгийская полиция каким-то образом узнала, что под именем Левашова скрывается беглый государственный преступник князь Кропоткин. Правда, арестовать его хотели всего лишь за нарушение правил регистрации в гостинице, но стоит попасть в руки полиции, как наверняка всплывет и прежнее дело: Россия потребует выдачи. В этот день друзья даже не пустили его с митинга в гостиницу. Окружив тесной толпой, рабочие привели Кропоткина на квартиру одного социал-демократа, у которого предстояло переночевать — он принял русского анархиста по-братски. А утром поезд уже вез его в Англию, которая, таким образом, вторично спасала его.

Пребывание в Лондоне нужно было использовать с пользой. Кропоткин целые дни проводит в библиотеке Британского музея, изучая имевшиеся там материалы по Великой французской революции, которой он необычайно заинтересовался, желая понять, как начинается революция, проверить свою догадку, что именно достижения естественных наук подтолкнули к бурному развитию революционного процесса и что анархическая тенденция играла во французской революции, как и во всякой другой, важную роль. Эта работа продлится еще не один год. А сейчас он не может долго сидеть на месте, над книгами и рукописями, душа рвется к живому делу.

Петр Алексеевич едет в Париж, где после разгрома Коммуны началось постепенное пробуждение социальной активности рабочих. Ему казалось, что он возвращается в славные времена кружка «чайковцев». Вместе с бакунинцами Жюлем Гедом и Андреа Коста, которые впоследствии перейдут в стан марксистов, он пытается организовать первые социалистические группы. Сначала это были беседы где-нибудь в кафе, где собиралось по пять-шесть рабочих. Затем те шли к своим товарищам, и через несколько дней на митинг приходило несколько десятков, а то и около сотни человек. Не так уж много, но ведь это самое начало… В марте 1878 года на первые «поминки Коммуны» собралось не более двухсот человек. А через два года, когда в Париж вернулись освобожденные по амнистии коммунары, чуть ли не всё население города вышло на улицы их восторженно приветствовать.

Из всех встреч той весной Кропоткину особенно запомнился визит к Ивану Сергеевичу Тургеневу, уже давно жившему во Франции. Тургенев сказал П. Л. Лаврову, что хотел бы отпраздновать по русскому обычаю удачный побег князя-революционера из царской тюрьмы. Это был прием специально ради Кропоткина. Переступить порог квартиры любимого с юности писателя было для него величайшим счастьем. Тургеневские романы «Отцы и дети», «Рудин», «Дворянское гнездо» сильнейшим образом повлияли на формирование политических взглядов и нравственного облика Кропоткина. Он восторгался стилем, художественной стройностью тургеневских произведений, сравнивал их с музыкой Бетховена. Больше всего в творчестве Тургенева Кропоткин ценил необычайную привлекательность женских образов. Вот его признание: «Повесть Тургенева „Накануне“ определила с ранних лет мое отношение к женщине, и если мне выпало редкое счастье найти жену по сердцу и прожить с ней вместе счастливо… этим я обязан Тургеневу».

У Тургенева обсуждались новости из России. «Процесс 193-х» — важнейшая из них. Всеобщее восхищение вызвала речь на суде Ипполита Мышкина^[73], многократно прерывавшаяся председательствующим. Она, кстати, вобрала в себя многое из написанной Кропоткиным программы кружка «чайковцев». Тургенев расспрашивал о Мышкине: «Я хотел бы знать все касающееся его. Вот человек — ни малейшего следа гамлетовщины…» Писатель своим художественным чутьем предчувствовал появление в русской жизни совершенно нового типа интеллигента-революционера и, по-видимому, присматривался к своим собеседникам — Лаврову и Кропоткину. Однажды он предложил им пойти вместе в мастерскую скульптора Марка Антокольского и особенно рекомендовал посмотреть только что завершенную работу «Христос перед народом». Скульптура Кропоткина потрясла: необыкновенная грусть в лице в сочетании с огромной внутренней силой во всей фигуре Христа. Он казался похожим на связанного веревками здорового, крепкого крестьянина.

Антокольский не сразу понял, зачем Тургенев попросил принести лестницу. А тот считал, что революционеру нужно взглянуть на творение гениального скульптора именно сверху. И действительно, с высоты Кропоткин увидел «всю умственную мощь этого Христа, его превосходство над толпой, требовавшей его казни», увидел революционера и очень многое понял для себя, последовав совету Тургенева.

В дальнейшем Кропоткин и Тургенев встречались еще не раз. Однажды во время визита к Тургеневу племянница Кропоткина Е. Н. Половцева сказала, что слышала о сходстве Кропоткина с Базаровым. В своих мемуарах она вспоминала: «— Нет, нет, это совершенно неверно, — ответил Тургенев, — я представляю [его] себе совсем иначе и характеризовал бы его так: „Если бы ему по жребию пришлось совершить террористический акт и он, идя на это, услышал бы по дороге пение соловья, то я уверен, что он непременно бы остановился и…“

— И?.. — я взволнованно ожидала окончания фразы.

„И не знаю… совершил ли бы он террористический акт. Нет, нет у него общего с Базаровым… Его воспитание, внешняя элегантность, ну а главное, нежная, чуткая художественная душа…“»

Той же весной, когда Кропоткин уехал из Парижа снова в Швейцарию, он встретился со своей будущей женой. Это была студентка-биолог Женевского университета Софья Ананьева-Рабинович, приехавшая учиться из далекого сибирского города Томска, где прошли ее детство и юность. Хотя родилась она в 1856 году в Киеве, но отец ее был сослан в Сибирь. В 17 лет Софья ушла из дома и отправилась в Швейцарию учиться — так поступали в то время десятки девушек России, не имевших возможности получить университетское образование на родине. Однажды ей предложили помочь в переводе с испанского одному эмигранту из России. Им оказался Кропоткин. И он сообщил своему другу Полю Робену: «Я встретился в Женеве с одной русской женщиной, молодой, тихой, доброй, с одним из тех удивительных характеров, которые после суровой молодости становятся еще лучше…»

8 октября 1878 года они поженились. С этого времени и до конца его жизни рядом с Петром Алексеевичем всегда будет находиться Софья Григорьевна, его жена. Их брак был заключен в соответствии с принципами нигилистов: без всяких церковных обрядов, на основе полного равноправия. Он мог быть расторгнут или продлен по желанию любой из сторон через каждые три года. Так они договорились. Ему было 36 лет, ей 22. И трехлетний срок был ими повторен 14 раз — прожили они вместе 43 года, хотя с первых же лет этот союз подвергался тяжелым испытаниям. Рядом с ними всегда были друзья — дружили семьями. На протяжении десятилетий сохранялись исключительно теплые отношения с Сергеем Кравчинским и его женой Фанни, с братьями Элизе и Эли Реклю, с семьями Варлама Черкезова, Николая Чайковского, Марии Гольдсмит, Джеймса Гильома, Леонида Шишко и многих других. Невозможно перечислить друзей Кропоткина, искренне любивших этого исключительно обаятельного человека…